Лунный след

Хрустит трава. Ноги ступают осторожно, стараясь не навредить клочкам земли, что раскинулись под ними широким зеленым полотном, покуда глаза выискивают лишнюю ветку, дабы не споткнуться. Плащ развевается под гнётом ветра. Становится прохладно. Мурашки бегают по коже, пока парень, окутанный тайной мрака и ночи, плетется вместе с корзинкой к своему домику, что расположен у леса, но на окраине, не в глубине, где прямо сейчас носилось бренное тело в поисках гардении и лунного жасмина. Маленький фонарик в руке, подпитываемый воском и легким огоньком, указывает ему путь куда-то в глубь чащобы, наставляет. Свет Луны рассеивают верхушки сосен и елей, пока он аккуратно отодвигает колючие ветви шиповника и собирает по несколько ягод, благодаря мать природу за ее чудесные плоды. Становится теплее. Корзинка постепенно набирается нужными явствами и дарами. Адуляр, который он хотел подарить соседке, что страдала ознобами и постоянно подкашивающимся здоровьем, слегка сверкал в этом полумраке, наставляя избавиться от него поскорее, покуда мужская энергия окончательно не вытеснила крупицы силы в нём. Но Минхо шел, продолжая свой путь до своего домика. Птицы молчали. Некоторое время. Ли хмурит брови, услышав пронзительный писк воробья, когда оборачивается через плечо и смотрит прямо в глаза совы, что, скривив свою голову в сторону, глядела на него в ответ, призывая идти дальше, следом. Сова мудрее. Она знает лучше, куда ему ступать, потому он покорно следует за ней, изредка перепрыгивая корни ветвистых деревьев и прикрывая глаза, чтобы насладиться ночной тишиной. Первым он чувствует запах. Запах крови, примесь полыни и едкого аромата масла, которым заправляют печки и которым разжигают огонь. Он щурится, силясь увидеть источник, пока сова аккуратно садится на его плечо и согласно угукает, призывая не останавливаться. Не то чтобы Ли Минхо — потомственная ведьма в пятом поколении — мог вообще воспротивиться приказу леса. На поляне сидел он: коричневый крупный волк, скулящий от боли и вылизывающий пораненные, слегка обожженные лапы, не обращая внимания ни на что вокруг. Одно его ухо было порванным. Хвост не мотался из стороны в сторону, а стыдливо прижимался к боку, надеясь облегчить боль и унести хотя бы часть ее восвояси. Волки здесь дело немудрое. В трёх верстах жила стая оборотней, а дикие леса кишели зверями, что искали дом под покровом ночи и пропитание. Вот только волк этот был крупным, попавшим в беду. Минхо смотрит на своего спутника и качает головой. — Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает он у совы, что смотрела на него своими широкими глазами. Легкая морщинка легла меж бровей, когда та согласно угукнула, махнув крылом в сторону бедняги. — Не-а. Не хватало мне еще зверье всякое с лесу тащить. Сова несогласно клюнула его в висок. Не больно, но в качестве урока — отлично. — Айщ, — шипит Ли, потирая висок и встряхивая несносную пиявку со своего плеча. Вот только когти лишь сильнее царапали плечо сквозь одежду. — Это большой сильный волк. Он запросто порвёт меня в клочья, как только окрепнет, ты это понимаешь? — Уху. — Вот именно. Я еще хочу пожить, так что не-а, я ухожу, ищи кого другого на- ай! Сова смотрит на него и клацает клювом, прежде чем хватается за плащ сильнее и взмахивает крыльями, направляя в сторону волка. Тот, будто бы очнувшись от своих проблем, теперь смотрел прямо на ведьму, навострив уши и прицениваясь к окружению. Будь он волчонком, Ли взял бы без проблем, честно. Он знает как ухаживать за малютками. Но что делать со взрослым стайным животным, за которого могут порвать в клочья — он понятия не имел. Потому опасался. Но, к счастью, страх быть заклеванным ночной птицей пересилил страх быть съеденным, и Минхо, еле как отцепившись от своего спутника, всё же пошел прямо к животному, стараясь держать руки открытыми, как и свою душу. Волк не двигался с места. Он лишь смотрел на него, пронзая душу насквозь, словно видел что-то, о чём пока не догадывался сам ведьмак, касаясь своей горячой ладонью мокрого носа в знак дружбы. Горячий выдох обжигает нежную кожу. Ли хочет уйти. Избавиться от этого пристального взгляда янтарных камней, когда язык аккуратно касается его руки, а веки слегка прикрывают драгоценности, что отсвечивали лунный свет. Дыхание спёрто. Дрожь бежит по телу, когда волк прикрывает глаза и склоняет голову в ответном жесте перед ведьмой, что по колено увяз в грязной траве и жадно ловил глазами каждое движение существа напротив. Шерсть была тёмно-шоколадного цвета. Густая, местами грязная от долгого брождения в лесу. Минхо не хотел ничего говорить. Объяснять кому-либо. Он аккуратно вернул руку себе, прежде чем столкнулся с ярким светом в глазах напротив. Непонятный волк смотрел на него пристально, словно действительно наблюдал за человеческими метаниями с интересом ученого, послушно укладывая мордочку на передние лапы. Минхо вздрагивает от неожиданности. Мокрый холодный нос утыкается ему в колено, упершееся в землю. Дышит шумно в ткань, пока хвост подавал мелкие признаки жизни, словно уверял, что сейчас всё хорошо. Рядом с ним. Ли усмехается слегка нервно. Сглатывает тяжелый ком. Это всё какой-то сюр, абсурд, сон горячечно больного, но никак не реальность, в которую он окунулся. Чтобы он, Ли Минхо, стоял на коленях перед большим крупным зверем и в то же время ощущал это теплое тело подле, подлинный интерес и любопытство, а еще лёгкие искорки боли, что отдавались в его собственной душе. Он всегда был к этому чувствителен. Сова смотрит на них двоих издалека. Не вмешивается. Ее перья слегка поблескивали на свету, пока глаза вперились в странную картину, которую не всегда застанешь в бредовом даже сне. Минхо выдыхает. Ладонь прячется в карман плаща, пока он пытается найти слова. — Ну, удачи тебе, что ли, друг, — адресует он не понятно кому, порываясь встать с грязной земли, но что-то его не пускает. Быть может тонким скулёж, что пронзал не только уши, но и сердце. Насквозь. — У меня нет лекарств, понимаешь? А тащить твою тушу мне будет тяжко. Так что… уверен, ты справишься и всё такое, да? И вообще, вини его, — он показывает кивком головы в сторону птицы, что, возмутившись, теперь стояла нахохлившись и показательно отвернулась от них. Волк не противится. Лишь смотрит ему прямо в глаза. Не моргает. Словно читает мысли и видит насквозь ведьму, покрывшуюся липковатым потом от собственной глупости, беспомощности и липкого осознания, что теперь этот раненый зверь— его ответственность. Он с удручением вздыхает, но чешет за здоровым ушком волка, прежде чем поднимается на ноги, не стесняясь своеобразного кряхтения. Старость не радость. Ему вот-вот стукнет двадцать три, пора бы и кости поберечь. — Ладно. Идти можешь? Волк, очевидно, его понимает, раз сам встает на ноги и делает шаги в сторону человека. Его хвост повис между лапами, будто бы не понимая, стоит радоваться сейчас или попозже. Минхо смотрит на сову. В его взгляде читается «доволен?», когда он вздыхает вновь. — Пошли ко мне, здесь недалеко. Посмотрим, что можно с тобой сделать.

