Отпусти контроль

      Майское солнце пробивается сквозь неплотно задернутые шторы большой квартиры на окраине Москвы, подсвечивая в воздухе взвесь пылинок. Никита Сарновский, чья жизнь в последние два месяца напоминает бесконечный, изматывающий марафон на выживание, сидит на полу спиной к дивану и бездумно пялится в выключенный экран телевизора.        Переход в новый штаб дался ему тяжело.        Нет, не так даже.        Он дался ему зубодробительно тяжело.        После относительно лояльного режима в некоторых аспектах в Ангелах Плющенко, лед «Хрустального» ощущается настоящей мясорубкой, а сопли и жалобы там настоятельно рекомендуют оставлять за пределами Ледового.        Есть старшие квады — иди и шлифуй приличные заходы и выезды с них. Нет второй оценки — тяни носок под въедливый противный голос хореографа на классике до тех пор, пока не отвалятся ноги.       И Никита тянул, стиснув зубы. И ноги отваливались, а еще руки, спина, пальцы и волосы от корней иногда словно.       Выключенный экран отражает мебель в комнате и абрис его лица, на котором застыло абсолютно непроницаемое выражение.       В свои восемнадцать он выглядит так, словно его написали полупрозрачной акварелью — светлые, выгорающие на солнце до состояния соломы, волосы, полупрозрачные, голубые глаза, светлые брови и ресницы, которые делают его лицо по-детски бесхитростным и наивным. Даже и не скажешь, что силы в нем столько, что она позволяет ему с его высоким ростом выкидывать себя вверх и безукоризненно скручивать четыре оборота в воздухе. В фигурнокатательной тусовке давно отмечают его особую прыгучесть —сложнейшие каскады с акселями и лутцами он может выезжать с закрытыми глазами, пожалуй.        А вот с компонентами по-прежнему беда. «Деревянный», «музыка ему не мешает», «ходит пешком от прыжка к прыжку» — пишут на спортивных форумах эксперты всех мастей.        Никита читает, стискивает зубы, шмыгает носом и встает каждое утро к станку, чувствуя себя плохо гнущейся куклой, особенно когда перед глазами маячит какой-нибудь Мозалев или Колесников, сидящие в гранд плие так невозмутимо, словно они планируют так до самого вечера проторчать.       Но резкая трель домофона вырывает из тревожных мыслей, заставляет вздрогнуть. Сердце, до этого бившееся относительно спокойно, мгновенно исполняет кульбит — Никита понимает кто это, ведь он так ждал.        Он подскакивает с пола, на ходу одергивая объемную серую футболку, подходит к зеркалу в прихожей, нервно  запускает пятерню в свои светлые вихры, тихо выдыхает себе что-то вроде: «Успокойся, придурок», и нажимает кнопку домофона.       — Доставка контрабанды для жертв жестокого обращения в спорте, — раздается из динамика знакомый, насмешливый, чуть хрипловатый и картавый голос.        Никита невольно расплывается в совершенно кретинской улыбке.       — Не заказывали ничего. Но этаж пятый, если тебе вдруг отшибло память в поезде.       Спустя две минуты входная дверь распахивается, впуская в прихожую Питер, весну и персональную катастрофу Никиты.        Коля Угожаев вваливается в квартиру вместе с большим спортивным рюкзаком и огромным пакетом из крафтовой бумаги, из которого неприлично совершенно пахнет жареным мясом и картошкой фри. Коля же даже после дороги выглядит так, словно сошел с обложки корейского журнала мод, хотя сам за такое сравнение наверняка долго и грязно ругался бы.        Он до смешного полная противоположность Никиты — у него бледная, холодного оттенка кожа, темные, вечно растрепанные волосы, падающие на глаза, пронзительный, темно-карий взгляд и эти его пухлые губы, из-за которых в комментариях под его прокатами девочки-подростки устраивают истерики.        Коля изящный, гибкий и слышит музыку. Ему ещё не хватает взрослой матерости, но у него уже есть медали взрослых этапов, а ещё хорошие линии, сложные образы в программах и репутация одного из самых перспективных одиночников страны.       А ещё Коля красивый. И приколачивает этим каждый раз совершенно беспощадно — вот и сейчас, окидывая Никиту каким-то жарким взглядом, вынуждает его сердце пропустить пару ударов.       — Не́кит, ты что, отощал? — вместо приветствия выдает Коля, сгружая рюкзак на пол и критически оглядывая друга с ног до головы. — В новом штабе все-таки отбирают еду? Если тебя поставить на фоне белой стены, ты исчезнешь.        — И тебе привет, сомнительная северная интеллигенция, — хмыкает Никита, запирая дверь и изо всех сил стараясь не пялиться на то, как Коля стягивает с себя легкую джинсовку, оставаясь в обтягивающей черной футболке, подчеркивающей идеальную осанку. — Да конечно, у нас тут, знаешь ли, за лишние сто грамм веса расстрел на месте. Я уже мертв семь раз.         Коля изящно приподнимает бровь и фыркает.       — Расслабься, сезон окончен. Впереди отпуск, — он по-хозяйски проходит на кухню, шурша пакетом. — Я поэтому притащил нам смерть от холестерина. И энергетики. Если твои новые тренеры узнают, меня предадут анафеме.        Никита идет следом, прислоняется плечом к косяку и с замиранием сердца смотрит, как Коля вытаскивает из пакета две большие коробки, пятна на которых обещают сочные бургеры, картошку фри и ледяные банки «Монстра».        Их дружба началась пару лет назад, где-то между юниорскими стартами, и как-то незаметно переросла в крепкую пацанскую привязанность. Им было комфортно вместе. Они рубились в приставку по сети, обсуждали футбольные матчи, скидывали друг другу идиотские мемы, ныли на тренировки и на фигурку в целом, сплетничали и болтали обо всем.        Проблема заключалась лишь в том, что где-то полгода назад для Никиты эта дружба стала какой-то мучительной.        Он сам не понимает, как это произошло, не может отследить первые крупицы грядущей катастрофы, хоть и пытался.       Просто в какой-то момент он начал слишком долго залипать на Колины кружочки, которые он ему скидывал. Больше обычного начал обращать внимание на то, как красиво двигаются его руки, когда мельком подмечал видео с его тренировок. Начал до потных ладоней волноваться, когда они оставались вдвоем. Начал вообще слишком много думать о нем.        Для него, парня с совершенно порой бесхитростным лицом и эмоциями, написанными словно на лбу крупным шрифтом, скрывать это стало настоящим испытанием на прочность.       А теперь этот ходячий соблазн с пухлыми губами приехал к нему в гости на пару дней перед всеми их отпусками и началом сборов порознь.       — Ну, чего застыл? Надо их уничтожить, пока не остыли окончательно, — Коля красноречиво указывает на бургеры и плюхается на стул, ловко открывая банку с энергетиком — соблазнительный пшик заполняет кухню, — и с наслаждением впивается в свой бургер. — Ммм, божественно. Дмитрий Владимирович за такую порцайку бы высказал, но блаженн тот, кто не ведает.       — А Даниил Маркович заставил бы катать произвольную без музыки десять раз подряд, — усмехается Никита, присаживаясь напротив. Он тоже берет бургер, но даже несмотря на соблазнительный запах, кусок в горло не лезет как-то.       Он смотрит, как Коля ест — не сдерживаясь, с аппетитом, откусывает большие куски. Смотрит на то, как двигается его кадык на бледной шее, когда он делает глоток из банки. Как он облизывает испачканный в соусе палец и вытирает губы, как усмехается, понимая, что это бесполезно. И у Никиты совершенно иррационально внутри всё стягивается в тугой, горячий узел, а по спине пробегает стайка предательских колючих мурашек.       — Так как тебе вообще у Этери? — спрашивает Коля с набитым ртом, не замечая состояния друга (или делая вид, что не замечает), откидывается на спинку стула. Темные глаза напротив впериваются цепко и внимательно. — Реально так жестко, как рассказывают?       — Да пойдет, но сначала я мрачно прихуел, — честно признается Никита, закидывая в рот картошку фри. — Я первые две недели думал, что сдохну ещё даже и не успею доползти до льда, на хорео. У них там какой-то культ идеальной выучки. А это только классика. А ещё джаз, а ещё… ай, да короче.       Коля сочувственно морщится и делает какой-то совершенно неприличный глоток газированного напитка, продолжая чавкать. Никита понимает, что его это даже и не бесит, хотя помнил, как отучал от этого младшую сестру ещё давно.       — Ну, объективно, это надо. Нам вон Морошкин как притащит кого-нибудь, так мы все потом имеем бледный вид, — мягче, без поддевки произносит Коля, совершенно бесстыдно и с влажным звуком облизывая пальцы от соли. — Прыжки у тебя звериные. Твой триксель — это вообще что-то за гранью, я так не умею. Ты точно влепишь еще оборот однажды. Но между элементами ты реально иногда выглядишь так, словно ищешь мелочь на льду.        — Спасибо, ты как всегда точен, — Никита давит смешок и притворно закатывает глаза, но обиды нет и ни капельки. От Коли он готов слушать любую критику — он честный, не лебезит и при этом желает добра, когда дело касается серьезных вещей. — Читал комменты в паблике, там пишут, что мне уже ниче не поможет.        — Господи, да шли всех в известном направлении и даже не читай херню всякую, — Коля хмурится, машет руками от возмущения, едва не опрокинув банку. — Они коньки только по телеку видели. Ты зажатый не потому, что не умеешь чувствовать музыку или чего-то не умеешь, ты просто не можешь себя отпустить. Прыжки свои высчитываешь, думаешь о постороннем, спешишь. А надо расслабиться, но при этом быть точнее.       Никита криво усмехается, глядя на Колины руки, лежащие на столе — его пальцы тонкие, изящные, не портит даже то, что они блестят от масла и соуса.       «Отпускать контроль, — думает Никита, жуя и почти не чувствуя вкуса, при этом. — Если бы ты знал, как я сейчас держу контроль, чтобы не перегнуться через этот чертов стол и не натворить какой-нибудь дичи, ты бы мне десятки за компы поставил авансом».       — Ладно, хватит о родном и любимом, меня от него уже блевать тянет, — Никита резко поднимается, выбрасывая смятую упаковку от бургера в мусорку. — Погнали в «Фифу»? Я жажду мести за тот позорный проигрыш на прошлой неделе.        — О, май свит саммер чайлд, — Коля хищно улыбается, вытирая губы, и улыбка эта тонко режет Никиту по нервам. — Готовься просить пощады.       Они перебираются в комнату Никиты, заваливаются прямо на широкий диван. Никита всучивает Коле геймпад, запускает консоль.        Расстояние между ними на диване от силы сантиметров двадцать. Для нормальных друзей — обычная дистанция. Для Никиты сейчас  — зона радиационного поражения почти что. От Коли пахнет чем-то свежим, дорогим, с нотками цитруса и мяты, а ещё — солью, фритюром и сладкой химозиной, потому что он продолжает всасывать в себя энергетик через трубочку. И запах этот въедается Никите в легкие и в кожу словно, мешая сосредоточиться на пиксельных футболистах, бегающих по экрану.       Первый матч Никита продувает всухую. Он слишком часто отвлекается на то, как Коля смеется, запрокидывая голову, как он забавно прикусывает нижнюю губу, когда напряженно ведет мяч к воротам, как его бедро почти касается колена Никиты.       — Сарновский, ну ты играешь так же, как катаешь дорожку, блин, — ржет Коля, с азартом забивая уже третий гол. — Ты вообще где витаешь?        — Я даю тебе фору, ты же гость, — огрызается Никита, пытаясь унять предательскую дрожь в руках, слишком сильно сжимая пластик геймпада. — Сейчас я тебе устрою.        Второй матч выходит жестче. Они уже орут друг на друга, пихаются локтями, матерятся сквозь зубы, то и дело срываясь на нестройный заливистый гогот, Коля фыркает и вытирает слюни даже от какой-то особенной прыти. Напряжение Никиты немного спадает, выплеснувшись в игровой азарт.        В какой-то момент, после спорного пенальти, Коля возмущенно взмахивает  руками и, потеряв равновесие, заваливается вбок, ударившись плечом о плечо Никиты.        И не отстраняется. А наоборот, ерзает рядом как-то почти по-кошачьи, словно устраиваясь.        Остается сидеть так, привалившись к нему теплым, твердым боком, но все еще смотрит типо увлеченно в экран.        Никита в моменте забывает, как дышать.       Игровой счет, геймпад, телевизор — всё это мгновенно перестает существовать словно. Весь фокус сужается  до этой точки соприкосновения их тел — жар Колиного плеча проникает сквозь тонкую ткань футболки, обжигая кожу. Никита ощущает, как бешено колотится его собственное сердце, и в панике думает: «Только бы он ничего не почувствовал. Только бы он ничего не услышал».        — Слушай, — вдруг тихо произносит Коля, все еще не отрывая взгляда от экрана, где игроки продолжают ждать розыгрыша мяча. Вся его ирония и издевка из голоса куда-то испаряется. — Ты как вообще… справляешься? Морально. Тяжело всё-таки, в один момент раз — и все. И поменять все.       Никита судорожно сглатывает. Голос звучит хрипло, словно он сорвал связки.       — Нормально. Привыкаю. Деваться некуда, если хочу куда-то попасть, когда нас разбанят. Да и там уже совсем дурдом начался… Софа… короче, так будет всем лучше.       Коля поворачивает голову — и лицо его теперь совсем близко. Настолько, что Никита вполне себе может разглядеть каждую темную ресницу, каждую бледноватую веснушку на точеном носу и трещинку на чуть обветренных губах.        — Ты слишком много на себя берешь, Некит, — мягко говорит Коля, и в его голосе слышится вдруг такая неприкрытая нежность, что у Никиты внутри всё обрывается и летит стремительно вниз. — Ты хороший. Правда. У тебя потенциал. Просто… не позволяй сломать тебя, хорошо? Ты не просто робот для прыжков, ты человек и личность.       Коля протягивает руку и — совершенно буднично, по-дружески словно, — лохматит и без того растрепанные светлые волосы Никиты. Его пальцы на секунду задерживаются на затылке, Никита чувствует, что они чуть прохладные, но, отчего-то — все равно согревающие.       Никиту прошибает током словно — он сидит напряженный, как струна, не в силах ни отстраниться, ни пошевелиться. Вся его привычная маскировка «своего в доску парня», дурашливого и беззаботного дружка трещит по швам.        Коля, замечая его оцепенение, вдруг замирает. Его рука медленно опускается. Темные глаза скользят по лицу Никиты — он практически физически ощущает на своей коже этот его тягучий, расплавленный взгляд.       В комнате повисает тяжелая, густая тишина, нарушаемая только тихой фоновой музыкой из меню «Фифы».       Никита знает, что Коля, вообще-то, вдумчивый и проницательный. Он всегда умел читать между строк в судейских протоколах, умел чувствовать настроение зала, считывать непроговариваемые эмоции парней в раздевалке. И сейчас, глядя на абсолютно прозрачного, застывшего Никиту, он, видимо, тоже что-то понимает.       Взгляд Коли неуловимо меняется — дружеская насмешка испаряется, словно капли воды с раскаленного асфальта. Он изучает словно Никиту, и тот уже не может понять, где именно широкие зрачки в глазах Коли слились с темной радужкой.       Коля же вовсе и не спешит отодвигаться. Наоборот. Чуть наклоняется вперед, сокращая расстояние между ними до каких-то жалких миллиметров. Никита чувствует на своей щеке его сладковатое от газировки, горячее дыхание.        — Некит… — голос Коли вздрагивает, понизившись до хриплого шепота. — Ты чего так… дышишь?        — Я… — Никита пытается сглотнуть, но в горло словно особо колючего песка засыпали. Он чувствует, как предательски кончики ушей пылают огнем, как румянец спускается со скул уже куда-то на шею. — Я не…       Он не успевает договорить. Потому что друг его, этот невыносимый, красивый, уверенный в себе Коля, вдруг делает то, чего Никита не мог представить даже в самых смелых, запретных снах.        Коля медленно, словно боясь спугнуть его, поднимает ладонь, косается кончиками пальцев подбородка Никиты и, прикрыв глаза, прижимается своими пухлыми губами к его губам.        Легкое, пробное, невесомое касание.        Такое осторожное. Словно Коля проверяет Никиту, как обычно проверяет лезвиями новый лед на новой незнакомой арене, чтобы не расшибиться слету.        У Никиты в голове те самые обезьянки уже не в тарелки бьют, а в набат почти что, и он теряет связь с реальностью.        Геймпад бесшумно вываливается из его ослабевших пальцев куда-то ему на колени. Все мысли, страхи, комплексы и весь такой ещё пока сложный  Хрустальный и вся его новая жизнь — всё это сгорает дотла в одну секунду.        Он неловко, порывисто подается вперед, цепляясь обеими руками за плечи Коли, сминает пальцами гладкую эластичную ткань его спортивной футболки, и отвечает на поцелуй. Не слишком умело, должно быть — скорее сбито, отчаянно, но так, словно от этого зависит вся его жизнь и вся карьера.        Коля тихо выдыхает ему в губы, подается навстречу, обхватывая Никиту за шею. Его поцелуй становится глубже, увереннее. Он сминает губы Никиты и скользит по ним кончиком мягкого языка, заставляя его приоткрыть рот.        Никита тонет — во вкусе энергетика, смешанного с какой-то другой сладостью, в Колином запахе, ощущает жар чужого тела, зарывается пальцами в гладкие волосы на его затылке, притягивает его ближе, еще ближе, пока между ними не остается ни миллиметра свободного пространства. Его мелко колотит, он чувствует испарину на спине, словно у него температура поднимается.        