Девятая жизнь.

Посадка самолёта приближалась. За окнами царила тьма — ноябрьская московская ночь окутывала город тяжёлым, непроглядным покрывалом, сквозь которое не пробивался даже свет. Лишь когда шасси коснулись земли, и по корпусу пробежала короткая, резкая дрожь, в салоне включили освещение. Раздались хлопки. Кто-то облегчённо выдохнул. Всегда найдутся пассажиры, вознаграждающие пилотов аплодисментами за их труд. Даниил же, как всегда, недоумевал: почему в автобусе водителя так не чествуют, когда он доставляет до нужной остановки? — Прибыли, — произнёс он, обращаясь к Екатерине. — Ну как самочувствие? — Жива, — ответила Екатерина, разминая затекшую шею. — Если бы не Лиза, сказала бы, что чувствую себя на все сто. А так… где-то на семьдесят. — Семьдесят — отличный показатель. Я вообще на шестидесяти. Она тихонько рассмеялась. Уставшая, с тёмными кругами под глазами, растрёпанная после ночного перелёта, она всё равно сохраняла красоту — ту степенную, зрелую красоту, не нуждающуюся в косметике и ярком освещении. Даниил помнил её другой: бойкой, звонкоголосой, с вечно непослушными локонами и смехом, который невозможно было не заметить. Теперь, спустя пять лет брака, двух неудачных беременностей, многочисленных попыток обрести потомство, рождения Глеба и новой, «рискованной» по мнению врачей, беременности, её красота стала глубже. Подобно колодцу, погружённому во тьму, но приглядевшись, можно увидеть звёзды. Глеб, их трёхлетний сынишка, крепко спал в кресле у иллюминатора, свернувшись клубочком и прижимая к себе изрядно потрёпанного рыжего кота, получившего имя «Шмяк». Причина выбора имени осталась загадкой. Глеб просто указал пальцем на игрушку в магазине и произнёс: «Шмяк». Шмяк отправился с ними домой, затем в Париж, и снова в Москву, ведь без Шмяка Глеб отказывался спать, есть и вообще объявлял голодовку, демонстрируя трёхлетний максимализм, способный сломить любого родителя. — Не будем его будить, — прошептала Екатерина, кивнув на сына. — Пусть поспит до выхода. Я возьму на руки. — Ты же беременная? Давай лучше я. — Даниил, я в положении, а не прикована к постели. Я в состоянии подержать собственного ребёнка. — Ты можешь, я не отрицаю. Просто предлагаю. — А я просто отказываюсь. Их взгляды встретились, и в этом обмене было всё: усталость от перелёта, давняя привычка спорить по мелочам, неиссякающая нежность и то особое понимание, которое приходит с годами совместной жизни, когда учишься улавливать смысл в тишине между словами. — Договорились, — согласился Даниил. — Ты несёшь Глеба. Я беру на себя два чемодана и твою сумку с рукоделием, где уже полгода лежит недовязанный шарф. — Это не шарф. Это свитер. — Екатерина, это не свитер. Это три разрозненных куска пряжи, которые еле держатся вместе. Я видел. Ты просила достать оттуда зарядку. — Не ройся в моей сумке. — Я не роюсь. Просто констатирую факт. — Дипломированный архитектор, — покачала головой Екатерина, но улыбнулась. — Строит офисные здания, а разобраться в женской косметичке не может. — В твоей косметичке — пространственно-временной парадокс. Я туда положил ключи от квартиры, а через три дня достал забытую ложку из ресторана. Где мы были год назад. — Это была хорошая ложка. — Не спорю. Самолёт замер. Загудели ремни безопасности — автоматика отключила датчики, и по салону разнёсся щелчок пряжек. Пассажиры потянулись к багажным полкам, началась обычная суета: кто-то торопил соседей, кто-то искал забытые вещи, кто-то уже надевал пальто, хотя до выхода было ещё много времени. Глеб проснулся, когда Екатерина взяла его на руки. Сначала он лишь моргнул, не понимая, где находится и почему под ним дрожит пол. Затем взгляд его прояснился, и он спросил особенным, сонным