***

Ветер стучится в окна, пока парень старается убрать хрупкие вещи с пути громадного волка, старающегося смести своей тушей буквально все, что находилось в радиусе одного метра. Сплошная морока. Он прячет свои засушенные веточки мимозы, чихает от цветков бадьяна, лишь бы чужие громадные лапы не раздавили плод его работы. Темно. Он зажигает лампадки, пока аккуратно пальцами отметает разные мешочки с травами в сторону в попытках выудить нужный. Он видел кровавые подтеки на лапах. Чувствовал легкий привкус металла на кончике языка. Словно оружие, которым ранили волка, хранилось в организме до сих пор и понемногу отравляло тому жизнь. Минхо хмурит брови, но находит календулу, полынь, розмарин и тимьян, заваривая отвар. Жидкость в чашке мутнеет с каждой секундой, когда он смотрит в коридор. Оттуда на него воззрились все те же янтарные камни, светящиеся сильнее то ли от лунного лика за окном, то ли от яркого света лампадки. Ли устало проводит рукой по лицу, продолжая читать рецепт в книге по обезвреживанию ядов. — Будь добр, присядь где-нибудь тут. И не спахни вазу, она ценн- Раздается глухой стук чьего-то тела об керамику. Мимолетная тряска, словно кто-то завертел юлой посуду, а потом громкий треск и шум падающей вазы. Волк мгновенно застыл. Перевел взгляд на ведьму, что покорился своей судьбе и прошел вперед, отодвигая целую (какое счастье, о Луна!) вазу в свою кладовку, чтобы ничей хвост, лапа и глупый мокрый нос не попробовал сунуться в неизвестное. — А теперь жди. И не двигайся лишний раз, — наказывает парень, помешивая варево в своем маленьком котелке, придерживая одной рукой книгу. Щепотка календулы, лепестки ромашки, пыльца финтои. Он добавляет ингредиенты поэтапно, аккуратно отмеривая на глаз ровно столько, сколько требуют, наученный годами практики и опыта. Его руки выполняют работу машинально. Словно ничего в мире не держали они, кроме деревянной ложки, ломучих стеблей пустырника и сухих пожелтевших страниц атласа, позволившего жить в мире все это время. Ли переводит взгляд на часы, замечая, что его прогулка действительно затянулась и прошло три часа. Полночь. Уже как три часа он маялся от скуки, от встречи со зверем и от дурацкой потребности помочь, которая, возможно, была порождена совой, продолжающей сидеть на ветке возле окна и наблюдать за происходящим. За что ему это всё? Минхо тяжко вздыхает, когда осматривает волка на предмет других ран и замечает припорошенный след серебра, втоптанного между подушечками лап, а так же трещины, вызванные ядовитым аконитом. Серебро. Простого волка предпочитали убивать с помощью ружья и свинцовых пуль, но никак не из серебряного порошка, раскиданного в ловушке. А этот угодил именно в такую: видны многочисленные ссадины и глубокие раны от острых зубцов. Волк молчит. Он жмёт уши к голове и смотрит своими грустными глазами, опустив морду на передние лапы, ждёт, покуда его главный врач осмотр не закончит. Ли еще даже не начал. Он делает глубокий вдох и аккуратно достает из чашки ложку с собранным отваром. Жидкость пенится, как только касается оголенного бока. Раздается резкий скулеж. Минхо не ругает его, но держит крепко-крепко за холку, не позволяя спихнуть чугунную чашку и опрокинуть все его труды. — Потерпи еще немного, — шипит он на очередной маленький вой от такого грозного волка. Это даже… немного мило? — Вазу мою почти разбил, значит, корни полыни съел, а теперь еще и жалуешься. Приличные гости себя так не ведут! Он запихивает в открытую пасть спресованные корни маргаритки, что действовали как обезболивающее. Зверь, очевидно, был слишком поглощен своей болью, чтобы заметить такую маленькую деталь. И хорошо. Через пару минут лечения становится тихо. — Умница. Теперь нужно обработать твой хвост. Он весь в порезах, так что вставай и повернись. Он любил животных. У самого жили три кота, которые попрятались по ящикам и кроватям, стоило волчьему запаху просочиться в уютную обитель. Суни, Дуни, Дори. Парень должен будет отыскать их и покормить после такого стресса чем-нибудь вкусненьким. Он любил животных, но волков домой водил впервые. Потому не ожидает, что своими могучими лапами тот снесет ему тумбочку, на которой стоял алтарь с камнями. Малахит, адуляр, и еще несколько образцов других пород падают на пол с глухим звоном вместе с деревянной подставкой. Ли моргает. Волк мгновенно замирает, только сейчас осознав свою оплошность. Скулит протяжно и оборачивается, чтобы увидеть гнев в карих глазах хозяина домика. — Замечательно, — цедит парень, закатывая глаза. — Теперь мне вновь нужно будет ждать полнолуния, чтобы зарядить их энергией, а это еще дня четыре. Хотя кому я это рассказываю! «Я точно сошел с ума» — качает головой парень, оттаскивая массивную тушу поближе к себе, в гостиную. Там уж кроме диванчиков и камина ничего опасного не было. Особенно для такого мохнатого урагана. Его начинает это понемногу раздражать. Мебель раскидана по коридору. Собственные подготовления, занимавшие последние две ночи, пошли прахом, а всё потому что одна назойливая сова соизволила обратить внимание на какого-то псового и привести к нему человека. Хорошо, ладно. Минхо не самый обычный человек. Но он и не спасатель волков, ясно? Единственное, что он хотел сегодня: это зарядить адуляр для соседки, собрать нужных трав и спокойно вернуться домой до восхода солнца, чтобы успеть перетереть всё в порошок. Но, как говорится, хочешь посмешить кого-то: расскажи ему о своих планах. Минхо никому ничего не рассказывал! Может, совы мысли читать умеют? — И что мне с тобой теперь делать? — подперев подбородок рукой спрашивает он, оглядывая волка. Он замотал бинтами самые тяжелые раны, сделал примочки календулы и полил все гнойные царапины отваром, чтобы хворь сошла на нет поскорее. Тусклый свет в гостиной едва ли освещает комнату. Теперь он лежал на полу. Спина ныла от таких игр перед сном. Голова лежит на диване, пока глаза смотрят в потолок, он белый, шершавый. Давно пора бы ремонт сделать. Глаза прикрываются на секунду. Ли выдыхает, стараясь собрать все свои силы в одну точку в теле и избавиться от головной боли. Он считает до десяти, но сбивается на трёх. Волк тычется носом ему в бедро. Нога слегка проминается под тяжестью чужой морды, что устроилась на ней. — Ну что опять? — ворчит парень, однако рука не согласна с его недовольством, раз зарывается в густую здоровую шерстку, начиная чесать загривок в успокаивающем жесте. Зверь начинает призывно вилять от счастья. — Лежать, — в шутку командует он, прижимая основание хвоста к полу. — Тебе нельзя его беспокоить, там могут быть переломы, но я не уверен, понимаешь? Я ведьма, а не лекарь. Это немного разные стихии. Волк словно кивает ему. Внимает каждому слову своими умными глазами, пока молча лежал на бедре своей головой и на полу своей неподъемной тушей. И откуда он такой понимающий только взялся? Минхо не знает. Он лишь чешет за ушками крупного хищника, надеясь, что на утро останется целым и не съеденным. Потому что глаза предательски слипаются, а тело обмякает, как только на его бедро устраиваются две передние лапы «гостя», пригвождая к месту. Затекло всё тело. Минхо открывает глаза нехотя, щурится от лучей солнца, что падают на лицо, и прикрывает то своей ладонью, вздрагивая от внезапной тяжести на себе. Волк мирно сопел, растянувшись поперек его ног. Хвост, забинтованный, не вилял, миролюбиво прижимаясь к боку человеку, окутывая его легким ароматом леса и природы. Чувствительные ушки подрагивали. Мелко-мелко, словно улавливали каждый шорох в доме, каждый шаг и лишний вдох. Ли улыбается не понятно чему. Аккуратно касается густой шерсти, зарываясь пальцами в теплый бок, но осторожно, в попытках не разбудить мохнатое чудище в своих руках, точнее, ногах. Мягкое утро слегка серебрило его. Делало волшебным, как и вся та ночь, которая едва ли померещилась ему. Но нет. Вот ведь доказательство: мирно сопит с открытой пастью и держит его в захвате, не позволяя встать под шумок. Совы нигде не видно. Вольная птица. Минхо качает головой, переводя взгляд на окно и подставляет руку в виде козырька над лицом, чтобы смочь разглядеть макушке деревьев и ярко-голубое небо, расстилавшееся над головой. Поясница затекла от долго лежания. Шею нещадно колет с одного бока. Видимо, сон сидя не самая лучшая идея. Ведьма искренне не хочет будить своего временного питомца, но приходится, особенно когда бедро начинает затекать сильнее. Он аккуратно шевелит ногой, проверяя, действительно ли его придавило огромной тушей. Да. Ли аккуратно касается бока лесного зверя и спихивает с себя, сгибая ноги. Хорошо. Он хочет гордиться собой, но вмиг осекается, когда волк поворачивает свою морду к нему и сонно моргает. Милый. Так он совсем не походил на разъяренного хищника. Скорее, на домашнюю собаку, которой сказали, что гулять в три ночи никто не собирается. Невозможно устоять перед таким пушистиком. Ли закатывает глаза на моську, прежде чем в одобряющем жесте касается за ушком вновь, запомнив, как сильно это успокаивает существо. Хвост вновь начинает метаться, так что рука возвращается обратно. Обидчивый скулёж вновь прорезает тишину. — А я говорил, чтоб ты за своим хвостом следил. Раз не можешь, значит, вот так будем. Волк недоволен. Он топчется на месте, прежде чем бодает своей мохнатой мордочкой в плечо, обдавая горячим дыханием. Мурашки невольно бегут по коже. Это было слишком… слишком по-человечески что ли, нежели по-звериному? Слишком интимно и слишком доверчиво. Нельзя быть таким с первым встречным. Ли не подает вида, но что-то ухает в груди, вызывая прилив тепла к щекам и кончикам ушей. Он отгоняет дурные мысли. Негоже думать так о лесном создании, которое через пару дней придется вернуть обратно домой. Обедают в тишине относительной. Ли находит своих детишек, насыпает им в миску вкусного корма и извиняется за такое варварское вторжение на их территорию пушистого монстра, наблюдавшего за ними с дальнего конца коридора, топчась на месте, но не решаясь подойти под строгим взглядом ведьмы. Суни, самый старший и вредный, фыркает, но послушно ластится. Подставляет маленькую голову под прикосновения, а следом за ним и другие два. Выдох облегчения вырывается из тела. Он действительно переживал, что придется выбирать между своими детьми и настоящей проблемой, свалившейся на его плечи столь внезапно и не к месту. Он успел восстановить алтарь, расставить нужные камни, нарвать цветов в своем маленьком огороде и поставить их сушиться под лучами прямого солнца. Ритуал очищения. Полнолуние приближалось медленно, так что ему стоило основательно подготовить свои закрома и выспаться: дел будет на две ночи вперед, а времени продохнуть отнюдь. Так что он кропотливо собирает грибы, готовит щи, гладит в перерывах своих котов под мордочкой и журит волка за то, что тот мешается под ногами и ходит за ним по пятам каждый раз, как только человек пропадает из виду. Так проходит еще один день. Минхо готовил себе мясную подливу, пока мохнатый гость лежал под столом, не уместившись полностью: мордочка и передние лапы не помещались под маленькой мебелью и выглядывали еще на половину кухни. Коты постепенно привыкали к его присутствию. Дори подходил изредка к большому страшному зверью и укладывался рядом, бочком, всё еще боясь посмотреть в янтарные глаза, но уже не так сильно, как раньше. Волк, очевидно, жест доверия улавливал. Становился тише, менее буйным и словно засыпал, стоило крошечному рыжему тельцу свернуться вблизи его бока. Волк послушно ест куски мяса, разрывая зубами в углу гостиной. Минхо водит ложкой по тарелке, размазывая вчерашнее рагу, приготовленное в спешке перед уходом. Аппетита не было. Что ему делать дальше? Следует ли ему уже сейчас подготовить волка к дальнейшему путешествию? Большинство ран зажило на нём, как на собаке. Хотя почему как? Он ведь и был собакой, просто дикой, разве нет? И лечение ему уже не требовалось. Гноя нигде не было, как и инфекции, примочки с календулой помогли, а всё серебро вывелось, судя по следам на штанах, а также на бинтах, впитавших всю ту остаточную боль, которое хранило могучее тело. Хвост зажил в точности за ночь. Он уже снял бинты с него и похвалил за стойкость легким почесыванием за ушком. Тот выглядел куда радостнее, чем до этого, стоило ушам уловить слово «выздоровел», как хвост заметался сильнее, а ушки дрогнули, вызывая вопрос. Могла ли лесная тварь понимать человеческий язык? Бред. Минхо совсем с ума сходит от одиночества. Нужно будет прогуляться до деревни в ближайшее время. Внезапный стук вынуждает нахмуриться и отложить трапезу в сторону. Он подходит ко входной двери, открывает ее и видит на пороге Чана, что выглядел встревоженным и запыхавшимся. Темные волосы были точно гнездо на голове. Футболка надета задом наперед и наверняка он еще и переодевался в спешке, пока возвращался в свою человеческую форму. Оборотни. Сплошные проблемы. — Чем могу помочь? — холодно и грубовато в своей манере говорит ведьма, но заметив встревоженность на лице друга, моментально смягчается. — Зайдешь, Чан-и? Тот принюхивается, водит носом по воздуху, после хмурится. Жаркое не удалось? — Нет, просто… слушай, ты ведь изучаешь нас и всё такое, верно? — Правильно. Но не думай, что я из-за этого сразу становлюсь вашим личным лекарем или вроде того. Я только делюсь наблюдениями, — добавляет в спешке ведьма, вспомнив о волке, что прямо сейчас вылизывал наверняка свою миску после плотного приема пищи. — Мне нужна помощь… один щенок, то есть, не так. В общем, у нас появился один молодой щенок-оборотень, но поздний. Видимо, превращение произошло не в кругу стаи, потому что люди, которые впервые это увидели, испугались и попытались навредить ему. Благо