Пожжужим

Хуёво, когда идёт дождь. Всё мокрое и слизкое за этим открытым окном с сеткой, ноги уже синеют а закрыть окно всё не хочется, по той простой причине что «свежий воздух» и голова болеть наконец-то не будет. Минуту назад Олеже пришло сообщение «выйдешь через 10 минут поможешь достать пакеты там банки» и всю эту последующую минуту Олежа думал «как я ненавижу свою жизнь», докуривал свою курилку с гариком потому что новую покупать лень и смотрел на свои синие ноги. Потом, конечно, пришлось вставать, надевать свою щегольскую куртку потому что единственная из всех плюс минус домашняя и единственная с капюшоном да спускаться по лестнице пять этажей вниз за сраными банками. «Ненавижу свою жизнь» Думал Олежа все эти пять этажей лестничных, потом как вышел и запах летнего дождяры ударил в нос убиться на секунду перехотелось. Подъехала карета, слава богу не Антонова, и принц Димитрий первый Побрацкий вывалился оттуда с матами и лицом, которое говорило «ненавижу свою жизнь». По рукам пошли банки-склянки и вот они уже плетутся назад в квартиру, в руках по два пакета и Олежа снова ненавидит свою жизнь. Сегодня свою жизнь ненавидят все, это день такой и дождь такой. Милый дом. Олежа, хоть и не признается, но рад что с Димой у них таки вот получилось арендовать квартиру неподалёку от общаги и теперь Олежа в ванной видит шторки, по ночам из раздражающего только храп Димы и стулья тут скрипят по мелодичнее. По этой мысли ненавидеть свою жизнь хотелось меньше. Олежу вообще как-то всё раздражает после того рокового дня их с Антоном ссоры. Олежа не дурак и знает, что через дня три Антон приползёт хоть под балкон хоть на балкон хоть на крышу, и мысль эта сейчас вообще не радовала потому что Олежа ещё злится, и за «Олега» и за «таких как ты пол института», Антону по хорошему хотелось зарядить кроссовком в рожу или перенестись в 1940-тые года и отправить нерадивого к Сталину в гости. А к Сталину в гости это значит на расстрел. Но тем не менее, имеем что имеем, а Антон такой жук что он точно доползёт и вот хоть блокай ты его по всем соцсетям хоть выставляй всякие провокации в те же сети, всё как-то зря. На провокации Антон вообще не доползёт, а прилетит, и неважно, какой Антон жук конкретно — если колорадский то превратится в майского и прилетит будет жужжать в ухо. Блядство. Олеже вообще иногда казалось, что даже смерть от этого «по душам разговора» его не спасёт. Что Антон придёт тогда на кладбище и будет жужжать над могилой. Смешно, да грешно. Олежа вообще как-то терпеть не мог эти разговоры о «нас» и всегда предпочитал от этого убегать или отшучиваться. А Антон, это же Антон — он весь из себя «давайте поговорим» и Олеже иногда хочется ему так поговорить, чтобы Антон больше никогда не говорил. Конечно, в нём говорит сейчас эта дождливая злость и стоит ему проспаться так утром он очнётся терпилой, ещё и Антон припрётся говорить. Олежа ненавидит слово «говорить». Вот поэтому сейчас Олежа живёт с Димой, потому что Дима говорить как-то не стремится и вообще скорее желает чтоб вместе с Антоном заткнулся ещё и дождь и ветер и всё на свете. Дима сейчас тоже Антонового визита не выдержит и при первом же гудке машины сразу узнает Антона и пойдёт на балкон кидать в подонка злыми, дожливыми словами. По дороге из комнаты на кухню Дима как бы невзначай спрашивает, нужны ли Олеже новые вешалки. Вообще-то, нужны, но сейчас настроения получать эти вешалки ровно столько же, сколько эмпатии к Антону — ноль, но на следующее утро он уже подумает. И вообще, вопрос тупой и Олежа злостно махает головой-туда-сюда в жесте «нет», подумывая и Диму отправить с Антоном к Сталину в гости. Нервов нет. Дима жеста этого не пугается и пожимает плечами. Глаза его наливаются вопросом «куда девать эти сраные вешалки» и на батин манер отправляется на кухню, разбирать пакетное богатство, что ему передала мама. Дима вообще к своей маме ездил ровно по графику раз в месяц и привозил оттуда столько провизии, что физически