голосом, свойственным только маленьким детям: — Мы дома? — Почти, — ответил Даниил, накидывая рюкзак на плечо. — Сейчас выйдем, заберём багаж, и поедем. — А бабушка нас встретит? — Бабушка спит, Глеб. Три часа ночи. — А почему она спит? — Потому что все спят в три часа ночи. — А я не сплю. — Ты только что спал. — Нет, — Глеб нахмурился с такой серьёзностью, что стал похож на маленького профессора, которого обокрали. — Я просто отдыхал глазами. Даниил взглянул на Екатерину. Екатерина посмотрела на Даниила. В этом взгляде отразилось общее родительское понимание: они вырастили философа. — Продолжай отдыхать глазами, — сказал Даниил. — До самого выхода. Они вышли в накопитель — длинный, освещённый неоновыми лампами коридор, ведущий к паспортному контролю. Ноги гудели после долгого сидения. Воздух был наполнен запахом озона, дезинфицирующих средств и той особой стерильности, коей пропитаны все аэропорты мира, словно они опасаются возможного проникновения чего-то живого и неаккуратного. Паспортный контроль прошли быстро. В очереди находились лишь они и ещё трое пассажиров с того же рейса: усталый бизнесмен в помятой рубашке и двое студентов с огромными рюкзаками, источающими аромат травы и дешёвого вина. Пограничник — молодой парень с потухшим взглядом — мельком просмотрел паспорта, поставил печати, даже не подняв головы, и дал знак пройти. Багаж пришлось подождать. Лента в зале прибытия международных рейсов была ещё пуста, лишь чёрная резина медленно ползла по кругу, казалась бесконечной и бессмысленной, как сама судьба. Несколько человек уже расположились в ожидании, опираясь на багажные тележки, кто-то утолял жажду кофе из автомата, кто-то просто застыл, уставившись в одну точку, пережидая. — Иди присядь, — сказал Даниил, кивнув на пластиковые сиденья у стены. — Я сам займусь багажом. — Там два чемодана, оба тяжёлые. — Я справлюсь. — И сумка с вязанием. — Екатерина, я справлюсь даже с сумкой, в которой содержится кротовая нора. Иди, присядь. Она села. Глеб тут же сполз с её коленей и принялся изучать напольное покрытие — трёхлетних детей притягивает к полу неведомая сила, они способны увидеть целые миры в ворсинках ковролина, а в пятнах от кофе — следы древнейших цивилизаций. Екатерина наблюдала за ним, положив руку на живот. Лиза — именно так они решили назвать малышку, — ворочалась. Или просто икала. Или устраивалась поудобнее. Врач сообщал, что на пятом месяце малышка уже способна различать голоса и реагировать на свет. Екатерина беседовала с ней каждый вечер, читала вслух, иногда даже пела — старые мелодии, знакомые с детства. Ты там, внутри, ещё не знаешь, каким бывает этот мир, думала она. Насколько он может быть добрым. Или насколько — жестоким. Но я приложу все усилия, чтобы ты видела лишь первое. Она чувствовала сильную усталость. Перелёт из Парижа всегда был изнурительным, а с беременностью — втройне. Где-то в глубине души, под слоями усталости и гормональных изменений, накапливалась тревога. Та самая, беспричинная, липкая, приходящая ночью и не отступающая до самого утра. Екатерина не могла понять, чего именно она опасается. Ведь всё было хорошо. Даниил рядом, Глеб здоров, живот растёт как положено, анализы в норме. Тем не менее — где-то внутри сидел холодный комок, который не желал таять. Лента зажужжала громче. Первые чемоданы показались из чёрного резинового проёма — красный, синий, серый, ещё один синий. Пассажиры зашевелились, приближаясь. Даниил встал у ленты, высматривая их большой зелёный чемодан с треснувшим колесом и чёрную сумку, купленную в Париже на распродаже. — Вон зелёный, — указала Екатерина рукой. — Твой, твой, бери. Даниил шагнул к ленте, перехватил чемодан, поставил на пол. Затем чёрную