И каждый раз – да.

Из раза в раз ты бежишь в другие миры, чтобы что-то исследовать. И каждый раз я говорю уставшее "да", когда ты зовёшь меня с собой. Я знаю, что ты несильно расстроишься, если я откажусь, возможно, ты будешь даже рад моему отказу. Но кто я такой, чтобы сказать тебе "нет"? Так или иначе, видеть твою наглую улыбку намного приятнее сна в тёплой кровати. Даже как-то комфортней. Ты редко молчалив, но стоит найти нам что-нибудь более необычное, так ты впадаешь в раздумия. Следить за тем, как ты молча исследуешь что-то новое, периодически делая пометки в блокноте – завораживает. У местных обитателей можно узнать название того или иного существа, но даже так ты оставляешь свои варианты рядом с основным именованием зверька – ну... Иногда не зверька, а чего-то более пугающего, а иногда и непонятного, но назовём их всех зверьками. Ты бы точно меня придушил за такое суждение. Иногда ты уходишь один, не оставив мне даже записки. Когда я утром впервые проснулся без тебя, то по-началу запаниковал. Тем же вечером ты вернулся. И когда ты уходил так в следующие разы, я понял одну важную истину – ты всегда возвращаешься. Больно ли тебе, тяжело, на издыхании ли твоя Вспышка, но ты вернёшься. Потратишь все силы, зная, что я тебя жду, что я помогу сразу же, как ты будешь дома. Дом... С осознанием нашей связи я полностью принял тот факт, что, как бы я ни спорил с тобой, дом у нас есть. Наш общий, может и небольшой, дом. Размышлять об этом всегда было тепло, да и в принципе мысли о тебе всегда были более нежными, чем о ком-либо другом. Это ощущалось даже странно, если вспомнить, что ты скорее острая льдышка, чем тёплое солнце. Но даже под лучами солнца было не так хорошо, как рядом с тобой. Ты хоть и был резким, почти противным в характере, но это не остановило меня влюбиться в тебя по уши. Я не знаю, чувствуешь ли ты это тоже, но, раз ты всё ещё рядом и не уходишь, то, возможно, нечто похожее в тебе тоже притаилось. В дни твоего тихого ухода в исследования я обычно прихожу к друзьям. Да, к тому самому Джодаху, с которым ты не в ладах. К той самой Окетре, которую ты не воспринимаешь всерьёз. К той самой Райе, которой ты добровольно-принудительно был вынужден сделать автоматона. Благо, твоя память тебя никогда не подводила и ты сумел вспомнить каждую чёрточку в своих чертежах, даже улучшить их местами. – И почему ты каждый раз соглашаешься на его авантюры, Ло? Он же тобой помыкает и пользуется, – каждый раз недовольно бурчит Джодах, складывая руки на груди. Мы часто собирались в Аллотере, ведь Райе здесь было удобнее, как никак, она здесь была важным аспектом в жизни города. Да и рестораны здесь были тихими, спокойными и не вычурными, как в большинстве других миров, в которые ты меня всегда утаскивал. Здесь я всегда мог позволить себе что-нибудь купить, причём за разную валюту. Мне просто очень повезло с моими друзьями, ведь за время моего отсутствия Райя сумела адаптировать мир и под мироходцев, и коренные жители мира этому не были против, приняв это всё относительно спокойно, тем более когда узнали, что организация “Сияние“ была организована в том числе и с рукой мироходца – Лололошкой, памятник которому, к слову, возвели в его поселении, которое, также к слову, приобрело уже вид посёлка городского типа, но дальше в этом плане не развивался, потому что хотели оставить больше природы. По рассказам, Лололошка очень любил растительность и животных, а потому город строить и не стали. Это было даже мило с их стороны. Но над вопросом Джодаха я вдруг задумываюсь. Я всегда так делаю. Ответ никогда не меняется, но каждый раз я