одумались и пришли к нам. Минхо чувствует мурашки по затылку. Он замирает, поглощая вести жадно, как только может, выискивая зацепки на лице напротив. Маленький волчонок, который столкнулся с такой жестокостью… это ужасно. Он знал, что первые превращения и без того болезненные, когда кости едва ли не выворачиваются наизнанку, принимая совершенно новую форму. И если ты в полуживом состоянии, а окружение пытается тебя прибить, то лучше совсем не становится. — … так что мы искали его эти четыре дня- — Четыре дня? Какого чёрта, Чан-и? — вспыхивает ведьма, неверяще смотря на вожака стаи, что потупил взгляд и мялся под строгостью. — Он ведь совсем юный, быть может, угодил вообще в охотничью ловушку, а если его приняли за простого волка, а что если- — Мы искали его эти четыре дня, — делает акцент на прошлом Бан, делая глубокий вдох. Ли непонимающе скрещивает руки на груди. — Но я не ожидал, что он будет здесь, — мягко прерывает его наставления. Что? Где? Здесь? Минхо хлопает глазами в попытках переварить весь тот сюр, который выливается на него не первые сутки, как ощущает легкий толчок под коленями. Волк, которого он нашел пару дней назад, стоял теперь между ним и оборотнем. Смотрел своими янтарными глазами прямо в лицо вожака, обвивая теплым пушистым хвостом лодыжку ведьмы. — Так вот почему тут так пахло. Это имеет смысл, — хмыкает Чан. — Итак, ты тот самый Сынмин, верно? Минхо переводит взгляд на волка, который согласно качнул головой один раз, не двигаясь с места. Его тепло пускало мурашки по всему телу. Ли моргает несколько раз, не решаясь вмешиваться в эту престранную беседу. — Ты можешь обратиться? Волк скулит и мотает головой. Ушки поникли сразу же, пока животное делает шаг назад и прижимается теснее к хозяину домика, который окончательно терял нить событий. То есть, он всё это время сюсюкался со взрослым парнем и ругал его за разбитую вазу? То есть, волк всё это время действительно понимал его речь? То есть, Минхо буквально приютил оборотня у себя в доме и никак этого даже не понял? Позор ему. Как ведьме. Возможно, волк чувствует затянувшуюся паузу, потому слегка поскуливает, поднимая морду и заглядывая в глаза ошеломленному парню. Тот даже не соизволил сказать что-либо за эти минуты. Он лишь тупил взгляд вних, высматривал трещинки на половицах, и думал о том, что сов надо либо избегать, либо игнорировать вовсе. Кто ж знал? — Так, Минхо? — окликивает его Чан, негромко, но ощутимо. Ли вздрагивает, но отмирает вмиг. — Ты можешь помочь, пожалуйста? Я обязательно отплачу тебе, честно. Но только если тебе не трудно! Я понимаю, что у тебя в последнее время много дел с уро- — Чан, —прерывает его дальнейшие извинения ведьма. — Я буквально забрал его к себе домой без задней мысли. Конечно, я помогу ему. — Славно, — выдыхает с облегчением вожак, почёсывая затылок. Только сейчас Минхо замечает во второй руке некие свертки, пожелтевшие со временем. — Судя по записям, которые мы с Чанбином собрали, поздние превращения большая редкость. Не мог бы я зайти внутрь, чтобы мы всё обсудили? — Конечно, проходи. Волк настораживается и слегка замирает. Минхо чувствует напряжение в его теле своими конечностями, но молчит. Лишь смотрит на острые кончики ушей, что приподнялись в немом ожидании угрозы. Странно это? — Воу, полегче, приятель, — смеется лидер, показывая ямочки на щеках. Легкий шлейф хвои распространяется по коридору, вызывая скулеж волка. — Я просто хочу помочь тебе, окей? Волк моргает, но послушно перестает скалиться, отступая в глубь дома. Минхо не понимающе смотрит на эту картину. Ощущение, словно он попал в бредовый сон. А он единственный, кто не понимает происходящего. Итак, по порядку. В гостиной тепло, мясное жаркое удалось, судя по похвале сытого друга, запахи смешиваются между собой и только сейчас нос улавливает легкие нотки сандала, которые, казалось, витали в домике длительное время. Волк продолжал лежать у его ног, пока Минхо старался отыскать хоть какую-то информацию о поздних превращениях в древних свитках и собственных книгах, сохранившихся еще с давних времен. За окном мирно гудела жизнь. Солнце ласково касалось и грело спину, пока Минхо, совсем не давая себе отчета действиям, аккуратно касался чутких острых ушек волка, попутно разглядывая старинные рукописи. Что-то про дар природы. Благословление духов. Отпугивание нежити. Проклятье, туманность. Эфир цветка лотоса. Мысли крутятся хаотично, так что парень даже не замечает, когда его гость заканчивает с трапезой и теперь смотрит прямо на них двоих. — Так ты, — пытается найти нужное слово Чан, делая глубокий вдох. — Зайдешь к нам позже или приютишь Сынмина у себя? Ох. Ли смотрит на волка, который повернулся в его сторону и теперь тоже ждал ответа, слегка наклонив голову вбок, как милый питомец. Подавить улыбку получается не сразу. Но тут следует всё обдумать. Он никогда не сталкивался с волками-оборотнями напрямую. Да и называть животное по человеческому имени ему тоже слегка непривычно. Как будто бы ты завел себе не большое лохматое создание, а друга, лижущего покорно тебе руку и моргающего своими большими глазами. Но в глубине души ты ведь знаешь, что это человек. И получать такое отношение от человека немного странно. Ненормально? — Честно говоря, я не уверен. Я не планировал его даже спасать, это всё сова. — Какая сова? — хмурит брови в непонимании Кристофер, слегка касаясь взглядом покорного зверя. — Ну… я шёл по лесу и увидел сову, которая притащила меня буквально за плащ к этому бедняге, из-за чего пришлось его приютить. — Потому что, сова? — Да, потому что иначе меня бы заклевали полностью, — фыркает парень, отрываясь от почесывания чужой макушки. — Но в любом случае, я не жалуюсь. — Ты нашёл что-то полезное в рукописях? — вожак поднимается и присаживается слева от своего друга, заглядывая в свитки, что троились перед глазами своим корявым почерком. Очевидно, их делали в спешке и неаккуратно. — Не уверен. По крайней мере, позднее превращение редкость, и что считается поздним. Десять лет — уже некое зло. А ему сколько? Сынмин, то есть, волк, поднимается и плетется к выходу, потявкивая, словно пытаясь позвать за собой неугомонных людей. Минхо отрывается первым и бредет на улицу вслед за громадным зверем, который чудесным образом не снес его маленькую кошачью статуэтку возле порога. Счастье. Не понятно, зачем они выходят в такое пекло. Чан жмурится от солнца, которое слепило глаза, пока виновник происходящего копал землю лапой, будто бы выискивая что-то. Лишь через пару мгновений становится понятно, что волк писал числа. Когтями. Свой возраст. На земле красовалось неровные «20». — Ох, ты уже большой мальчик, — недоуменно бормочет Чан. Минхо лишь по-глупому хлопает глазами. В его голове Сынмину было не больше пятнадцати. Так, неуклюжий подросток. Врезается в дверные косяки, не привыкнув к своему новому обличию, потому и хвостом машет задорно, стоит увидеть птицу на окне или кусок мясе в плошке. А тут… тут большой юноша, скрывшийся за шоколадным мехом, смотрящий на него с надеждой и искоркой чего-то иного в светлых глазах. Минхо не знает, что ему делать. Честно. Всех этих новостей так много, что для него — человека, который чтил природу, ее законы и безмятежные дни, протекавшие в утренней и ночной рутине за отварами и лунными камнями, становилось слегка не по себе. Как будто бы его насильно втолкнули в чужую историю и заставляют играть всемогущего кудесника, позабыв отдать волшебную палочку. Он не знает, что делать. В свитках ни слова про столь позднее пробуждение. Он постарается отыскать еще какие-то рукописи у себя в маленькой библиотеке, но шанс выловить что-то стоящее ничтожно мал. При каких обстоятельствах Сынмин стал таким? Какие предпосылки? Вернется ли он в своей человеческий облик или останется таким навсегда? Голова начинает ныть. Перед глазами все еще неровные «двадцать» и тупая боль где-то в затылке, тянущая, заставляющая жмурить веки и думать-думать-думать лихорадочно, в поисках правильного ответа, коего на уме пока нет. Чан его, видимо, понимает. Подходит ближе и осторожно сжимает плечо, вынуждая отмереть от тягучих пут разума. Мелкие клычки выглядывают из-под ободряющей улыбки, пока сам волк скулит и толкается мордой в колени, очевидно, не понимая, о чём думают эти двое. Его хвост машет в беспокойстве, едва ли собирая соринки с пола. — Если это слишком, ты скажи, мы поймем, — говорит Чан. — Я отправил уже Джисона в соседнюю стаю, чтобы тот выведал у них что-нибудь, пока мы заняты поисками пропажи. Так что ты не один. Честно. Я могу забрать его с собой, а ты иногда посещать нас. Я знаю, как для тебя важна стабильность, Минхо-я. Ли не смотрит на него. Он оборачивается, услышав уханье за спиной. Дело близилось к вечеру, и сова вновь прилетела посмотреть на его мучения. Вот только птица лишь слегка склоняет голову. И смотрит так пристально, что Минхо понимает. Сова не смеется. Она просит помощи и хочет лучшего. Минхо закрыл дверь за Чаном и впервые за день понял, что в доме стало слишком тихо. Суни, Дуни и Дори вылезают из своего укрытия, стоит запаху хвои в комнате раствориться окончательно и исчезнуть. Коты ластятся к бледной руке, пока Минхо сидит на диване. Дуни занимает колени, пока другие два облепляют бока, мурча и согревая утомлённого человека. Волк тоже неловко мнется на пороге, прежде чем Ли закатывает глаза и подзывает ладонью к себе это мохнатое создание. Тот приближается и неловко оседает в ногах, слегка пугая котов. Те смотрят на него с налетом презрения, прежде чем вновь прикрывают глаза. И продолжают мурчать. Сидят так от силы минут десять. Коты разбредаются по своим делам с чувством выполненного долга, пока парень лениво разглядывает фотоальбом, который выудил в поисках нужных свечей для сегодняшнего ночного ритуала. Кончики пальцев касаются потускневшей пленки. Местами та пожелтела, потрескалась. На ней лес, домик, маленький Минхо и его бабушка, лицо которой не переставало радоваться внуку. Волк внезапно подает признак жизни, неловко тявкая и тыкаясь влажным носом в колено. Ли отрывает взгляд от картинок своей ностальгии, прежде чем переводит его на существо, что смотрело на него, прижав ушки к макушке. Рука своевольно чешет их вновь, призывая расслабиться. — Ну что, чудо-юдо, будешь жить со мной, — хмыкает Минхо, заметив виляющий хвост. — Вот как. Значит, тебе нравится тут всё крушить, да? Я знал, что ты это нарочно. Волк мотает головой, впервые делая нечто настолько человеческое, что ведьма вновь замирает на добрые десять секунд. Ему стоит привыкнуть, что перед ним не просто зверь, а человек, запертый в новом теле. Но это потом, а пока ему всё равно, кто перед ним, пока этот кто-то продолжает сносить со своего пути его алтари, засушенные веточки вербы и оставлять мокрые следы на пороге. Так ведь? Всё понемногу становится на круги своя. Ладно, раз в пару дней ему приходится всё так же ругать Сынмина за то, что он вновь позарился на его вкусный тыквенный пирог для тетушки Ады и стащил с него половину, или за то, что он вновь принес грязь в дом, позабыв вытереть лапы у порога, но всё хорошо. Честно. Он всё так же работает в своем маленьком огороде, где выращивает морковку, лук, свёклу и картошку — гордость его садовничества, которым он не прочь похвастаться резвящемуся на траве зверю. Тот всегда прекращал свои бесячества и слушал внимательно. Моргал своими блестящими глазами и наблюдал за движениями рук огородника. Ли всё так же собирает грибы в лесу. Просто теперь за ним хвостиком всегда ходит это нечто, сшибая кусты шиповника, и каждый раз нарывается на шишку от случайной белки. Сейчас парень настраивает свой алтарь. Волк аккуратно похаживает подле, как только понял, насколько это важно для ведьмы. Он укладывает камни, осветившиеся под лучами солнца. Очищает от земли красные камни, который усиливал две ночи напролет. Закапывая в землю он очищает их от злой энергии, а после вновь дарует им светлую силу. Бабушка Чо в соседней деревне вновь приболела. Он принесет ей завтра один из них, чтобы исцелить поскорее. Он держит камень в раскрытой ладони. Прикрыв глаза, ощущает, как перетекает тепло из сосуда его тела внутрь маленького камня, что вбирал в себя его энергию жадно, словно изголодавшись по ней окончательно. Становится кусочек гранита теплее. Он помещает минерал по центру. Рядом раскладывает веточки вербы. Поправляет ставролиты на алтаре. Приглушенный свет горящих свечей и полная Луна, что стучалась к нему в домик, наполняли комнату мраком и легкой приятной дымкой таинственности. Собачий бог он кладет чуть поодаль. В текущем ритуале он ему не нужен, но нужно будет влить в него порцию энергии и очистить, прежде чем отдать волку. Должно помочь. Воспринимающий камень всегда помогает восстановить равновесие между внутренним «я» и сосудом, то есть, телом. Он касается кончиками пальцев отверстия собачьего счастья, шепча одному ему только известные слова, складывающиеся в молитвы. За окном тишина. Природа дарует ему мурашки по коже и долгожданное спокойствие, по которому успел истосковаться за это время. Прикрыв глаза, он концентрируется на нужных действиях, словах, мыслях. Если не быть вовлеченным эмоционально, то колдование — гиблое дело. Он представляет нужную атмосферу, когда руки касаются собачьего глаза. Озеро. Спокойное и широкое. Деревья обступили его, позволяя насладиться кристально чистой водой. Птицы умиротворенно делились своими радостями, и вот-вот он был готов нырнуть в него, как чье-то пушистое касается его ноги. Слегка. Не торопя и не наседая. Просто, как знак. Ли открывает глаза, вглядываясь в камень перед собой. Озирается по сторонам, не замечая никого. Что ж, это, очевидно, хороший знак.