сумку — она показалась следом, зацепившись ремешком за чей-то рюкзак. Он дёрнул, освободил, установил на тележку. — Всё? — Похоже, да. Сумку с вязанием я тебе на тележку повесил. — Это не сумка с вязанием. Это свитер. — Конечно, свитер. Поехали. Они направились к выходу из зоны прилёта. Глеб шёл сам, держась за руку матери, Шмяк болтался у него под мышкой, свесив рыжие лапы. Вокруг царил шум — объявления по громкой связи на русском и английском, плач ребёнка, грохот тележек, оживлённые разговоры встречающих и прилетевших. Аэропорт жил своей бурной ночной жизнью, и эта жизнь была лихорадочной, беспокойной, как у человека, находящегося на грани сердечного приступа. Перед выходом в зону встреч находилась стеклянная дверь, открывающаяся автоматически, но с некоторой задержкой — датчик срабатывал не сразу. Екатерина с Глебом прошли первыми. Даниил задержался на мгновение, регулируя положение тележки. И тут Глеб остановился. Он отпустил руку матери, присел на корточки и уставился в угол, где стоял горшок с фикусом. За фикусом, прижавшись к стене, сидел белый кот. Небольшой. Очень белый — настолько, что казался не реальным, а вырезанным из листа бумаги. Голубые глаза смотрели прямо на Глеба. — Мам, — произнёс мальчик. — Котик. Екатерина обернулась. — Глеб, не трогай, кто знает… — Он хороший, — перебил Глеб, не отводя взгляда от животного. — Он белый. Как снег. Даниил подошёл с багажной тележкой, остановился рядом. Посмотрел на кота. Кот смотрел на него. В этом взгляде было нечто не кошачье — слишком продолжительное, слишком тяжёлое, словно животное оценивало, взвешивало, принимало решение. — Бродячий, вероятно, — предположил Даниил. — Пойдём, Глеб. Нельзя трогать уличных котов. — Но он не уличный. Он аэропортный. — Аэропортные — те же уличные. — Он замёрз. — У него шуба. — Папа. — Глеб. — Папа, посмотри на него. Он смотрит на меня. Он хочет, чтобы мы его взяли. Екатерина нахмурилась. Она не могла объяснить причину своего беспокойства. Кот как кот — белый, худощавый, но не истощённый, с чистой шерстью — не производил впечатления бездомного. Слишком чистый. Слишком спокойный. Слишком… идеальный. — Нам пора, — твёрдо сказала она. — Такси ждет. В этот момент к фикусу подошла уборщица — женщина лет пятидесяти в синем форменном комбинезоне, с тряпкой в руке и бейджиком на груди. Увидев кота, она нахмурилась и замахала тряпкой: — Кш! Кш, проклятый! Сколько раз говорила — не пускайте животных в терминал! Кш! Кот не сдвинулся с места. Он смотрел на женщину, и в его взгляде не было ни страха, ни агрессии, ни даже малейшего интереса. Только ожидание. Словно он размышлял, стоит ли предпринятое усилий. — Кш! — повторила уборщица громче и замахнулась шваброй. — Я кому сказала! Кот медленно, с достоинством, не свойственным уличному животному, поднялся, отряхнул переднюю лапу и шагнул в сторону. Он не убегал. Не пытался скрыться. Кот просто сместился на пару метров в сторону, оказавшись под другим декоративным растением, где вновь сосредоточил свой взгляд на Глебе. Мальчик застыл, словно очарованный. — Он выбрал меня, — прошептал Глеб. — Котик выбрал меня. Екатерина едва заметно вздохнула, узнав эту интонацию. В таком настроении Глеба было невозможно переубедить, он мог устроить настоящий скандал прямо посреди аэропорта, игнорируя все попытки успокоения. Они с Даниилом обменялись понимающими взглядами. — Если мы решим забрать кота, — начал Даниил, — потребуется визит к ветеринару для осмотра и прививок. Еще надо будет приобрести лоток, корм, миски и наполнитель. Все это стоит денег, Глеб. — У тебя же много денег! — возразил Глеб. — Это не повод тратить их на первого попавшегося кота. — Он не первый попавшийся. Он белый. — Глеб, это несерьезный