Когда же они наконец отрываются друг от друга, оба тяжело и загнанно дышат.        Никита смотрит на Колю безумными, ошалевшими глазами, впитывая его такой изменившийся внешний вид — у него как-то совершенно порочно алеют губы, волосы, до этого находившиеся в порядке, торчат в разные стороны, а во взгляде плещется что-то абсолютно дикое, что-то, чего Никита раньше в своем друге и не видел даже.       — Ничего тебе не поможет, говоришь? — хрипло, с какой-то новой, незнакомой интонацией усмехается Коля, облизнув губы. Его рука всё еще лежит горячо и влажно на шее Никиты, большой палец нервно поглаживает пульсирующую венку. — Те эксперты с форума полные идиоты, Сарновский. Все ты чувствуешь, и отпускать себя точно умеешь.       Никита издает нервный, судорожный смешок, утыкаясь лбом в плечо Коли, чувствуя, как его бьет крупная дрожь от переизбытка адреналина.        — Ты… ты специально приехал, да? — бормочет  он в его футболку. — Мучить меня.       Коля мягко обнимает его, прижимая к себе, и Никита чувствует его горячий выдох куда-то себе в макушку.       — Я приехал, потому что кто-то должен был спасать тебя от уныния, — тихо, со скрытой улыбкой в голосе отвечает  Коля. — И потому что ты, придурок, слишком громко думаешь, когда мы остаемся вдвоем. Я ждал, пока ты сам решишься. Не дождался.       Никита закрывает глаза, чувствуя, как сердце хоть пока и не возвращается к нормальному ритму, но теперь оно бьется не от страха, а от чего-то оглушительного и предвкушающего.       Он всё еще прячет пылающее лицо в изгибе Колиной шеи, судорожно сжимая пальцами его футболку, боится словно, что если отпустит — всё это окажется лишь жестокой галлюцинацией, вызванной переутомлением и энергетиками. Но Коля здесь, с ним — абсолютно реальный, горячий и сладко пахнущий, и рука его продолжает  поглаживать Никиту по спине, помогая ему словно примириться с реальностью.        — Эй, — голос Коли звучит хрипло и теперь уже с явной, дразнящей усмешкой, а его губы легко касаются уха Никиты. — Ты собираешься там прятаться до контрольных прокатов? Если ты думаешь, что так легко отделаешься, то нет.       Никита резко вскидывает голову. Он точно не хочет легко отделываться.       Вся его природная неловкость, вся эта зажатость на льду, за которую его так нещадно распинали, вдруг испаряется и уступает место чему-то первобытному, голодному и отчаянному.        — Заткнись, Боже, прошу, — сдавленно выдыхает Никита и, не дав Коле ответить, уже сам впивается в его губы.        Если первый поцелуй ощущался как что-то легкое и испытывающее словно, то этот мгновенно превращается в пожар. В нем больше нет осторожности и одной только Колиной инициативы — в этот раз Никита целует жадно и с какой-то исступленной потребностью наверстать будто всё упущенное время. Он с наслаждением сминает теплые, податливые губы Коли своими, заставляет его приоткрыть рот, сплетается с его языком своим так глубоко и горячо, что у обоих перехватывает дыхание.        Коля тихо, довольно стонет ему в рот, подается всем телом навстречу. Под натиском Никиты он теряет равновесие, и они вдвоем заваливаются на спинку широкого дивана. Геймпад, который у Никиты все еще был на коленях, с треском летит на пол, но это уже никого не волнует. На экране телевизора пиксельные футболисты продолжают бессмысленно пинать мяч, но в реальности существует только сбитое, тяжелое дыхание, жар чужой кожи и этот сводящий с ума вкус и собственный бьющий по вискам адреналин.       Спортивная выдержка Никиты летит ко всем чертям, его ладони собственнически скользят по Колиной талии, прижимая его к себе вплотную. Коля отвечает с не меньшей жадностью — зарывается пальцами в уже порядком  отросшие вихры Никиты, безжалостно их путая, оттягивает, заставляя того запрокидывать голову.       — Господи, Сарновский… — прерывисто выдыхает Коля, отрываясь от его губ, чтобы просто сделать глоток воздуха. Его глаза блестят, грудь тяжело вздымалась. — Не ожидал даже. Но мне пиздец как нравится.       — Я только… разогреваюсь, — хрипит Никита, чувствуя, как у него уже натуральным образом кружится голова от недостатка кислорода и переизбытка горячих чувств.       