впадаю в раздумия. А почему? Почему я каждый раз позволяю тебе таскать меня в такие непролазные дебри, что, зачастую, наши жизни находятся в опасности? Почему я доверяю твоим рукам, когда те касаются моих плеч? В моей голове никогда не мелькало мысли о том, что ты хочешь меня придушить в такие моменты. Может, потому что ты и не хочешь. Твои руки всегда были грубы. Ты носишь белые перчатки, но стоит тебе их снять, моему взору открывается множество мелких шрамов и пара ожогов, которые ты получил в молодости по неосторожности. Сейчас ты таких ошибок не сделаешь, но руки свои всё равно прячешь. Они несовершенны по твоему взгляду. Ты кривишься, когда я не позволяю тебе натянуть перчатки назад, а после недовольно отворачиваешь голову и бурчишь что-то под нос, пока я начинаю выцеловывать каждую царапинку, желая тебе показать, что в этих изъянах нет ничего отвратительного, что видишь в этом ты. Но ты всё равно недовольно бубнишь. Я начинаю размышлять дальше, погружаясь во множество приятных и не особо воспоминаний. Я помню мягкость твоих волос. Обычно ты зачёсываешь их назад, делаешь идеальную укладку, от которой у тебя позже разболится голова. И в тихие вечера ты позволяешь мне растрепать твои волосы. Это ощущение особенно приятное. Чувствовать, как ты укладываешься на меня, пока мы смотрим вместе фильм, невероятно. Именно в такие моменты я зарываюсь рукой в твоих локонах, позволяя слегка кудрявым волосам начать падать на твои глаза. Ты недовольно морщишься и сдуваешь пару прядей с лица, а я осторожно подбираю пряди и с упоением продолжаю массировать кожу твоей головы, распуская твою укладку волос. Ты томно вздыхаешь, жмёшься ближе и даже слабо улыбаешься, прикрыв глаза. И тогда на моём лице всегда застывает восхищение. Мои глаза буквально блестят от восторга, но я спокойно, в таком же неспешном ритме, продолжаю своё дело, тепло тебе улыбаясь, зная, что только мне ты такое позволяешь. Я размышляю дальше. Углубляюсь в своих чувствах. И помню. Помню каждый дюйм твоего тела. На моих щеках становится тепло и я слабо краснею, вспоминая, как я целую твою тонкую шею. Как оглаживаю твои веснушчатые плечи – удивительно, веснушки тебе особенно идут, тем более весной, когда на твоём лице появляется их россыпь и ты вновь недовольно ворчишь о том, что ты с ними выглядишь скорее как подросток. С веснушками ты обычно делаешь немного иную укладку волос, более просторную, потому что, по твоим словам, с серьёзными зачесом и с детскими веснушками ты выглядишь как рыжий клоун с угрюмым гримом. На эти слова я обычно посмеиваюсь и целую тебя в щёку, и ты успокаиваешься, становишься тише, мягко улыбаясь мне. Ты редко улыбаешься так – мягко и беззаботно. И всегда улыбаешься только мне. Никому большему, только мне. Я улыбаюсь чуть шире, стоит мне вспомнить твой тихий надломленный голос, когда мои руки мягко тебя касаются там, где никому не позволялось касаться. Я помню твой вкус. Помню, как сминаю твои губы каждый раз, чтобы немного тебя заглушить, пока внизу я копошусь, свободной рукой тебя подготавливая. Ты никому такой наглости не позволял, а мне – позволил. Из моей груди вырывается довольный вздох, пока я мечтающе вспоминаю, как выгибается твоя спина дугой, как ты цепляешься за мои более крупные плечи, как обнимаешь меня за шею и тянешь ближе, но сам же отворачиваешь голову, сжимая губы в тонкую полоску, потому что внизу происходит то, о чём мы никому и никогда не расскажем. И когда дверца в ресторане открывается, впуская прохладный ветерок, все оборачиваются, чтобы взглянуть на тебя. Мы знаем, что ты будешь там, но всё равно смотрим. И пока ты с