довод. — Для него — это серьезно, — неожиданно для себя вставила Екатерина. Даниил удивленно взглянул на нее. Она пожала плечами. — Не знаю. Посмотри на него. Он выглядит здоровым. И Глеб прав — он не пытается убежать. Похоже, он действительно выбрал Глеба. Кот неподвижно сидел под растением, устремив взгляд вперед. Спокойно и выжидающе, будто в его распоряжении было неограниченное время. И, казалось, так оно и было. — Пусть будет так, — произнес Даниил после продолжительной паузы. — Берем. Но помни, — обратился он к Глебу, подняв указательный палец, — ты отвечаешь за уборку его лотка. — Конечно! — Глеб уже стремительно направлялся к фикусу. — Все, что угодно. Я буду лучшим хозяином. Он протянул руку к коту. Екатерина хотела предостеречь его, но не успела. Кот сам сделал шаг вперед, ласково потерся головой о ладонь мальчика и тихо замурлыкал. Его мурлыканье было громким и уверенным, как у сытых, довольных животных, точно знающих, что их любят. — Как его назовем? — спросил Глеб, не отнимая руки от мягкой белой шерсти. — Не знаю, — Даниил подошел ближе и присел. — Какое-нибудь подходящее кошачье имя. — Он белый, — заметила Екатерина. — Может, Снежок? Глеб поморщился. — Нет, ему не подходит Снежок. — Может быть, называть его Багз, как кролика из мультфильма? — предположил Даниил. — Точно, Багз!, — твердо подтвердил Глеб. На секунду Екатерине показалось, что кот поднял голову, посмотрел на мальчика и едва заметно кивнул. Она моргнула, и это мимолетное видение исчезло. Кот просто сидел и мурлыкал. — Багз, — произнес Даниил, пробуя имя на слух. — Хорошо. Пусть будет Багз. Глеб бережно подхватил кота. Багз не сопротивлялся, мягко обмякнув в руках, прижался к груди мальчика и закрыл глаза. Рыжая плюшевая игрушка, Шмяк, болтался в другой руке Глеба, и на мгновение Екатерину охватило странное предчувствие: показалось, что два кота — живой и игрушечный — обменялись взглядами. Это было не просто воображение. Они действительно взглянули друг на друга. Шмяк, игрушка с пластиковыми глазами и вышитым ртом, оставался невозмутимым, ведь он не мог выражать эмоции. Но Багз в этот момент, казалось, улыбнулся — движением ушей и легким взмахом хвоста. Они вышли на улицу. Ночь окутала их крупными хлопьями мокрого снега, который тут же таял на теплом асфальте. Где-то вдалеке лаяли собаки, воздух был наполнен запахами бензина, дыма и влаги. Даниил открыл приложение на своем телефоне, нашел заказанный автомобиль — белую «Шкоду» с мигающими аварийными огнями — и помахал водителю. ____ В 04:47 машина покинула парковку аэропорта Шереметьево. Водитель, мужчина среднего возраста с усталым взглядом и татуировкой паука на шее, молчаливо принял адрес от Даниила. Кивнув, он включил поворотник и влился в сонное движение автомобилей по Ленинградскому шоссе. Салон "Шкоды" был наполнен запахом дешёвого освежителя "хвойный лес", который, однако, больше напоминал пластиковую имитацию хвои, смешанную с ароматом бензина. На заднем сидении было тесно. Екатерина сидела справа, Глеб — слева, пристегнутый детским креслом, а между ними, на коленях у мальчика, покоился белый кот. Глеб уснул почти сразу. Его голова поникла набок, рот приоткрылся, дыхание стало ровным и глубоким — тот особенный детский сон, который не в силах прервать даже резкий звук. Одна рука обнимала Шмяка, прижимая игрушку к груди. Другая свисала, касаясь пальцами мягкого бока кота. А кот не спал. Багз сидел неподвижно. Лишь кончик хвоста подрагивал на поворотах. Он пристально смотрел на мальчика, не отрываясь, не моргая. Без конца. В полумраке салона, лишь изредка освещаемом фарами встречных машин и тусклым зелёным светом приборной панели, глаза кота светились необычным светом. Необычным для