***

Он привязывает собачий глаз к чужой шее легкой веревкой на утро. Не туго, но и не легко, чтобы сорвать во время бега было тяжеловато. Волк смотрит на него с нетерпением, заприметив лукошко у входа и понимая, что вот-вот они пойдут гулять. Порой он вел себя как непоседливый щенок. Минхо закатывает глаза, когда зверь действительно срывается в лес, не дожидаясь ведьму. Ладно. Он в любом случае планировал пойти в поле и набрать диких ромашек для отвара. Светило солнце. День чудесный. Сегодня ему снилось что-то теплое и ласковое, потому что встал он с хорошим предчувствием. И ромашек в поле полно. Он набирает одну за другой, аккуратно, стараясь не тревожить недоросших малюток. Припекало лишь слегка, пока солнце не вошло в свои права владения окончательно, так что торопиться было некуда. На обед их ждало вкусное овощное рагу. Позже они сходят в соседнюю деревню отдать красный агат той бабушке, который он зачаровал недавно. Сонливость прошла после бодрящего кофе, так что он не чувствовал усталости. Напротив, его тело парило от легкости, ощущалось таким неземным, словно кто-то поделился с ним большим-большим запасом энергии и не попросил ничего взамен. Минхо выдыхает, прикрывая глаза. Тепло. Ему нравились такие спокойные дни, нравился ветер, ласкающий тело и спасающий от перегрева. Любил природу, которая любила его в ответ и не скупилась дары. Дома он аккуратно обрывает цветки. Часть лепестков замачивает, а другую часть цветков отправляет на отвар в кастрюльке, пока стебли толчёт в ступке, напевая незамысловатую мелодию. Пальцы двигались машинально. Частые ритуалы сделали это привычкой. Порой он мог с закрытым глазами, в полусонном бреду, доделывать нужную настойку, изредка прислушиваясь к мурчанию спящих котов. Те больше не прятались от Сынмина. Порой цапались с ним за место возле ведьмы, но в целом спокойно относились к новому другу. Иногда Дуни любил ложиться поверх большой густой шерсти и топтаться маленькими лапками, словно месил тесто под собой. Минхо каждый раз замирал при виде этого. Боялся упустить момент и спугнуть. Благо, волк тогда всегда спал и не мешал. Кстати, где он? Минхо вглядывается в лес, расположенный чуть поодаль от дома, но не видит знакомого силуэта. Ждать ли ему оборотня к обеду или он может зажарить кусок говядины? Мысли одолевают его, пока он спокойно помешивает деревянной ложечкой свое варево. В кастрюльке слегка кипит вода. Тушатся цветы ромашек. Растительный аромат наполняет кухоньку, даруя спокойствие и умиротворение. До момента, как что-то с грузом падает на пороге, привлекая внимание. Минхо отрывается от своего дела, проходя к двери. На пороге стоял волк, а в своей пасти он сжимал тушу крупного зайца. Тот не дергался и не вырывался, умерщвленный хищником. Минхо невольно моргает в попытках воспринять картину перед глазами. — Итак, что это? — скрещивает он руки на груди, выразительно поглядывая на бедное создание в чужих зубах. — Тебе не хватает мяса дома или что? Просто дурачество? — хмурит он брови, не воспринимая более тушу животного, чем еду для самого волка. Заяц был упитанный. Возможно, размером с предплечье ведьмы, если не больше. Волк опускает свою добычу на траву, не на крыльцо, вероятно, чувствует, как сильно будет ругаться парень, заметив следы крови на деревянных ступеньках, и слабо скулит, потупив взгляд. Стыдиться? Стесняется? Грустит? Но отчего? — Я не понимаю ваших… волчьих привычек, так что делай, что хочешь, — пожимает плечами ведьма, идя обратно на кухню. — Я положил тебе мясо, так что не забудь хорошенько пообедать, ладно? Через пару дней Минхо вровь вынужден прерываться от сбора календулы и ее толкования по атласу, потому что стук на крыльце становится гораздо громче, чем до этого. Он даже слегка спешит, когда идет к двери. На траве вновь сидел волк, но подле него был не кролик, а целая косуля, которую тот, видимо, выловил во время своей охоты. Косуля была больше волка. С красными подтеками крови на своем боку. Сам волк выглядел статно. Он сидел, выпрямив спину, и смотрел на ведьму, слегка наклонив голову вбок. Его ушки мило подрагивали от некого нетерпения. На шее всё так же красовался собачий глаз, который каждую ночь подпитывал ведьма на алтаре, надеясь, что тот поможет вернуться парню в свое человеческое тело. Так вот, косуля. — Скажи честно: ты хочешь получать больше мяса или что? — фыркает ведьма, не отводя взгляда от зверя. — Я начал класть тебе добавку каждый раз после обеда и ужина. Если не хватает, то я попрошу дядюшку Чхве заготавливать на нас побольше. Волк мотает головой слегка агрессивно, а потом подталкивает носом тушу косули ближе к крыльцу. Чуть ли не к ногам Ли. Он сдерживается, чтобы не скривить лицо от неожиданности. Не каждый день ему под дверь приносят мертвое животное. — Так… что ты хочешь от меня, я не совсем понимаю? — выгибает бровь ведьма, всё так же поглядывая на волка, что слегка поскуливал. — Хочешь, чтобы я ее приготовил? Это займет некоторое время, но я слышал от Чана, что мясо косули нежное. Волк мнется. Топчется лапами на месте и после слабо кивает, прежде чем ведьма вздыхает. Что ж, если этому проказнику захотелось вкусить чего-то нового, он мог бы просто сказать, а не таскать туши животных к ним домой. Разве нет?

***

В деревне к ручному волку относятся с предосторожностью, но стоит Ли заверить, что это его, как половина населения моментально успокаивается. Дедушка Чхве дает на пару кусков мяса побольше, потому что таких упитанных здоровых зверей еще надо уметь прокормить, но Ли молодец, раз так хорошо справляется. Рядом бегают детишки и спрашивают, можно ли погладить. Парень лишь пожимает плечами. А потом смотрит, как волк убегает от своры ребятни, весело потявкивая. Бабушка Чо упаковывает пироги. Много пирогов. Самых разных. С мясом, с картошкой, с ревнем, который надергали соседские детишки и по доброте душевной принесли пожилой женщине. Кровавый агат теперь лежит на запястье. Теплит кожу, и ведьма надеется, что его сил хватит, чтобы слабость собеседницы прошла скорее. Он отказывается от угощения. Говорит, что нельзя плату за деяния принимать. Не принято это у ведьм. Коль творишь, так твори во благо и никак иначе. Вот только женщина упертая и приговаривает, что не плата это вовсе, а лишь подарок для парня и его нового друга, что пришли в такую даль увидеться. Минхо делает вид, что поверил в эти заверения. В любом случае, от лакомств он не отказывается. Главное, денег не брать. На улице тепло. Он слышит крик детей, прежде чем замечает темное пятно, что бежало к нему и виляло задорно хвостом, тявкая и толкая куда-то под колено. Парень улыбается. Улыбка эта поселялась надолго, стоило Сынмину в очередной раз боднуть его своей мохнатой мордой или прорычать на воробья с подоконника. Теперь же он послушно нес две корзинки с явствами, благодаря по пути прохожих. — Какой красивый волк, — умиляется женщина, когда тот послушно подходит и подставляет голову под ласку. — Прелесть. Можно даже простить украденные пампушки. — Укра- что? — Он снова стащил булочку у пекаря, — преспокойно пожимает плечами женщина, сюсюкаясь со зверем. — Да? Такой добытчик, любитель сладенького, — воркует она, приглаживая ушки. — Снова? — он переводит взгляд с женщины на волка, что моментально сник и подошел к ведьме за привычной порцией наставления. — Извините, пожалуйста, его. Сколько они стоили? Я оплачу. — Ох, нет-нет, дорогой. Мы не обеднеем от такого, да и вы сами с дороги утомились. Спасибо большое, что помогаете нам. И Минхо, если помощь понадобится, обращайся обязательно. — Хорошо, спасибо, — кланяется в вежливом жесте парень, слегка щипая острое ухо Сынмина. — А мы пошли. Волк мгновенно присмирел. Даже на крики детей не откликается, потому что чужая рука тянет его за чувствительное место, пока губы шепчут ругательства и нотации о том, что никогда больше в жизни парень не возьмет с собой этого балбеса, коли тот продолжит вести себя как избалованный щенок, а не взрослый оборотень. Но моментально замолкает, стоит волку заскулить и посмотреть на него. Янтари светились от понимания и осознания. Ли выдыхает. Не может противостоять этой грустной моське, потому ставит две корзинки на землю, прежде чем небрежно похлопывать по большой морде крупного хищника, закатывая глаза. — Веди себя впредь послушно, ладно? Нам не нужны проблемы. Волк кивает, не отводя взгляд. Детей уже не слышно, в отличие от их родителей, что искали маленьких и звали их домой на обед. Что ж, хотя бы так. Ведьма порывается взять вторую корзинку, как волк моментально клацает зубами, ухватившись за ручку, и начинает рысцой бежать вперед, указывая дорогу. Странный такой. Минхо закатывает глаза, но не может удержаться от улыбки, когда голова оборотня внезапно поворачивается на свист соловья. Вроде бы взрослый, но такой дурашливый.

