Ты молчишь, я молчу

Киса был ярким, громким, общительным — душой компании, если коротко. Самая обычная социальная роль, вызывающая шквал реакции со стороны: как негативной, завистливой, так и положительной — в форме уважения и неослепляющего восхищения. Киса на нее плевал, как и на всех вообще. Обменяться парой фраз без особого энтузиазма он мог без проблем, максимум — шесть раз. Хлопнуть перед парами в дружественном жесте по плечу — двенадцать. Искренне улыбнуться где-то три: Меленину, потому что он лучший друг, заслужил; Ритке, потому что она смешная и не бесит, не жалко; Боре, потому что... Блять, Боря. Это щепетильная тема. Сокровенный секрет. Незабываемая дрочка под одеялом. И еще парочка сравнений, которые Киса не помнит. Потому что Борю Хенкина ни с чем нельзя сравнивать — он достоин большего. Его в этом заведении, так же как и Ваню Кислова, знали, уважали, но меньше ценили за то, что он не вел себя как шут. Хенкин держался особнячком, говорил четко и ровно, когда его спрашивали, и на улыбки не тратился — это ведь не входило в его обязанности покладистого студента. У него социальная роль — прилежный ученик, порядочный сын и милый брат. Может, еще заботливый парень, но Киса не думает об этом, потому что не хочет Борю никому отдавать. Он такой один. И до сих пор не его. С чем невероятно тяжело смириться, если честно. Видеть его чаще, чем Марию Анатольевну, преподавательницу по психодиагностике, и не иметь возможности сказать дурацкое «Привет». Они не избегали друг друга, потому что не были в ссоре. Они не игнорировали друг друга, потому что не случилось между ними чего-нибудь конфузного. Все, что было поручено сделать вместе, делали беспрекословно. Но дальше дежурных ответов не уходили. Киса — потому что боялся, а Боря — хуй его знает. Они даже не были толком знакомы. Просто пересеклись однажды на посвяте и сошлись на том, что номер у группы с факультета управления — говно. К Хенкину, несмотря на его вездесущую и отталкивающую хмурость, тянуло так, будто в него вшит магнит, а Киса, по несчастью, из металла. Приходилось ловить от него летящие через весь спортзал мячи на совмещенке; его невероятно редкие сообщения в чате потока, присланные по делу; его нечитаемые взгляды, когда он проходил мимо, а Киса, как бы случайно, смеялся во весь голос над анекдотом про двух клоунов. Он знал, что выглядит глупо, а поступает не взрослее первокурсниц, словивших краш на студентов постарше, но ничего не мог с собой сделать. Да и не хотел так-то. Потому что Борю Хенкина любить было не жалко — это казалось проще простого из-за его безупречности. Иногда толкало на глупости: однажды, например, Киса справлял нужду, в то время как через дверь кабинки к нему подполз знакомый голос. Он, естественно, остался подслушать, надеясь, что это даст больше информации о том, чем Боря живет. — Паламаренко в рот ебал, — звучит обиженно. Киса поднапрягся: слышал от Меленина, как он у них на журфаке права качает своей дисциплиной всратой. — Че он? Не закрыл? — Ебало? Нет. Зачет тоже не принял. Недостаточно старался якобы, — Хенкин тяжело выдыхает, делая паузу. — Я не понимаю, че я ему сделал. Вроде не отсвечивал, долгов тоже не копил. Че за хуйня вообще? Щас бы еще из-за церквей с бюджета лететь. — Хэнк, ну не парься ты так. Хочешь, девочку ему подложим? Несовершеннолетнюю, — Киса давится смешком. — Не ходи на пары больше, плохо влияют на тебя. Киса досиживает до звука захлопнувшейся двери и думает, что от Генки Зуева не стоило ожидать большего. И что у самого Кисы после услышанного появился шанс сверкнуть перед Борей своей светлой стороной — той, которая отвечает за содействие в делах учебных. Может, он вместо сдержанного «Спасибо» скажет искреннее «Я твой должник», а Киса воспользуется этим и пригласит его на свидание, от которого нельзя будет отказаться. Прямо-таки целая ловушка.