кошачьих. Его глаза не отражали свет, они сами излучали его. Слабое, едва заметное свечение, но при долгом взгляде можно было различить в голубизне что-то ещё. Нечто тёмное, глубокое, похожее на беззвёздное ночное небо. Он пристально следил за Глебом. Наблюдал за тонкой кожей на шее, где пульсировала сонная артерия — горячая, живая, наполненная той самой жизненной энергией, которую он ощущал за версту. Смотрел на маленькие пальцы, сжимающие игрушку — такие хрупкие, что одно неловкое движение могло их сломать. Глазy приковались к грудной клетке, вздымающейся в ритме дыхания — лёгкие, как крошечные мешки, наполняющиеся жизнью. «Сколько ему отмерено?» — думал Багз. — «Восемьдесят лет? Девяносто? Если не случится болезни, несчастного случая, если не вмешаюсь я». Он прикидывал, привычно, машинально. Словно покупатель, мысленно пересчитывающий цену в другую валюту. «Взрослые. Лет по тридцать-тридцать пять. Женщина беременна — это уже две жизни. Щедро. Мальчишка — лет трёх, может, чуть больше. Много энергии, мало защиты. Дети всегда легче, они ещё не научились бояться по-настоящему. Их страхи — монстры под кроватью, темнота. Они не боятся того, кто сидит на их коленях». Багз едва заметно склонил голову, не сводя взгляда. За более чем два века — или больше, он давно сбился со счёта, время для него стало резиной, способной растягиваться и сжиматься — он постиг людей досконально. Познать человека — значит знать, как он умрёт. В этом была его истина, его наука, его искусство. «Мужчина, Даниил. Ответственный. Усталый. Любит жену, сына, ждёт дочь. Такие умирают тяжело — не физически, а морально. Цепляются за жизнь ради других. Их ломают через близких. Убей ребёнка — и мужчина сдастся. Не сразу, но сдастся». «Женщина, Екатерина. Тревожная. Чуткая. Чувствует, когда что-то не так. Опасны — замечают детали. Но её слабость — вера в добро. Увидит белого кота и подумает «несчастное животное», а не «хищник». Я использую это». «Мальчик. Глеб. Самый интересный». «Ребёнок принял меня Багзом. Не Снежок, не Беляш, не Пушок — эти имена пахли уютом, безопасностью. Багз — имя с остринкой. Весёлое, бесшабашное. Мальчик не боялся. Подошёл в аэропорту без колебаний, взял на руки, будто ждал этого всю жизнь». Багз почти замурлыкал от удовольствия. «Люди, которые не боятся — самые лёгкие жертвы. Страх — это защита. Кто не боится, тот открыт.» Автомобиль въехал в тоннель, и фары на мгновение озарили салон. Даниил взглянул в зеркало заднего вида, увидел кота рядом со спящим сыном и что-то ёкнуло внутри. Беспокойство. Неоформленное, словно забытый утюг или незакрытое окно. — Не спит? — тихо спросил он, боясь разбудить Глеба. — Нет, — ответила Екатерина, тоже глядя на кота. — Смотрит. — На Глеба? — На Глеба. — Странный кот. — Все коты странные, Даниил. — Наш прошлый не был странным. Наш прошлый был просто рыжим идиотом, который сожрал кактус. — Твой кактус. — Мой кактус. Который он проглотил, а потом три дня блевал колючками. Это был хороший кактус. Я вырастил его из семечка. — Ты вырастил из семечка колючку, которая ни разу не цвела. — Она цвела бы. Просто не дали. Водитель, с пауком на шее, издал короткий звук — то ли усмешка, то ли кашель — и промолчал. Двадцать лет в такси научили его пропускать мимо ушей разговоры пассажиров о кошках, кактусах и семейных драмах. Слышать, но не слушать. Иначе сойти с ума. — Как думаешь, он домашний? — спросила Екатерина, кивая на кота. — Слишком чистый для бездомного. — Может, сбежал. Или потерялся. — В аэропорту? — Всякое бывает. Багз повернул голову к Даниилу. На секунду их взгляды встретились — мужчина и кот, два существа, разделенные миллионами лет эволюции и одной маленькой тайной, весящей больше Вселенной. Даниил