***

Что-то происходит. Не плохое, не опасное, а просто «что-то», что нельзя объяснить человеческим языком и внятно, так, чтобы было понятно. По крайней мере, Ли может только додумывать за другими, а это не совсем его стихия. Например, он не может объяснить такой жажды внимания у его нового друга. Стоит ему начать почесывать пухлые животики сытых котов, как неизменно, словно по волшебству (хотя Минхо тут, очевидно, не причем) из воздуха появляется тявкающее недоразумение, который слегка рычит на вальяжного Суни, потом получает щелбан от ведьмы, а после всё равно устраивается в ногах и трогает своей мохнатой лапой за голень, чтобы отхватить свой кусочек внимания. Минхо не понимает, почему, но всё равно потакает. Всё равно готовит на две порции больше, даже когда Сынмин вновь пропадает подолгу в лесу, гадая, вернется тот до восхода солнца или нет. Кстати об этом. Волк действительно начал частенько пропадать между елями и соснами, как будто бы найдя себе новое интересное увлечение или пытается что-то отыскать. Однажды волк прибегает поздно, ближе к ночи. Минхо зажигает уже свечи, аккуратно прикрывая алтарь после ритуала, когда дверь со скрипом отворяется внутрь, а на пороге появляется лохматое нечто, извалянное в траве и старающееся лишний раз не наступать на предательские половицы. Те самые, которые скрипят даже при вдохе. — Ну и? — не оборачивается даже он, выставляя выторгованный изумруд на подоконник, под рассеянный свет Луны. — Чего так поздно? Можно было б и в лесу остаться ночевать, чего мелочиться? Он не злится, нет. Скорее, беспокоится, что ли? Еще с самого обеда, глядя на нетронутую миску куска говядины, которую он хорошенько обчистил ножиком без прожилок жира и сала. Специально, старался. Чтобы потом вновь почувствовать где-то укол под ребрами и спрятать в морозильную камеру. Мало ли. Волк не отвечает ему. Ожидаемо. Лишь подходит ближе и тычется носом куда-то в голень, поскуливая жалостливо, словно это он жертва, и у него осталось с десяток нервов, а не у ведьмы, разглядывающийся шерсть. Что ж, кроме соринок, спутанных клоков ничего нет. Возможно, Сынмин просто заигрался в силу своей неопытности, и потом пришел поздно, опомнившись. — Ложись, сейчас будем вычесываться, — с налетом показного раздражения закатывает глаза Минхо, доставая деревянный гребешок. Пальцы зарываются в густой мех, ощущая жар. Странно. Волк не дрожал от озноба и лихорадки, но его тело пылало, намекая на возможную болезнь или еще что-то. Догадки парень оставляет при себе. Крепче хватается за гребешок, начиная аккуратно прореживать отдельные ряды меха, выпутывая клочки травы и прочую растительность. Луна аккуратно заливает гостиную. Свечи постепенно догорают после долгих похождений хозяина обители, да и тот устал, слегка зевая, но продолжая свое дело. — На днях нужно будет собрать зверобой для отвара. Он будет горьким, но ты должен его выпить, понял? — спрашивает он, не надеясь на ответ. Волк урчит и растекается по полу в довольном бессилии, принимая любые слова на веру так, словно его это не касалось вовсе. — Потом нужно будет забежать в лес за мать-и-мачехой, собрать подосиновики и нарвать дикой вишни, которая наверняка переспела возле реки. Сделаем компот. Или варенье. Смотря, сколько ягод будет и хороши ль они… Волк дышит спокойнее и размереннее. Минхо замечает это чуть позже, когда вычесывает хвост, а тот совершенно не шевелится, позволяя убрать лишние колючки репейника и осмотреть работу полностью новым взглядом. Сынмин лежал, прикрыв глаза. Его тело аккуратно поднималось на выдохе и опускалось на выдохе. Чувствовался жар от сонного тела. Лёгкий флёр чего-то легкого и по-детски наивного. Минхо кряхтит, поднимаясь с коленей. Выбрасывает мусор в пакет, а после тушит свечи, оставляя комнату во тьме, чтобы повторно взглянуть на спящее животное и прикрыть дверь в гостиную. Этой ночью ему тоже спится спокойно.

***

Собирать растения, когда рядом мечется кусок чистой энергии и готов притоптать все цветы, не так уж плохо, но и не слишком легко. В руках атлас с необходимыми травами и закладками на нужных страницах. Помимо сегодняшнего улова ему следует присмотреться и к другим. Жар у оборотня усиливается, и он не имеет понятия, как лучше поступить. Причина? Могла это быть хворь или приближающееся превращение в человека? Стоит ли ему слегка потушить огонек, пока он не перерос в настоящее бедствие? Сгущаются тучи. Он аккуратно собирает полевые цветы и кладет в корзинку. Рядом снуёт волк, притаптывая добрую часть улова, но сделать ничего нельзя, ведь тот увидел бабочку, которую важно поймать в свою широкую пасть. Хвост игриво машет. Мощные лапы двигают фигуру вперед. Ли собирает пучок трав. Спустя время, к нему подбегает довольный и разгоряченный зверь, тыкаясь под руку, вызывая глупую улыбку на устах вновь. Рука приглаживает ушки, пока нос с интересом тычется внутрь корзины, обнюхивая добычу. — Да уж, пахнет не так, как косули и кролики, м? — фыркает ведьма, замечая, как игриво клацает собеседник зубами, но не с целью устрашить, а скорее выразить эмоции. — Это зверобой. Его нужно нам побольше, я говорил тебе вчера, но навряд ли ты услыша- эй! Волк, услышав заветное название и отметив внешний вид травы, моментально вскакивает и бежит куда-то чуть поодаль, рыская носом в попытках поймать среди всего гомона смешанных ароматов природы необходимый. Смешной. Ли лишь покачивает головой. Дослушивать нотации или собирать растения? Очевидно, Сынмин не был глупым оборотнем и выбрал второе. Ладно, если у него появится дельный помощник за все эти дни, то он не будет против. — Нет, это полынь, — выдыхает он, как волк приносит в своей пасти знакомый сорняк, укладывая ближе к ногам. Волк скулит и наклоняет голову, дожидаясь, очевидно, похвалы и ласки, но ведьма не обращает на это внимание. Он собирает нужный зверобой и попутно осматривал подрастающие одуванчики, что вот-вот нальются солнечным цветом и распустятся окончательно. Варенье из одуванчиков. Можно приготовить побольше, а потом отнести в деревню, Чану и оставить на зиму несколько баночек. Он отстраняется от рассуждений, услышав требовательное тявканье. — Все волки так коммуницируют? — выдыхает он едва слышно, решаясь обернуться. В этот раз у волка было нечто приближенное к зверобою, но всё же не то. — Это бессмертник, но уже лучше. Руки тянутся к очередному растению, когда мохнатая макушка насильно утыкается в них, подныривая снизу. Ли моргает. Замечает нуждающийся взгляд и подрагивающие в нетерпении уши. — Нет уж, принеси мне зверобой, тогда и подумаю. Вот он, кстати. Сбор трав занимает много времени. Брать пожухшие растения нежелательно: они уйдут вниз, вернутся в почву, к плодородной земле, дабы та в следующий раз одарила их вновь своими богатствами. Ножик аккуратно срезает толстые стебли. Корзинка становится тяжелее с каждой находкой. Приходится осесть на землю, чтобы продолжать работу: становится тяжеловато наклоняться над каждым цветком, да и так спина болеть не будет. Он осматривает поле и, не заметив поблизости маленький коричневый ураган, укладывается на мягкую землю, прикрывая глаза. Тепло. Солнце светит ему в лицо, согревая лицо в своих объятиях. Тишина. Птицы даже замолчали на пару мгновений, позволяя выдохнуть и отдаться в лапы легкой дремоте. Он поздно уснул сегодня из-за переживаний об одной дурашливой башке, а еще из-за обряда, который занял достойно времени. Главное, чтобы помогло. Остальное не важно. Он успевает слегка задремать, как чувствует легкое копошение рядом и чужое тепло, утыкающееся куда-то вбок, а потом тяжесть на груди. Приходится лениво приоткрыть один глаз. И, заприметив знакомую мордочку, вновь прикрыть, лишь бы прикинуться спящим. Требовательное тявканье не дает ему это сделать. Крупный нос подныривает под руку, подставляясь под касание. Приходится слегка привстать, чтобы заметить целую охапку зверобоя возле корзинки, по размерам больше, чем само лукошко. Волк наблюдал за ним со всем вниманием, не мигая. — Молодец, — выдыхает ведьма, приземлив голову на травяной настил вновь. Мышцы расслаблялись. Волк в нетерпении пододвигается ближе, занимая законное место на груди. — Ладно, немного только. Пальцы привычно зарываются в густую шерсть на загривке, чуть ближе к ушам. И если прислушаться, можно услышать едва заметные вибрации — урчание, которое погружает в дрёму еще ненадолго. После отвара зверобоя жар немного приглашается. Ладонь привычно устраивается на большом теле, чувствуя отдаленные отголоски тепла, что лишь слегка нагревали кожу, но не жалили, как обычно. От загривка по-странному пахнет чем-то тёплым и родным. Минхо не обнюхивает, но чувствует разливающийся, струящийся по дому шлейф, и гадал долгое время, кто же был его источником.