Коля хищно, многообещающе усмехается. Его взгляд темнеет еще сильнее, приобретая абсолютно нечитаемое, опасное выражение.  Он не возвращается к губам Никиты, вместо этого прижимается ртом к его пульсирующей жилке на шее. Никита судорожно, со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и выгибает поясницу, инстинктивно подставляясь под горячие, мокрые и такие грязноватые в своей несдержанности поцелуи.        Коля двигается медленно, но неотвратимо.        Он прокладывает дорожку жадных прикосновений языком по линии челюсти, спускается к кадыку, слегка прикусив нежную кожу рядом, отчего с губ Никиты срывается что-то между тонким всхлипом и несдержанным стоном. Руки Коли, изящные, на которые Никита так любит залипать, безжалостно комкают домашнюю футболку, задирая ее вверх, обнажают плоский, сухой, напряженный живот.         — Коль… — голос Никиты срывается, когда прохладные пальцы пробуют ребра наощупь, а потом резво спускаются к напряженному прессу. Он действительно  подсушился, и теперь под этой светлой кожей четче проступают литые мышцы профессионального спортсмена, которые сейчас сокращаются от каждого прикосновения.        — Тише, Некит, — бормочет Коля, и его губы спускаются на ключицы Никиты. Контраст завораживает: темная, почти черная макушка Коли на фоне румяной светлой кожи. — Я просто проверяю, не заморили ли тебя голодом в твоем новом штабе. Одни мышцы прямо, надо же…        Никита фыркает и цепляется обеими руками за плечи Коли, чувствуя, как комната вокруг начинает медленно плыть. Его тело, которое он привык использовать как машину для исполнения четверных прыжков, которое он, вообще-то, всегда ощущал до последней связки, сейчас кажется ему абсолютно чужим. Оно реагирует на Колю так, словно по умолчанию было создано исключительно для этих прикосновений. Электрические разряды прошивают Никиту от шеи до самых кончиков пальцев ног.        А Коля, без труда считывая его состояние, продолжает свое методичное, сводящее с ума снижение.        Его губы оставляют ключицы, скользнув ниже, на грудь. Он оставляет горячие влажные следы, иногда легко прикусывая кожу, заставляя Никиту метаться на диванных подушках. Футболка Никиты оказывается задранной до самых подмышек, совершенно не спасая положение.        — Дед за… нарушение целостности костюма, — пытается сыронизировать Никита сквозь сбивчивое дыхание, чтобы хоть как-то уцепиться за остатки ускользающего разума, пока губы бесстыдно Коли обжигают его живот, опускаясь всё ниже.        — Я согласен на любые штрафные баллы, — глухо отзывается Коля, не прерывая своего занятия. Его дыхание щекочет кожу Никиты прямо над резинкой спортивных штанов.        Когда же пальцы Коли уверенно оттягивают пояс его джоггеров, а губы его касаются чувствительной линии треугольного выреза мышц внизу живота, Никита вздрагивает. Сердце будто падает куда-то в район желудка и начинает биться там в поистине паническом, сумасшедшем ритме.       Он, парень, который никогда в жизни не позволял себе даже думать о том, что всё это может зайти так далеко, сейчас лежит на собственном диване, раскинув руки, и плавится под губами своего лучшего друга.        Коля останавливается на секунду, чувствуя словно его смятение.       Он поднимает голову, Никита жадно всматривается сквозь пелену горячего возбуждения — в его темные, блестящие от возбуждения глаза, подмечает растрепанные волосы, покрасневшие, влажные губы.       Такой Колин взгляд ощущается  настолько интимным, настолько полным нежности и одновременного, жгучего желания, что с губ Никиты самый настоящий тихий стон срывается.       — Некит? — тихо, с неожиданной мягкостью спрашивает Коля, заглядывая ему в глаза, словно спрашивая беззвучно разрешения. — Ты со мной?        Никита судорожно сглатывает вставший в горле ком. Он смотрит на парня, в которого был безнадежно, болезненно влюблен последние полгода, и понимает, что прямо сейчас лед под его ногами окончательно трескается и плавится. И, по-честному, он только рад этому.       Он протягивает дрожащую руку, зарывается пальцами в темные волосы Коли и с уверенностью, в которой читалась полная капитуляция, слегка тянет его на себя.         — Не останавливайся, придурок, — сорванным, умоляющим шепотом выдыхает Никита, прикрывая свои прозрачные, как весенний лед, глаза. — Просто… не смей останавливаться.        Коля хищно улыбается, и в следующее мгновение резинка спортивных штанов Никиты скользит вниз, окончательно стирая грань между дружбой и тем безумием, в которое они оба с готовностью падают.       Резинка спортивных штанов, а вслед за ней и белье, одним плавным, не терпящим возражений движением скользят вниз, оседая где-то на уровне коленей Никиты.        Прохладный воздух квартиры на долю секунды остужает разгоряченную кожу, но этот микроскопический момент передышки тут же сменяется обжигающим, влажным жаром.        Коля не медлит и не робеет  — принимает словно отчаянную просьбу Никиты как зеленый свет, как стартовый сигнал, после которого пути назад уже совсем ну никак не существует просто.       Никита судорожно втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, и его спина инстинктивно выгибается дугой, отрываясь от диванных подушек. Его пальцы, до этого просто путавшиеся в темных волосах Коли, теперь безжалостно сжимаются на его затылке.        Происходящее дальше полностью уничтожает все логические цепочки, выжигает все нейронные связи в голове.        Он полгода пялился на эти губы. Полгода смотрел Колины интервью, зависал на его кружочках в телеге, разглядывая, как тут прикусывает эту свою пухлую нижнюю губу, когда задумывается. Никита малодушно фантазировал о них до боли в стиснутых челюстях, до бессонницы, но реальность же оказывается в тысячу раз разрушительнее любых горячих фантазий.        Сейчас Никита на собственной, дрожащей от напряжения шкуре убеждается — эти губы и вправду умеют всё.        Коля не просто берет его нахрапом, он уверенно все больше и больше заставляет его терять последние крупицы адекватности. Его рот невероятно горячий, язык — наглый и дразнящий, а мягкие губы то и дело скользят с такой невыносимой, обволакивающей нежностью, что у Никиты перед глазами начинают вспыхивать белые искры.        — Блять, Коль… — хрипло, почти неузнаваемо выдыхает Никита, откидывая голову назад. Его волосы разметались по темной обивке дивана, кадык дергается от частых, тяжелых сглатываний.        Он пытается скосить глаза вниз — зрелище предстает абсолютно порнографическое в своей соблазнительной откровенности и бьющее прямо точно по оголенным, взвинченным нервам.        Темная, взъерошенная макушка Коли между его разведенных бедер. Контраст бледной кожи Никиты и темных ресниц Коли, которые подрагивают на его щеках, когда он втягивает его член глубже, сводит с ума где-то и сбивчивыми, но совершенно яркими касаниями.        Коля, услышав его сдавленный стон, на секунду отстраняется, его губы влажно блестят в полумраке комнаты, а во взгляде, устремленном на него снизу вверх, читается такое темное, собственническое торжество, что у Никиты перехватывает дыхание и в солнечном сплетении будто что-то особенно острое и теплое взрывается.        — Что такое? — бархатисто, с явной издевкой мягко и мурлычаще выдыхает Коля, большим пальцем одной руки поглаживая пульсирующую вену на внутренней стороне бедра Никиты, другой же продолжает интенсивную, поступательную ласку. — Твой хваленый вестибулярный аппарат не справляется с нагрузкой? Так считай это дополнительной тренировкой… на выносливость.       И, не дав Никите возможности ответить на эту наглую провокацию, хищно усмехается и снова вбирает его в рот, на этот раз гораздо жестче и глубже.        Никита теряет совсем-совсем связь с реальностью. «Деревянный» мальчик, которого обвиняли в отсутствии гибкости и пластики, сейчас извивался под Колей так, словно у него вообще не осталось костей и мышечных зажимов ещё вдобавок. Каждое движение влажного языка, каждое легкое, дразнящее прикосновение пухлых губ посылают по его нервной системе разряды тока такой мощности, что пальцы на ногах поджимаются в болезненной, сладкой судороге, а мышцы пресса и бедер напрягаются так, словно он на какой-то изощренной силовой.        Он ничего не может контролировать — ни руки свои, которые то бессознательно сжимают плечи Коли, то снова зарываются в его волосы, направляя, умоляя о большем, ни голос свой, который срывается все больше и больше на какие-то постыдные, высокие всхлипы.        