никто не успевал ни съесть, ни использовать. Олежа не знает, стоит ли Диме завидовать, Олежа ведь к маме толком то и не ездил. На кухне Дима шуршит пакетами, что-то падает и Дима матерится. Олежа думает о родителях. Думает о том, как в свои 16 сидел в точно такой же дождливый день у себя дома и слушал, как Михаил в соседней комнате толи на кого-то то орёт, толи смеётся, хер его пойми да разбери. Думал, любит ли его отец. Странный вопрос, но серьёзно — любит, нет? Отец вел себя как-то странно и вообще это Олежино по жизни проклятие — все, кто ему близок были в своих намерениях непонятные и гадай по ромашке «любит-не любит-ценит-не ценит», это уже аксиома и касается не только отца но ещё и друзей и любви и вообще Антон похож на его отца. Приехали. Как для отца Олежа то любимый сыночка самый талантливый и вообще во парень, то чмошня подзаборная и вообще что стоишь столбом ответь мне что-то. Очень схоже с недавней их Антоново-Олежиной ситуацией. Психологи бы ему сейчас сказали «свою любовь выбирают по подобию авторитетного опекуна и так далее и с Вас пять тысяч..», Олежа бы очень хотел им ответить что-то пожёстче, но только те назвали бы этот его гнев каким-то психологическим новомодным термином и что-то ответить на это Олегсей бы уже не нашёлся. А Дима был единственным из всех в своих намерениях понятным. А Дима бы им ответил «натворожу тебе в рожу» и все бы уже заткнулись и дождь вместе с ними. Да и вообще, что он тут о психологах размышляет, если денег на такое добро Олежа не наскребёт и что тут тогда думать то. Антон бы ему оплатил хоть сто таких сеансов даже, если бы на этих сеансах Олежа поносил бы Антона на чём свет стоит на пару с лысым сорокалетним умным дядей в очках и книжками на полке на фоне. Таки быть, любит. Стоило бы уже выключить свой ноутбук да ложится спать по хорошему, пораньше, потому что завтра к первой и по совместительству последней в этом году паре по профильному, и пропускать как-то уже и жалко и совестно. А ещё время такое глупое — конец учебного года. Это значит что всем уже срочно нужно и гулять и по бутылочке и «ребята скидываемся с каждого по бутылке после пар мы идем в рандомный лес и пьём всё, что горит, потому что празднуем конец учебного года в который мы нихуя не делали». И это веселее, наверное, даже чем шашлыки с Олей когда им было по двенадцать, даже если Олежа не пьёт и вообще придёт чисто потому что потащил его с собой Дима. Наблюдать весело, а ещё курилка с гариком будет с собой и в эту курилку может кто-то ему и жижи зальёт. Антон купил ему три банки чейзера, но из злости и из принципа Олежа к этим банкам не коснётся ровно до момента, пока Антон не приползёт и не пожжужит волшебные слова ему весь такой наглаженный в пиджаке и букетом вонючих незабудок на фоне обоссанного подъезда, на стенах которого уже малолетки понаставляли своих автографов и юзов инстаграмма, что хоть щас пиши да знакомься. Кривой этот день какой-то, и Дима кривой, уже каким-то боком телепортировавшийся в комнату с чашкой чая липтон разбавленный водой. На столе Олежа обнаруживает такую же. Как мило, и ему наколотали. —Выпрямься,—делает замечание Диме Олежа, тот машет рукой на манер «та завались» и Олежа мысленно хочет сейчас поколотать Диме по спине, но заместо этого благодарит за подношение в виде пакетированного липтона и отпивает из кружки. Олежа сейчас бы заварил себе рассыпной, конечно, но это тоже подарок Антона и из злости и принципа Олежа эти дни чай этот не пьет. Дима тоже знает, что этот чай Олежа сейчас пить не будет, и чтобы не спровоцировать разделяет с Олежей липтон с привкусом кошачьих ссанин. Понимание с полуслова. Дебильник Димы пиликает сообщениями резко оживших групп «шашлыки 2020» и «бухаем в пятницу после пар», в которые кто-то что-то писал в последний раз год назад в точно такой же летний день. Дима ставит дебильник на беззвучный и Олежа благодарно закрывает глаза. За окном слышится гудок машины. Жених приехал. Антон приехал. Сейчас пожжужим.