почувствовал холод. Не в теле — в голове. Словно кто-то провёл пальцем по позвоночнику изнутри. — Странный, — снова тихо произнёс он и отвернулся к окну. Ленинградское шоссе опустело. Москва спала — короткая, глубокая фаза ночи, когда даже в столице воцаряется тишина. Редкие машины мелькали мимо, их фары оставляли за собой мгновенно тающие светящиеся полосы. Вдали мигали огни вышек сотовой связи, красные, назойливые, как больные глаза. Глеб заворочался во сне, дёрнул ногой, вытянул руку — и она легла на спину кота, прижав его к животу мальчика. Багз не шевелился. Он терпел. Терпение было его главным оружием, отточенным веками. Тёплый. Маленький. Пахнет молоком, детским шампунем и особенной сладостью крошечных людей — смесь пота, слюней и нежности. Багз вдохнул этот запах и запомнил. Он запоминал ароматы всех своих жертв. Это была его коллекция. Или меню. «Сколько времени потребуется на эту семью?» «Год? Два? Можно быстрее — полгода, если постараться. Но зачем спешить? Вкус еды зависит от ожидания. Я усвоил это ещё в 18 веке, когда три дня голодал в трюме, а потом нашёл дом торговца рыбой. Та рыба — жирная, солёная, пахнущая морем — была лучшей. Ибо я ждал». «С этой семьёй я подожду». «Их четверо, если считать нерождённую. Четыре жизни в одном месте — редкое явление. Обычно люди живут по одному, по двое. Семьи распадаются, взрослые ссорятся, дети уезжают. Здесь — кокон. Плотный, тёплый, замкнутый. Идеальная теплица для моего голода». «Я уничтожу их по одному. Начну с окружения — как всегда. Друзья, которые перестанут звонить. Родственники, ссорящиеся из-за наследства. Коллеги, пишущие анонимные жалобы. Маленькие трещины, которые я буду расширять каждую ночь, сидя на подоконнике и шепча в темноту». «Потом — родители. Сначала один. Потом другой. Сначала медленно — болезнь, депрессия, несчастный случай. Потом — быстро, когда они уже не смогут сопротивляться». «Дети — в последнюю очередь. Не потому, что жалко — я не знал жалости, даже в той тёмной пустоте до рождения. А потому, что детская смерть — блюдо, требующее правильной подачи. Слишком ранняя смерть ребёнка — родители сойдут с ума от горя и уничтожат друг друга сами, без моей помощи. Это будет невкусным. Я хочу сделать всё сам». Машина свернула с шоссе, въезжая в спальный район. Дома здесь были старые — хрущёвки, панельные девятиэтажки с облупившейся краской, деревья, посаженные ещё в восьмидесятых, дворы с качелями, скрипящими на ветру. Добровольческая улица встретила их пустыней: ни машин, ни людей, только жёлтый свет фонарей и мокрый снег, который всё падал и падал, устилая тротуары тонкой, грязной кашей. — Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у подъезда. Даниил расплатился — наличными, терминал не работал, как часто бывает в ночных такси — и вышел. Холод ударил в лицо сразу, злой, ноябрьский, с мелкой снежной крупой, норовившей залететь за шиворот. Он открыл дверь для Екатерины, помог ей выйти, взял Глеба на руки — мальчик застонал во сне, но не проснулся, лишь крепче прижал к себе Шмяка. — А кот? — спросила Екатерина. Багз уже сидел на асфальте, подняв морду к небу. Снежинки падали на его белую шерсть и не таяли — лежали, как маленькие звёзды, пока он не стряхнул их одним движением. — Сам выпрыгнул, — сказал Даниил. — Прыткий. — Умный, — поправила Екатерина. — Пошли. Подъезд пах кошками — не теми, что пришли с ними, а старым, застарелым запахом чужих животных, метивших углы. Лифт не работал — табличка «Временно не работает» красовалась на нём уже полгода, и жильцы привыкли ходить пешком. Их квартира была на четвёртом этаже. Даниил нёс Глеба, Екатерина — сумку с вязанием и рюкзак. Багз шёл сам. Впереди. Легко перепрыгивая через ступеньки, без