***

Сынмин стал еще прилипчивее. По ночам он сидит рядом, словно охраняет старшего, пока тот выполняет нужные ритуалы. Не спит, наблюдая издалека, чтобы после просеменить трусцой в спальню ведьмы и устроить на его кровати свою большую тушу, поскуливая жалобно-жалобно, когда уставший и несколько злой взгляд останавливался на бесстыдной мордочке. Нос тогда утыкался куда-то в стык между шеей и плечом, теснясь ближе. Минхо сам не знал, зачем потакает этому лохматому чудищу. Тот будто бы пользовался его добротой и каждый раз проверял рамки дозволенного. Как вот сейчас: стоит ему закончить с готовкой и устроить тихий час, когда едва слышимый топот лап, а после скрип тех самых двух-трёх половиц раздаются вдалеке, предупреждая об опасности. Опасности его нервных клеток. — Нет, — проговаривает он полусонно, когда видит маленькую щель между дверью и стеной. Оттуда уже поглядывала пара любопытных глаз. — Я хочу поспать, иди, сходи поймай мне очередного зайца в лесу, только не трогай меня. Волк наклоняет голову в интересе. Мол, серьезно, принести? Я прямо сейчас это сделаю. Но Минхо точно не хочет видеть еще одно мертвое животное на пороге своего домика, так что лишь стонет от безысходности и игнорирует появившегося в комнате слона. Не надо ему думать об этом. Нос аккуратно утыкается в раскрытую ладонь, лежавшую на краю кровати. Горячее дыхание согревает. Минхо всё равно. Сонливость окончательно забиралась под кожу и делала веки тяжелее. Потом он чувствует что-то влажное на своей руке, и видит, как чужой язык облизывает его руку, слегка задевая запястье. Вроде как фу, но вроде как не понятно зачем. — Что с тобой происходит? — бурчит он, не поднимая голову от подушки. Смотрит на озадаченную морду. — У тебя что-то болит? Волк мотает головой в несогласии. Передняя лапа касается края кровати, пока хвост беспокойно подметал пол. — Нет, — бормочет в наволочку парень. — Хорошие щенки спят на полу, — он прерывается, услышав скулёж, словно кто-то наступил на чувствительный хвост ногой. — Ладно, хорошо, но первый и последний раз, понятно. Ты не Суни-Дуни-Дори, чтобы приходить, когда хочется, и валяться, когда вздумается. Он ворчит, но всё равно пододвигается ближе к стене, стоит матросу прогнуться под чужим весом. Доверчиво раскрывает руки шире, чтобы лесному зверю было удобнее нырнуть к нему в объятия и вновь уткнуться в шею, обдавая ту горячим дыханием. Минхо терпеть не может жару. Он не мерзляк и любит прохладу, но оттолкнуть надоедливого щенка: руки не слушаются. Так что он смиренно ждет конца этой пытки, ощущая, как чужой хвост обвивает его бедро, а лапы несильно давят на грудь. Запах спелой брусники заполняет его нос. Успел отыскать и наестся ягодами без Минхо? Глаза слипаются, так что он сразу проваливается в сон, ощущая под ладонями густой мех, за который слегка цеплялся, будто бы в осознании, что это всё пока не сон. Жарко. Густое тепло облепляет его полностью, вынуждая поморщиться и попытаться отпихнуть источник жара, прожигающего нервные окончания. Он чувствует влагу на своей шее. Хмурит глаза сквозь дрему сна, когда плоские мазки вновь намечают липкую дорожку от затылка к плечу, вызывая холодок по коже. Давление где-то над лопатками. Ли не хочет просыпаться, ему слишком уютно. Запах брусники окутывает его легким одеялом, не давая двинуться с места. Хорошо, уютно. Приятно. Он вздрагивает невольно, ощущая легкое саднение в основании шеи, но ладонями лишь зарывается во что-то густое и шелковистое, сжимая пальцы покрепче. Всё потом. Сейчас нужно лежать с закрытыми глазами и выдыхать. Дремота вновь забирает его в свои владения. Ему снится чужой облик. Человек доселе неизвестный улыбается ему и неловко покачивается на носках, сцепив руки за спиной. Его смех мелодичный. Каштановые волосы вьются легкими завитками на концах, вызывая нелепую ответную улыбку. Кто он? — Это что? Он смотрит в зеркало, замечая следы зубов на своем загривке, слегка опухшем после чьего-то пакостничества. Волк скулит протяжно. Бодает плечо. Ластится. Норовит зализать рану своим языком, отчего ведьма в шоке отшатывается и аккуратно припечатывает животное к кровати. Пальцы осторожно касаются характерных впадинок. Кончик ногтя слегка поддевает неровные края и чешет нежную кожу, ощущая дикий жар на месте укуса и слабые мурашки по всему телу от прикосновения. Что за ерунда? Он проснулся после хорошего перерыва, а на его белоснежной коже теперь пульсировала кровь, краснела отметина от чужих клыков, пока Сынмин кружил вокруг него, скуля в тревоге и отчаянии. Высокие ноты прерывались низкими. И это всё вперемешку действовало на нервы. Благо, в домик вновь кто-то стучит. Минхо впервые рад гостям. Отмерев, он следует к двери Ему следует окончательно бросить свои ведьминские пожитки и либо переехать к Феликсу в его долину фэйри, либо уйти жить в горы, чтобы больше никого не видеть. Оборотень норовит пойти за ним. Но останавливается, очевидно, заметив что-то в карих глазах ведьмы. Тот не мог объяснить ворох чувств. Какого лешего здесь творится? Возможно, волчьи инстинкты захлестнули с головой оборотня, и тот сквозь дрему сна пытался полакомиться им, как тушкой зайчика? Снилось ли ему что-то вкусное? И если да, то почему тогда на шее лишь один след. И почему на шее? Руки, очевидно, более питательные. Разве нет? На пороге стоял Джисон, топая ногой в нетерпении. Его лицо моментально озаряется, стоит появиться хозяину домика на пороге, а губы растягиваются в милой улыбке, вызывая ответные искорки счастья. Давненько они не виделись. — Привет, хён! Как твои дела? — громко говорит Хан, мгновенно прижимая к себе сонного ведьму, и крепко-крепко сдавливает конечностями тело. — Чан-хён попросил сразу же забежать к тебе и передать все документы, которые я отрыл у соседей. Оказывается, такой случай был пару лет назад. Волк теперь с ними. И тот поделился некоторыми заметками. Разве не замечательно? — Замечательно, Сони, — хрипит парень, стараясь подышать хоть немного в этих медвежьих объятиях. И не скажешь, что младший потомок волков. — Хочешь зайти внутрь? — Конечно, мне столько уже успели рассказать про твоего нового друга. Где он? Покажешь? Я могу обратиться и поболтать с ним! Ли лишь давит улыбку. Голова едва ли соображает после дымки сна, но он действительно рад увидеть младшего. Тот хвалит его уютный коридорчик. Огород, который расцвел за эти недели. Рассматривал картины на стене и ворковал с тремя котами одновременно, потянувшимся к знакомому аромату. Удивительно, но Хан один из немногих, кто с ними поладил. Может, те видели в нем своего собрата. — Еще я принес тебе бананы. Оказывается, та стая выращивает чуть ли не плантации, так что я нарвал тебе немного и засушил. Так что это не бананы скорее, а сжатые банановые кругляшки, но в любом случа- ХЁН! Что это на твоей шее? — А, это, — рука инстинктивно тянется прикрыть маленькое недоразумение, прежде чем ее отдергивают, являя взору маленький кусочек позора. — Какого аконита? Как давно на тебе метка? — выдыхает младший, проводя кончиками пальцев по следу. Жжение усиливалось от контакта, вынуждая сцепить зубы. — Ну, Сынмин оставил мне ее пару минут назад, пока мы спали, так что… недавно? — Я прибью его! Рычание вырывается непроизвольно из горла младшего, пока тот откладывает корзинку. Ногти на руках удлиняются в острые когти, прежде чем парень тянется, чтобы перехватить Джисона на полпути к превращению, но — пуф — и перед ним уже темный волк, который скалится и по запаху идет в спальню, издавая утробное рычание. Предупреждение о близящейся драке. — Сони, не надо, — выдыхает парень, аккуратно закрывая дверь, услышав скулёж в соседней комнате. — Такое бывает, он просто переутомился, и я недосмотрел, видимо, мало кормил его, вот он и подумал сквозь сон, что я сойду за косулю, — фыркает нервно ведьма. Волк знакомой расцветки лишь склоняет голову. Его хвост бушевал, а лапы были напряжены, готовы в любой момент напасть на хозяина обители, лишь бы приблизиться к недругу. Проходит пара напряженных секунд в гляделки, прежде чем — пуф — вновь материализовалась человеческая фигура Джисона, с налипшими на лоб кудряшками. — Хён, ты иногда такой умный, что тупой, — пыхтит он, отводя старшего от двери. — Ты в курсе, что на тебе сейчас брачная метка? Типо ты теперь суженый со случайным оборотнем, с которым даже никогда не общался! — в конце шипит он, охваченный беспокойством. Минхо замирает. Очевидно, это всё какой-то бред. На кой плакучей ивы случайному оборотню связывать себя с таким же случайным человеком? — Я не знаю, спроси у своего гостя, — злится Хан, едва ли не подпрыгивает от волнения. — Я точно должен обсудить с ним это в волчьей форме. Если он считает, что имеет право предъявлять на тебя свои права, то я спущу его с небес на землю. Ох уж эти одиночки. От них сплошные проблемы! Ты как сам, хён? Чувствуешь головокружение, зуд, лихорадку? — Н-нет, — от изумления слегка застывает парень. — Ничего такого. Лишь головную боль от прошедших дней, — хмыкает он. — Садись, я принесу тебе чай. — Джисон, не надо ни с кем пока драться. Пожалуйста. Объясни мне всё по-нормальному. — Ладно, — пыхтит младший, скрываясь на кухне. Минхо обессиленно падает на диван, ощущая важность в ногах и пульсацию в затылке от круговорота событий. Ему стоит привыкнуть, что жизнь его больше никогда не будет такой же легкой и размеренной, какой была до появления этого лохматого чудища у него в доме. — С чего бы начать…