самодовольной улыбкой идёшь к нашему столику, я мягко улыбаюсь и, так и не оторвав взгляд от тебя, отвечаю на вопрос Джодаха: – Потому что люблю. Мне очень забавно наблюдать за тем, как ты вальяжно садишься рядом со мной, целуешь меня мимолётно в щёку и улыбаешься шире, кидая довольный взгляд на моих друзей. Ты что-то начинаешь рассказывать, не позволяя другим сказать и слова, а я лишь слушаю, влюблёнными взглядом смотря на тебя – на твою жестикуляцию рук; на выбившие пряди волос, что лезли в лицо; на твой блистательный взгляд, что каждый раз бросался на меня и в такие моменты голос замирал в твоём горле, губы растягивались в более тёплой улыбке и ты вновь поворачивался к ним, что-то возбуждённо рассказывая. А я лишь вздыхал, заворожённо слушая. Вечером мы оставались с тобой всегда одни, но никогда не одиноки. Я вёл тебя в комнату, помогал лечь на кровать и нависал сверху, начиная целовать твоё лицо. Мои губы каждый раз натыкались на твои, и я не спешил разрывать поцелуй, пока мои руки медленно расстёгивали пуговицы твоей рубашки. Ты вновь чем-то недоволен, вздыхаешь и пыхтишь, толкая меня локтём, но я не отступаю, пригвоздив тебя к матрасу очередным поцелуем, в которым ты всё-таки сдаёшься мне в руки. Ты молчишь. В такие вечера ты не язвишь и не брыкаешься, даже не оказываешь сопротивления, скорее сам тянешься в мои руки, плывя в кой-то веки по течению, а не против него. Бывало сложно иногда утащить тебя в кровать хотя бы просто вместе полежать в обнимку, но сегодня мы зашли дальше. Твоё тело всегда было напряжено, да это было столь частым явлением, что со стороны казалось, словно бы это и не напряжение, а просто так выглядит. Но это было напряжение. Когда ты расслабляешься, то ты совсем другой. Твои черты становятся мягче. Карие глаза слабо мерцают усталостью и, кажется, чем-то похожим на любовь. Твои волосы рассыпаны по подушке. Плечи опускаются, позволяя мне целовать их веснушки – я целую каждую маленькую точечку, отчего каждый раз я слышу тихое хныканье. Твоё нетерпение всегда меня забавляло. Но сейчас ты ждёшь. Всегда ждёшь. Не торопишь меня, не подгоняешь, не бубнишь от недовольства или раздражения. Тихо, обнимая меня за плечи, ждёшь. Позволяешь мне двигаться в своём собственном ритме. Позволяешь растягивать ласки, даже если те получаются иногда слишком долгими. Ты отдаёшь мне контроль, который не давал другим, и это по-настоящему меня греет. Это показывает мне, что я не зря люблю, что я не зря живу. Мои руки спускаются к твоим идеально белым брюкам. Щёлкает ремень и я с лёгкостью стягиваю ненужную ткань с твоих стройных ног. Ты приподнимаешь бёдра, помогая мне снять ненужную вещь. Мои крупные ладони сначала оглаживают твои колени, а после медленно тянутся вниз, поглаживая и бёдра, а после слабо давят на твой плоский живот. Иногда мне кажется, что ты мало ешь, но это лишь кажется. Просто ты более стройный, более дотошный по отношению к себе и своему телу – всё должно быть идеально. Всё в тебе идеально. Ты всегда выглядишь безупречно, даже сейчас, раскинувшись в подушку, громко сглатываешь, когда мои пальцы в холодной смазке касаются твоего зудящего прохода. Ты всегда сидишь за столом с прямой спиной, когда что-то пишешь. Довольно забавно ты убираешь ручку себе за ухо, а после недовольно шипишь, когда, в порыве озарения, забываешь, куда её дел. Ты выглядишь прекрасным всегда. Даже в дурацкой пижамке, которую я тебе дарил на новый год. Тогда я думал, что ты не станешь её носить. Но ты стал. И носишь до сих пор, пусть ей уже и два года. Пусть и пачкалась она не единожды. Ты всё равно носишь эту пижаму, словно бы это