единого звука, лишь белая тень на серых стенах. Остановившись на лестничной клетке второго этажа, он пристально разглядел дверь квартиры номер восемнадцать. Едкий запах – смесь лекарств, старческой немощи и затворницы, неделями не покидавшей жилища – исходил из-за нее. Багз запомнил этот запах. На четвертом этаже Даниил достал ключи и отпер дверь. Внутреннее пространство встретило их погружением в темноту и абсолютную тишину. Квартира, хоть и состояла всего из двух комнат и не блистала новизной, была безупречно ухожена. Екатерина, даже выбившись из сил, поддерживала порядок. В прихожей витал еле уловимый аромат сухих цветов – в стоящей там вазе застыла лаванда, привезенная из Крыма три года назад и так и не отправленная в мусорное ведро. — Уложи Глеба, — распорядилась Екатерина, снимая пальто. Я займусь котом. Ему нужно вода и еда. — У нас нет кошачьего корма, — возразил Даниил. — Рыбы дадим. Утром купим. Она прошла на кухню, включая освещение. Тусклый потолочный светильник неохотно отозвался, замерцав, прежде чем загореться. Из холодильника она извлекла кусок минтая, выложила его на блюдце и поставила на пол. В маленькую мисочку, обычно служившую для соусов, она налила воды. Багз появился на кухне словно из ниоткуда. Миг – и он уже стоял у миски, будто находился там всегда. — Ешь, — обратилась к нему Екатерина. — Завтра приобретем тебе нормальный корм. Кот взглянул на рыбу, затем на Екатерину. В его глазах не было и тени благодарности. Лишь сухое признание: да, это подойдет. На первое время. Потом рыбкой не отделаетесь. Рыба исчезла за три минуты. О ел аккуратно, не проявляя спешки, дочиста обгладывая кости. Екатерина следила за ним, ощущая то же необъяснимое, леденящее чувство, что и в аэропорту. Просто кот. Ест рыбу. Белый. Голубоглазый. Ничего особенного. Но что-то все же присутствовало. Даниил вышел из спальни, мягко притворив за собой дверь. — Уснул. Ты как? — Измотана, — призналась Екатерина. — Ужасно. — Иди отдохни. Я приду скоро. — Но кот… — Никуда не денется. Разберемся утром. Она кивнула и прошла в спальню, улеглась на свою, левую сторону кровати, где лежала ее подушка и раскрытая книга, которую она читала уже два месяца, так и не дойдя до финала. Она закрыла глаза. Сон навалился почти мгновенно – тяжелый, давящий, лишенный образов. Даниил остался на кухне. Сидя за столом, он наблюдал за котом, свернувшимся клубком на подоконнике. Снег бился о стекло. Вокруг царила полная тишина. — Ты странный, – произнес Даниил вслух. — Сам не знаю почему. Но странный. Багз приоткрыл один глаз. Взглянул на мужчину. И снова закрыл. Даниил погасил свет и направился в спальню, лег рядом с женой. Обнял ее за плечи, ощутил тепло ее тела, легкое шевеление в животе – Лиза неуклюже ворочалась, устраиваясь поудобнее. Глеб мирно спал в своей комнате, оклеенной обоями с машинками, с игрушками на полке и уже установленной детской кроваткой для новорожденной, купленной месяц назад на «Авито». Все было на своих местах. Вся семья спала. Багз сидел на кухонном подоконнике и выжидал. Он не спал – никогда не погружался в настоящий сон. Его тело могло отдыхать, но сознание оставалось бдительным. Сейчас он внимал. Дыхание четверых – трое в спальнях и один в утробе – звучало для него как музыка. Ритмичная, живая, прекрасная в своей хрупкости. Он спрыгнул с подоконника и беззвучно проследовал по квартире. Направился в комнату Глеба. Запрыгнул на кровать, устроился у ног мальчика, свернувшись клубком. Глеб что-то пробормотал во сне и протянул руку к ноге – к белой шерсти, теплой, мягкой, обманчиво безопасной. Багз прикрыл глаза. Оставалось ждать. Время было на его стороне. Терпение тоже. Начиналась его новая жизнь. И она обещала быть самой сытной.