Его тело, привыкшее выдавать взрывную энергию за доли секунды, сейчас концентрирует всю эту энергию внизу живота, скручивая ее в тугую, раскаленную пружину.        Коля, очевидно, чувствует это, проницательный во всем, идеально считывает все сигналы. Он ускоряет темп, держа ритм, подключает язык, с беспощадной, жадной эффективностью, выбивая из Никиты последние крохи самообладания. Обхватывает бедра Никиты пальцами сильнее, жестко фиксируя его на месте, не давая сбежать от этой лавины ощущений.       Никита вскрикивает, когда Коля задевает особенно чувствительное место. Это уже и не стон даже — почти чистая мольба. В глазах его копится влага от абсолютного перегруза. — Пожалуйста… я больше не могу, не могу…       — Давай, отпусти, Никит… отпусти контроль, — прямо в него выдыхает Коля, а потом возвращается, усиливая нажим с отчаянной страстью, словно сам питается его реакциями.        Никита преданно слушается друга. Никита отпускает.       Пружина внутри лопается с оглушительным звоном.        Он давится раскалившимся словно воздухом, его тело дергается вверх в судороге, замирает в прогибе. Слепящая, горячая волна разрядки накрывает его с головой, выжигая весь кислород из легких. Никита с силой цепляется в диванную обивку, его рот открывается в беззвучном крике, а перед глазами расцветают и гаснут цветные пятна. Ему кажется, что он падает с огромной высоты, но вместо ожидаемого жесткого и болезненного падало о твёрдый лёд его ловит что-то невероятно горячее и мягкое.        Продолжает дрожать крупной, неконтролируемой дрожью еще несколько минут, не в силах даже открыть глаза. Грудь тяжело, с присвистом вздымается, капля пота бежит по виску и попадает в ухо.       Он словно весь выжат досуха.        Коля медленно отстраняется и явно не торопится никуда уходить. Он плавно и медленно, по-кошачьи переползает выше, нависая над распластанным, обессилившим Никитой. Его собственное дыхание тяжелое и прерывистое, темные тонкие пряди липнут ко лбу, а карие глаза кажутся глухими и почти черными.        Никита с трудом разлепляет веки, фокусируя на нем свой совершенно ошалевший взгляд.        — Живой? — хрипло спрашивает Коля, и на его влажных, покрасневших губах опять играет та самая, фирменная, немного самодовольная полуулыбка, от которой у многих подкашиваются ноги.        Вместо ответа Никита вдруг тянется вверх, у него подрагивают руки, но он обхватывает Колю за шею уверенно, притягивает к себе и целует. Он не стал вытирать Колины губы перед этим, ему абсолютно плевать на всё, кроме того, что этот парень только что подарил ему лучшую перезагрузку в его жизни. Он целует Колю жадно и грязно, чувствовать на его губах свой собственный вкус странно, но, определенно, это как-то особенно будоражит.       Коля отвечает мгновенно, наваливаясь на него всем весом, прижимает его к дивану, сплетаясь с ним в глубоком, медленном, ленивом поцелуе.        — Знаешь, — шепчет Никита ему куда-то в угол челюсти, когда они наконец немного отстраняются друг от друга. Его голос всё еще дрожит, но в нем появляются уже совсем другие ноты — сытые, спокойные, глубокие. — Я забираю свои слова назад.        — Это какие ещё? — Коля переносит вес на предплечья, как-то особенно трогательно убирает прилипшие волосы со лба Никиты.  — Насчет того, что ты питерская интеллигенция, — Никита слабо, пьяно усмехается, поглаживая большим пальцем Колину скулу. — То, что ты сейчас вытворял своими губами, вообще ни черта не интеллигентно, Коленька. Это абсолютно бесстыдно и бессовестно.        Он тихо и хрипло смеётся, и этот звук вибрацией отдается в тело Никиты, а потом наклоняется и трется кончиком носа о щеку Никиты — так по-кошачьи, так контрастно с предыдущей, выжигающей все страстью.        — Привыкай, Сарновский, — мурлычет Коля, и в его голосе звучит недвусмысленное, волнующее обещание, а потом усмехается совершенно нагло: — А вообще, ты меня не меряй этими аристократическими мерками, или ты забыл, откуда я? У нас в Сибири все быстро и жарко — а то замерзнешь ещё.       Никита смеётся обреченно, растирает себе лицо ладонями, приводя себя немного в рассудок и обнимает Колю крепче.       Понимает, что с ним он точно не замерзнет, и даже их привычный лёд не успеет внести свои безжалостные коррективы.