***

Джисона приходится еще три раза обнять, а потом поцеловать в макушку пять раз, чтобы тот не сорвался с места, заведенный, и не пошел устраивать разборки на ровном месте вместе с другим оборотнем, что своего носу не казал в комнате. От младшего пахнет легкими веточками дерева и мёдом. Запах этот приятный, вызывающий мурлыканье где-то в глубине души. — Ладно, — бурчит парень, надувая губы, когда его вновь хватают и прижимают ближе, стараясь расслабить. Инициатива от ведьмы настолько редка, что приходится наслаждаться прикосновениями, а не вырываться на поиски виновника. — Метка сойдет спустя пару месяцев. Главное, не обновляйте ее, окей? И если этот твой Сынмин еще раз к тебе полезет, я с него три шкуры спущу! — грозит он показательно громко, чтобы любой случайный волк, прячущийся в спальне, услышав намек. Минхо не может сдержать лаской улыбки. Джисона он знает лет пять, когда только-только вернулся из города обратно в маленький ведьминский домик, и пришлось набить множество шишек, прежде чем пообвыкнуть в новом месте. Маленький волчонок скрашивал ему будни. Приносил веточки сладкой малины, потявкивал радостно. Только потом, спустя время, он увидел Хана в человеческом обличии и впервые обнял его. Тогда он был слегка буйным из-за гормонов подростком. Сейчас же он был буйным просто потому, что это часть его самого. Ли стискивает пухлые щечки пальцами, прежде чем целует в лоб своего гостя. А чтобы никто не заметил счастливых искорок в глазах, моментально начинает щекотать тело. — Ай! Хён, прекрати-и-и. — Маленький добрый Сонни, — напевает парень, делая маленький выпад, чтобы повалить оборотня на диван и усесться сверху. Оба тяжело дышат, улыбаясь, как безумные, от маленькой потасовки. В конце концов, Ли нужно было отвлечься, и Хан всегда умело справлялся с этой задачей. — Я скучаю по старым временам, — выдыхает Минхо, когда лежит на диване, а его придавила волчья мордочка. Джисон елозит на груди, наклоняя голову, как может. — Ты тогда был милым и маленьким пушистиком. Таскал мне всякие сладости лесные… Волк скулит от неловкости, но вовремя замирает, как только ладони находят его бок и несильно сжимают шёрстку, заземляя и даруя успокоение. В гостиной было тихо. Суни, Дуни, Дори устроились на спинке дивана и лениво поглядывали на них сквозь дрему, словно за младшими братьями. Наверное, именно так и ощущалась их пара. — … правда я что тогда, что сейчас не понимаю ваши волчьи замашки, — выдыхает ведьма, перебирая шёрстку. — Если ты носил мне ягоды и полезные коренья, то Сынмин, напротив, пару раз приносил зайцев, а после дотащил косулю к порогу. Представляешь? Я так удивился, когда увидел. Всё-таки оборотни престранные люди. Мысли одолевают его так сильно, что он не чувствует легкого — пуф — и теперь на нем лежал Хан, весь взбудораженный, но в то же время и с лицом, мол, ты это сейчас серьезно говоришь? — Хён, ты что, реально думаешь, что он тебе охотничьи трофеи таскал? — … ну, да? — неуверенно тянет он, замечая, как собеседник закатывает глаза. — Эй! Я не сильно знаком с вашей культурой, чтобы делать верные выводы, понятно? — Он буквально ухаживает за тобой. — Что? Нет, вовсе нет, — фыркает недоуменно парень. — В то время у меня было мало мяса, в деревню давно не ходил, вот Сынмин и… — Хён, когда он приносил тебе животных, это было не потому, что он хотел больше мяса, — как маленькому ребенку, ровно с таким тоном, поясняет ему Джисон, устроившись поудобнее на груди. — А почему? — Потому что ты его кормил. — Ну да? — Ты лечил его. — Ну да? — Ты дал ему дом. — Ну… наверное? — И он думал, как должен тебе ответить. Минхо замирает, переваривая слова знакомого. То есть, Сынмин всё это время творил эти непонятные штуки, потому что… — Он что, считал меня слабым? — вспыхивает и неловко хмурит брови. Хан явно сдерживается от лишней язвительности. Но глаза закатывает для вида. — Нет. Он считал тебя своим. Это разные вещи, — поучительно говорит оборотень, качая головой. На его устах теперь расцвела улыбка. — Глупый хён даже не подумал об этом. — Подожди, — приподнимается он, ощущая, как цепкие руки обвивают его талию, чтобы не скатиться на пол. — То есть, ты тоже за мной ухаживал? Джисон краснеет. Отводит взгляд. Приводит вновь и качает головой. — Скажешь тоже. Я ухаживал за тобой, как за человеком, с которым хочу дружить, понятно? Дружить. Особенно в те времена, когда в стае я обычно доставлял сплошные проблемы, а ты видел во мне лишь милую зверушку, которую можно погладить и потискать. А этот, очевидно, придерживается другой тактики, — он тычет пальцев в шею, где краснелась та самая «брачная метка». — Потому что иначе такого не было. Но я все еще не одобряю, что укус был сделан без твоего согласия. Хан пыхтит еще некоторое время. Ли улыбается. Ладонями аккуратно давит на затылок младшего, вынуждая улечься вновь на груди и выслушивать биение сердца, ровное и спокойное, отдаленно стучащее где-то за ребрами. Работает, словно успокоительное. Нос моментально схватывает сменившуюся атмосферу, и теперь его некогда маленький волчонок, вновь затих, обдумывая и играясь с ниткой на чужом кардигане. — Надеюсь, ты поможешь ему вернуться в человеческое тело, — бормочет Джисон. — Ведь тогда я смогу хоть посмотреть, достоин ли этот выскочка тебя. — А если нет? — Тогда, боюсь, я заберу его с собой в стаю и завалю разной работой, — бурчит недовольно Хан. Минхо никогда не скажет, как приятно слышать эти нотки встревоженной заботы в чужом голосе, и как сильно он скучал по таким посиделкам. Дверь тихонько приоткрывается. Вечереет. Солнце больше не освещает так ярко, как раньше, спальню, у подножья которой ютился большой комок меха, изредка поскуливающий от тревожности и стыда, быть может. Ли не может сдержать улыбку. Метка на его шее слегка покалывала. Всё естество желало поговорить с оборотнем. Выведать причины такого поведения. Почему он решил ухаживать в своеобразной манере именно за ним. Почему не останавливается и не жалеет ли о своем решении. Джисон говорит, что если обновить брачную метку, то она останется надолго, а душа оборотня так или иначе привяжется к возлюбленному, застыв на нём своей крохотной частичкой, и даже если страсть былая утихнет, станет легче дышать, то не самому волку, который будет скулить, рвать и метать, лишь бы быть ближе. Лишь бы быть хоть немного значимым. Символизм этой расы потрясает. Честно. У ведьм не принято так сильно заботиться о будущем потомстве и они не делают это миссией всей своей жизни, уповая на законы природы и хитросплетенные судьбы, они всегда знали, что придет и их черед, если нужно. И теперь Минхо следует смириться, что неопытный волк, совсем юный волчонок, загнанный в угол своим превращением, утыкающийся в четырех стенах и пытающийся подстроиться под чужой быт, будет слегка нервничать. Руки чешутся вновь пригладить уши. Те прижались к макушке, повиснув. Сынмин не выглядел опечаленным. Он не был расстроенным. Возможно, самую малость, задумавшимся и тревожащимся. — Ну, — начинает парень, прочистив горло перед репликами. — Теперь тебе точно придется вернуться в свой человеческий облик, ведь мне столько нужно у тебя спросить. Он усмехается, когда на него смотрят янтарные глаза. Блестящие то ли от невыплаканных слез, то ли от надежды, освещающей дорогу. Минхо искренне не знает, что и думать. Отношений как таковых длительных и крепких не было. Он не расчитывал на «долго и счастливо». Знал ведь, что с его скверным характером и бесконечной любовью к лесу, навряд ли городской иль сельский человек согласится встречаться с ним лишь под утро, когда он в полусонном бреду будет заваривать успокоительный чай и раскладывать вербу по уголкам дома. Слишком странные действия. Он не стыдился их, вовсе нет. Просто отчетливо понимал, что не каждый поймет, не каждый примет. Приготовленный по рецепту, принесенному Джисоном, отвар крепкий на запах и на вид. Он добавлял всё согласно пропорциям: базилик, полынь, лепестки османтуса и много чего еще, вплоть до пыльцы календулы, которую едва отыскал в такой темноте. Хан сам превратился в волка и помог ему добыть большую часть вещей. А потом, потявкивая, побежал обратно. Наверняка стая думала, что он вернется до захода солнца. Отваром Ли мажет за ушами пушистого зверя. Каплю оставляет на кончике влажного носа, и наказывать не чихать ни в коем случае, пока протирал шерстку на загривке, надавливая на уплотненную железу, а потом у основания хвоста, натирая запахом трав и касаясь нужных точек для опоры. Оставшуюся часть он вливает прямо в раскрытую пасть. Аккуратно хочет пригладить взъерошенную шерстку, но останавливает руку. Нельзя. Смажется и эффекта не будет. Собачий бог поблескивает на чужой шее. Усиливающий эффект камень слегка мерцал в вечернем свету, давая яркий отблеск надежды в сердце. Ли выдыхает. Устраивается поудобнее на кровати, намереваясь провести пару часов в медитации, чтобы усмирить свое бьющееся сердце и успокоить волнующуюся душу. Волк скулит. Слегка. Едва уловимо, но чуткий слух, взбудораженный от многих сплетен и откровений, улавливает это легкое действие, пока рука приглашающе манит к себе. Крупное тело забирается на постель, прикрывая глаза. Чужой хвост ложится поперек бедра, заземляя и даруя странное спокойствие. Минхо вновь засыпает так рано и не видит больше кошмаров.