значило для тебя намного больше, чем ты мог об этом сказать. Ты всегда будешь великим человеком, Джон, и я всегда останусь любить тебя. Ты будешь юлить и трепать языком, но я всё всё равно буду любить тебя, всё равно скажу тебе “да“, когда ты спросишь. Я всё равно буду рядом. Подготавливать тебя тоже довольно приятно. Ты в это время чаще молчишь, быстрее дышишь, пытаешься прятать лицо в подушке, пока я мягко беру тебя за подбородок, вынуждая смотреть. А после целую в губы, заглушая стон от того, что кончиками пальцев я надавил на ту точку внутри тебя, от которой ты весь разваливаешься в моих руках. Я всегда находил эту точку быстро, а ты никогда не сопротивлялся мне. Когда мои пальцы двигаются свободно, я убираю их. Прежде чем притронуться к тебе, вытираю руку, а только после кладу её на твою ногу, мягко веду к коленке и, схватившись поудобнее, закидываю твою ногу на своё плечо. Ты ойкаешь, неловко улыбаешься, но позволяешь мне это провернуть и со второй ногой. Один плавный толчок и я полностью внутри. Ощущения потрясающие. Ты громко стонешь, выгибая спину и дёргаешься, словно бы в попытке убежать от необычного чувства, но я крепко держу тебя, прижимая ближе, не позволяя отстраниться. И ты тихо скулишь от неудобства, но не протестуешь, переставая сопротивляться. – Бля~ять, – тихим вздохом слетает с твоих губ, когда ты в очередной раз пытаешься отдышаться. Я много раз слышал твои маты во время сия процесса, но следом ты говоришь то, чего не говорил в мой адрес никогда за всё то время, проведённое вместе, и по спине моей в этот миг бегут мурашки, а глаза широко открываются. – Люблю тебя, Ло. Сложно описать, как моё сердце в этот момент замерло, как стало мне резко трудно дышать, как пальцы сжались на твоей коже сильнее, а в глазах застыло неверие. Ты... Любишь. Любишь меня. Именно сейчас я делаю пробный толчок, словно бы желая тебя то ли заткнуть, то ли заставить сказать это ещё раз. Но ты лишь томно вздыхаешь, сжимая свои пальцы на моих плечах, слабо царапая. В это мгновение я даже не знаю, что мне делать. Ты меня любишь. Любишь. Я не просто тебя интересую. Я не просто “ хороший друг “ или “ прекрасный собеседник “. Ты любишь... Меня. И под очередной твой тихий стон мне полностью срывает крышу. Я ускоряю темп пуще обычного, и, кажется, тебе это только нравится – потому что твоя спина выгибается; потому что ты самостоятельно толкаешься навстречу, глубже; потому что ты меня любишь... Я никогда не задумывался о том, что станет со мной, скажи ты это. Я всегда думал, как ты начнёшь проклинать меня, если я признаюсь тебе в таких жалких чувствах. Мы никогда не обсуждали, что было между нами и сейчам мне кажется, что из под моего тела резко убрали всю поверхность Земли, оставив висеть в невесомости. Ты заканчиваешь чуть раньше с надрывным всхлипом, сжимаешь меня в своих тисках и прячешь своё лицо в моём плече, подрагивая от остатков оргазма. Через последние пару толчков заканчиваю и я, вовремя успев из тебя выйти, потому что я знаю, как тебе не нравится вымывать мою сперму после. Я тяжело дышу и переворачиваюсь набок, обнимая тебя и притягивая к себе. Между нами повисает долгая тишина, во время которой мы пытаемся восстановить дыхание. Я жду чего-то и, если быть честными, сам не понимаю, чего именно. Ты тоже пылаешь в ожидании и я это быстро замечаю, но всё ещё молчу, потому что не совсем знаю, что говорить. Как это обычно бывает, ты нарушаешь тишину первым – подползаешь ближе, наклоняешься к самым моим губам и тихо спрашиваешь: – Ты меня любишь? И без раздумий я выдыхаю, наклонившись к тебе ещё ближе: – Да, люблю тебя, Джон.