***

Попотеть за свое счастье Ване Кислову в таком серьезном возрасте пришлось знатно: в их дружном университете долгое время не находилось ни души, которая была бы у религиоведа на хорошем счету. Как будто ему вообще нельзя было понравиться или очаровать короткой юбкой в утро вторника. Киса невзначай даже призадумался, не поверил ли Евгений Викторович в то, что читает студентам, и не стал ли от того почти первым святым. Но потом, увидев его на автобусной остановке (следил, кается) с сигаретой в руке, понял, что это не глупее, чем Кисина операция по помощи. Начинали они с малого: пустили в ход Ритулю в обмен на бенто-тортик, но та оказалась неэффективным вариантом. Пытались очаровать Егором и его просветленностью, но лед, почти тронувшись, так и остался прочнее Плотины «Три ущелья». Киса готов был рваться ставить свечи в церкви, несмотря на: — Ебать, сколько они стоят? — громким недовольным шепотом. — Молодой человек, у нас не выражаются. В общем, шли дела скверно. Отчаяние било ключом. И по ощущениям, даже не совсем фигурально — голова трещала от потугов смастерить надежный план или родить хорошую идею. Тяжело было избегать криминала, хотя рука к уголовному кодексу тянулась не раз — посмотреть, есть ли там статьи, которые под силу Кисе реализовать. Он если бы увидел хоть одну, автоматически воспринял бы это как вызов. Даже ту, которую всерьез воспринимают только судимые и менты, — про наркотики. Мел, как единственный голос разума, его строго отговаривал, а Ритка просто махала рукой, приговаривая, что Кислов — влюбленный идиот. И «влюбленный» ему, кстати, только слышалось. А потом над Москвой прогремел гром — явилась Кисиной небогатой компании девочка добрая, шарящая в теме. И, как будто сам Бог послал, студентка их университета. Она болела всего лишь, поэтому поиск подходящей кандидатуры ненамеренно обошел ее стороной. Требования выставила небольшие: одна насыщенная прогулка, но чтобы вчетвером — присутствие Риты ей было принципиально. Киса, заприметив в ней волны, отсвечивающие розовым, даже немного взбодрился — вспомнил, ради чего все это затеял. И ходил радостный, когда Маша смогла найти точку соприкосновения с вредным Паламаренко. Мужчинам же на самом деле много не надо: немножко внимания, немножко власти, немножко признания. И этот — не исключение. Одно стало помехой: Киса гадал, как бы невзначай для Хенкина обозначить свое участие в том, что его зачетка может покрасоваться родителям еще одной пятеркой. Общих знакомых у них не было, потому что Меленин учился на профессию, которую почти признали экстремисткой; Рита — на технологии продукции и организации общепита, диплом о которой неясно что открывает после выпуска; Маша, естественно, — это что-то про педагогику, а сам Киса — недоделанный психолог. И нет среди них никого, кто мог бы повозиться с Гендосом, который учился на автоматизации технологических процессов (это, кажется, никак не связано с тем, что проходной балл у специальности почти самый маленький). Но Киса, оказывается, фартовый, потому что Боря начинает чаще и дольше смотреть на него, если они случайно пересекаются. И наверное, считывает его поведение, чтобы сделать какой-то окончательный для себя вывод. Когда Хэнк его делает, Киса готов вжаться в стену, потому что: — Это ты с Евгением Викторовичем договорился? Что ты сделал? Хотя выглядит он беззлобно. Спокойно, немного устало, но такой же, как и все несколько лет до этого. А Кису трясет, как первоклассницу, которою посадили на плечо красивого мальчика, чтобы дать первый звонок. Наружу выпускает ухмылку и придерживает рюкзак за лямку — тот не падает, это ему просто нужно что-то, что уймет мелкую дрожь в пальцах. — Пара ловких рук и никакого мошенничества, — Киса осознает смысл сказанного только тогда, когда видит, как меняется выражение лицо напротив. Хенкин удивлен, Кислову — искренне смешно. Пытался быть крутым, а вышло наоборот — вот и все его очарование. — Допустим. И чего ты хочешь? — звучит немного напряженно, и Киса бесится от того, что чувствует это. — Свидание, — на коротком выдохе. Как содрать пластырь. — С кем? — и снова это неподдельное удивление. Словно рядом с Кисой нельзя испытывать никаких других эмоций. Радость, например. Счастье, может. — С тобой, — ну вот и все. Есть еще вариант отшутиться, но если Киса придет без победы домой, он просто-напросто останется без друзей, которые тоже немало старались. Он почти сдается под тяжестью чужого молчания, потому что не знает наверняка, что под ним кроется, и по умолчанию строит плохую концовку для своего персонажа. И вдруг: — Хорошо. — Хорошо? — Хорошо, я, блять, пойду с тобой на свидание. Потому что ты симпатичный. Мне симпатичен. Ну типа, — Боря от нервов копается в волосах ладонью и отводит взгляд в сторону. Киса клянется всем на свете, что видел, как он покраснел. Сам не лучше, разумеется. И это все так по-детски, что даже смешно. Пары они пропускают безответственно, как девятиклассники в шараге, потому что безмолвно сходятся на «зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?» и решают уделить время чему-то действительно важному, — Бог знает, чем там все закончится.