***

Первое, что он ощущает: жар чужого тела. От парня пахнет сладковатыми травами, которые он в спешке замешивал перед сном, а еще чем-то едва уловимым сладковатым, но не приторным, а легким шлейфом дразнящим нос. Он привычно хочет поднырнуть под чужую руку. Оставить ладонь на своей макушке, ощущая немое присутствие рядом. Больше контакта. Больше тепла. Вот только он мгновенно замирает, понимая, что чужие руки стали будто бы больше, а он сам не может поддеть локоть, чтобы устроиться поудобнее под ним. Ох. Так вот оно как ощущается: вернуть себе привычный облик и остаться рядом с тем, кто лелеял и холил его всё это время. Минхо красивый. У него родинка на носу, которую теперь можно разглядеть с удивительной четкостью. Вороньи волосы растрепались на полушке. Губы слегка приоткрыты, являя миру милейшие передние зубки. Оголенная шея манит. Сынмин не может сдержаться и всё-таки склоняется над спящим, вдыхая возле брачной метки их смешанный аромат. Пара. Его. Защищать. Он отстраняется, неловко озираясь по сторонам. Руки его, долговязые и немного неуклюжие после длительной спячки в зверином образе. На нём та же туника, в которой он проснулся перед странным зудом под ребрами, и исподники. Ноги такие же тонкие, тело худое. Больше в нём не было той мощи, какой он обладал пару дней назад. Теперь, вернувшись в свой облик, он мог легонько провести кончиками пальцев по чёлке старшего, чтобы убрать отдельные колющие лицо прядки. Красивый. Странный жар окутывает его тело, словно пуховое одеяло. Хочется согреться и вылезти из-под него одновременно, до того нестерпимой был зуд под кожей, распространяющийся по всему организму. Ему не было плохо. Но и хорошо не было тоже. Так что он продолжал сидеть на своей половине и наблюдал за чужим сном. Грудная клетка ведьмы мерно вздымалась и опускалась. Во всей его фигуре чувствовалась утонченность и грация, с ослабевшими волевыми чертами. Сынмин не может понять, чем конкретно этот парень зацепил его. Своей двойственностью? Красотой? Добротой? Навряд ли он сможет дать ответ даже через несколько лет. В попытках выйти из комнаты, он поднимается с кровати и моментально оступается, падая на пол. Ноги совсем не слушались. Они заплетались между собой, спотыкались на ровном месте, в общем, делали всё возможное, чтобы разбудить хозяина сего жилища и попозорить своего обладателя. Сынмин замирает. Он встревоженно дожидается чужой реакции, прежде чем раздается сонный голос. — Сынмин, если ты хочешь есть, то можешь просто взя- ох. Ли смотрит на него слегка удивлено. Это выдает лишь приподнятая бровь и слегка широкие глаза. Никакого осуждения, возгласа, давления. Возможно, после дремоты все чувства были притуплены и чужое превращение не вызывало никаких вопросов, стоило бы задуматься, как на чужом лице моментально расплывается слабая улыбка. — Ты, — шепчет завороженно ведьма, вынуждая покраснеть. Сынмин хочет что-то сказать в ответ, но язык не слушается и заплетается тоже. Выразить благодарность, спросить что-то в ответ или кинуть дерзкое «нет, воробей», но он может лишь сидеть на полу и смотреть-смотреть-смотреть на Минхо, не имея шанса двинуться под чужими чарами. Он уверен, что те на нём были. Иначе не объяснить, почему его существо так жаждало стать ближе. Так хотело прикоснуться к этому человеку. Выпытать все секреты и поделиться собственными, раскрыв душу нараспашку. Это ново. Удивительно. — Так вот ты какой, похититель сладких булочек, — хмыкает вместо всех ожиданий ведьма, потягиваясь. Сынмин замирает. До него доходит лишь спустя время, прежде чем уши, уже человеческие, заливает красным цветом и пожар на щеках становится ярче, гораздо ярче от воспоминаний, созданных в волчьем облике. То, как он игриво гонялся за белкой в лесу. Или то, как он купался в луже, намокая и ощущая, как смеется его собственная душа. Теперь всё это никак не вязалось с ним самим, Ким Сынмином, сыном учительницы и кузнеца Ким, который должен был продолжить ремесло родителей. Но был бы он счастлив в таком случае? — Чего молчишь? — хмыкает парень, не упуская шанса увидеть чужое смущение еще больше. — Значит, извел меня за эти недели, сломал несколько амулетов, набедокурил в деревне и всё, сбегаешь? — Н-не… не сбегаю, — язык наконец-то оживает, позволяя ответить. Парень закатывает глаза от подобных речей. — Я лишь хотел найти подходящую одежду, чтобы не светить своей наготой. Минхо только сейчас, видимо, заметил его голые бедра и икры. Несколько секунд он всматривается в ноги, прежде чем закатывает глаза похоже, и кидает с прикроватной тумбочки штаны и какую-то растянутую футболку, очевидно, повидавшую много вещей. Теперь-оборотень не противится и спокойно натягивает одежду под чужим взглядом. Тот был пронзительным, пускающим мурашки по коже и электрический ток по телу. Приятно и тревожно одновременно. — Ну, ты миленький, так что можно простить часть грехов, — пожимает плечами ведьма, обыденно, словно каждый день просыпается с обратившимся наконец-то оборотнем, свалившимся на пол от собственной беспомощности. — Но не думай, что я перестану напоминать тебе об этом. — Больно надо, — бурчит недовольно Ким, вглядываясь в интерьер получше. Всё же зрение у волков не такое впечатляющее, как у людей. Но обоняние явно притупилось. Его взгляд вновь возвращается к силуэту только-только очнувшегося ото сна парню. Тот полусидел на кровати, оперевшись об изголовье, и молчаливо изучал новую фигуру в своем доме, очевидно, испытывая любопытство. Взгляд мажет по всему силуэту. А потом всё равно останавливается на красном укусе. Тот выглядел красивым на фоне бледной, словно фарфоровой коже. Существо внутри него странно скреблось и радовалось одновременно. Всё естество желало прикоснуться к отметине. Провести кончиками пальцев по ямочками клыков, а потом лизнуть на пробу. Ощутить запах человека, любимой пары, и пометить собственным. Это всё так глупо, что заставляет покрыться стыдом с верху до низу. Минхо не смеется. Он прослеживает, куда именно смотрят теперь карие глаза, и давит легкую усмешку. Она не унизительная, но всё равно поджигает множество бабочек в животе. — Иди сюда, если нужно, — разрешает старший, прежде чем тело само делает рывок, падая на край кровати. Кончик носа утыкается в стык между шеей и плечом, замирая. Глубокий вдох, выдох. Да-а. Этот запах трав, легкий оттенок чужого пота, а еще что-то сладкое, от чего он засыпал каждый раз при длительном контакте, успокаивало натянутые нервы полностью, позволяя прикрыть глаза и утихомирить бурю в грудной клетке. Там сердце билось быстро-быстро в попытках держать баланс и не даст упасть в обморок. От переизбытка чувств. От усталости. От ожидания, что он навсегда останется теперь большим грозным волком, стерев человеческую сторону. Благо, обошлось. Тишина за окном. Птицы не поют, светло. Они замирают так еще ненадолго, позволяя моменту течь между ними легкой струёй, не переставая наполнять комнату уютным молчанием, переводя дыхание на двоих. Минхо ничего не говорил. Сынмин тоже. Но, ощутив ладонь, слегка коснувшуюся макушки, словно по наитию и случайно, он ластится в ответ, прикрывая глаза. Проходит время. Его дурацкие эмоции утихают. Становятся легким бризом на берегу моря, пока он отстраняется от чужой шеи, которую разве что не испачкал в своей слюне и слезах. Глупо это всё. Он хочет высказать всё, что думает, но желудок, предательски заурчавший на все помещение, рушит планы, вынуждая вновь покраснеть. Минхо легко смеется. Не обидно даже, а с переливчатым звоном, вызывая пунцовый румянец на щеках и легкую дрожь по теле, потому что слышать его смех красиво и необычно. — Пойдем покормим тебя. Ты, наверное, голоден, как волк, — хмыкает он, вставая с кровати. Сынмин плетется следом, не зная, что и думать, но отчего-то уверенный, что теперь всё будет хорошо. На кухне мирно и уютно. Суни, Дуни и Дори сначала удивились незнакомцу за столом, но, принюхавшись, моментально расслабились и свернулись клубком под столом, где совсем недавно любил ютиться сам оборотень, выглядывая своими умными глазами и слишком большим телом. Минхо готовит завтрак. Ловко орудует ножом, нарезав овощи для салата. Жарятся яйца. Деревенские. Сынмин ютится на неудобном, казалось бы, стуле. Его ноги старались держать равновесие, а руки цеплялись за кромку стола, лишь бы не свалиться. Кончики пальцев изучали дерево под собой. Маленькие трещинки и сколы на посуде. Маслёнка, в которой неизменно лежал лишь кусочек сахарного печенья, казалась гладкой наощупь. Удивительно. Сынмин выглядел, точно маленький ребенок, впервые открывший мир. Привыкал к новым ощущениям. Его тело искрилось от свободы и легкости, по которой он успел соскучиться, и теперь не мог никак насытиться счастьем, что клубилось в нём и росло-росло после мучительных дней ожидания. Безмолвного и холодного. Оно совсем растворялось в присутствии всезнающей ведьмы, но накатывало вновь, стоило Луне взойти на небе, напоминая о его новой сущности. У него было время смириться с этим. В конце концов, ничего не поделаешь. Он стал тем, кем является сейчас. Не по своей воле, не по своей вине, но он, наверное, не жалеет. Конечно, вначале ему было слишком страшно, ощутив тяжелое тело и лапы, хвост, мешающийся под ногами, а еще крики других крестьян, встретивших его с вилами в темном лесу, посчитав за бешеного зверя. Он не винит их. Винит лишь себя в том, что так жалко попал в ловушку для медведя, которую сам когда-то мастерил вместе с отцом. Теперь это всё было позади. Он осознавал в полной мере своей тихий уголок. Вдали свистели первые проснувшиеся птицы на ветке, сковородка шкварчала на огне, а Ли напевал незамысловатую мелодию, смешивая овощи в салатнице и заправляя оливковым маслом. То самое тепло, по которому он скучал все эти дни — оно вернулось к нему в троекратном размере и обволакивало каждую клеточку. Забиралось под кожу и явно пускало корни. Камень на его шее продолжал висеть. Минхо успел вкратце рассказать ему, что для воссоединения двух начал, ему следует пить горькие отвары и беспрекословно слушаться во всём старшего. А уж потом, окрепнув, он сможет сам превращаться и подчинять любое свое действие. Нужно лишь набраться терпения. Так что, когда ложка случайно выскальзывает из рук на пол, а руки рефлекторно тянутся к миске, чтобы захватить перца и помидоров в общей смеси, он лишь краснеет. Минхо не смеется. На удивление, он непривычно тактичный. Аккуратно разливает чай, подает ту самую, пузатую, где ручка была выполнена в виде кошачьего рыжего хвостика, пока сам берет большую с нарисованным мухомором. Ким подбирает ложку, вытирает об полотенце, продолжая трапезу. Молчание не было неловким. Ли продолжал говорить что-то про подберезовики, коих в этом году развелось много, про снадобья, которые можно приготовить из них, а еще сетовал на недостаток банок для закруток. И делал это так легко, словно они были давними знакомыми. Близкими друг другу людьми. Было уютно, сытно. Горячий ромашковый чай разгружал голову и разливался приятным теплом в желудке, слегка щекоча живот, но вызывая лишь блаженную улыбку. Сахарное печенье таяло во рту. Он давно не ел сладкое и, оказывается, так сильно успел соскучиться по нему, что слопал половину пирожных. Старший не останавливал. Заботливо пододвигал причудливую масленку и смотрел-смотрел-смотрел на него, как нечто дорогое. Сынмин краснеет. Он не уверен, что может назвать себя таким. В конце концов, в нём сейчас не было ничего красивого, умного. Только лишь глупости, которое вытворяло тело после спячки, настраиваясь на новый лад. Вот только все эти сомнения улетучиваются, стоит чудом пальцу коснуться подбородка после трапезы и смахнуть несколько крошек. Минхо делает это так легко, обыденно, что он сам не знает, почему краснеет. Вот краснеет и все. Жарко просто. Кожа перегревается. А может, сердце просто сошло с ума, ибо билось слишком сильно и часто, словно норовя проломить ребра и выпрыгнуть из груди. Сынмин не уверен. Но знает лишь одно: крепкие объятия ему нравятся.

***

Проходит время. Они начинают привыкать друг к другу заново, потому, когда в очередной дождливый вечер, Минхо громко зовет оборотня по имени, а вместо привычной шоколадной фигуры на пороге показывается высокорослый юноша, он на время замирает. Моргает в удивлении. А потом отпускает. «Точно, он же теперь не волк» — качает головой ведьма, но привычно хлопает по месту рядом с собой. Вне зависимости от того, в каком облике тот, это всё еще Сынмин, тот самый смущающийся легких уколов и улыбок, но рвущийся в лес, чтобы отыскать что-то вкусное или проследить за тем, как белка набивает дупло своими орешками. За окном идет дождь. Капли мажут по стеклу с другой стороны, а по крыше барабанит мелко-мелко, накрапывая. Сынмин мнется к дверей. Переминается с ноги на ногу в милых носочках, где нарисованы ромашки и божьи коровки. На нём большая вытянутая домашняя футболка и такие же большие шорты, доходящие до коленей. Волосы растрепаны. Во всём этом Ли видел лишь мягкость и легкое умиление. В том, как потирал глаза парень, в том, как он бегал глазами по знакомому интерьеру, будто бы ни разу в жизни не ночевав в этой комнате. Очаровательный. Минхо замирает с глупым намеком на осознание. Раньше у него никогда не было проблем с памятью, но вспомнить, когда он хотя бы раз называл так человека, которого видел от силы пару дней: а ведь облик Сынмина всё никак не может окончательно остаться в памяти, он выискивает знакомую фигуру везде, куда только не шёл, вспоминал белоснежную улыбку, звонкий смех и эти очаровательные глаза… Ну вот опять. Он вздыхает. Хлопает по месту подле себя уже требовательнее, а после вновь произносит чужое имя, заставив навостриться собеседника. Волчьи повадки в нем еще сохранились. Только ушей и хвоста не хватало, чтобы так же легко считывать настроение. — Ложись рядом, Сынмин, — он замечает, как тот зовет возразить и вернуться в гостиную, где обосновался совсем недавно. — Я не могу уснуть без твоего шумного дыхания под боком. — Я не дышу шумно, — закатывает глаза младший, но послушно забирается под одеяло, вытягивая ноги и проверяя всем телом, можно ли своевольничать. Минхо не задумывается о своих чувствах, проблемах, мыслях. Он обдумает это на чистую голову, обратится за помощью к природе и выпросит знак за маленькое подношение, а после вновь обретет спокойствие в своем холодном сердце. Он знает это, потому не переживает. Ладонь привычно ложится на каштановые волосы, играется с отдельными прядками. Другая же записывает сегодняшние находки. Засахаренные каштаны идеально сочетаются с закуской от Юкими. Отвар ромашек помогает оборотням успокаиваться. А вот настойка полыни вызывает странный зуд через время. Ручка записывает не спеша. Глаза слипаются, но лампадка отсвечивает ровно на лист, намекаю о работе. Время утекает сквозь пальцев, оставляя лишь легкий привкус усталости на губах. Зевок подавить не удается. Минхо моргает несколько раз, прежде чем откладывает записную книжку и смотрит влево, ощущая только сейчас жар соприкасающегося бедра, шумное дыхание оборотня и тяжесть на своем плече: тот умостил свою макушку на него и теперь мирно дремал, изредка посапывая. Милый. Минхо слегка сползает, а после укладывает голову парня на мягкую перину, прослеживая, чтобы перестановка не разбудила создание. Удивительный. От него всё еще пахло брусникой и это было до того престранно, что даже удивительно. Минхо тушит лампадку. Вглядывается в темень за окном и понимает, что дождь будет лить еще долго, так что утренний обряд с очищением можно отложить на следующий вечер. Он прикрывает глаза. Делает глубокий вдох, чувствуя, как в легкие закрадывается чужой аромат. А потом, сквозь дрему, ощущает обжигающее тепло на своей шее и шумное дыхание вблизи, которое нисколько не мешает и лишь успокаивает его разум.

***

Минхо готовит на двоих огромную кастрюлю зеленых щи. Бабушка Чо сказала, что он придает сил и бодрости до конца дня, а кто такой Минхо, чтобы не верить рецептам, проверенным временем и опытом целых поколений семей? Да и кто такой Сынмин, чтобы отказаться от совместной дегустации? Так что да, он стоит у плиты и готовит. На полу валялись два кота, пока третий лениво махал хвостом с подоконника. У Дуни мордочка белая из-за сметаны. Суни и Дори научились вылизываться давным-давно, а этот то ли не хочет, то ли ему нравится носить украшение в виде вкусной еды на своем носу. Впрочем, Ли не мешает. Сынмина он не видит с самого утра. Заметил, однако, следы лап на заднем дворике, ведущие куда-то в лес. За последние пять дней оборотень овладел искусством превращаться туда и обратно, потому нередко перекидывался и устремлялись на луг побегать, пугая бабочек, или в лес, чтобы пугать уже бедных птиц. После приходит, весь в траве, иголках хвои, но довольный. Хвост всегда вилял от счастья. Янтарные глаза светились особым мягким светом, что зачаровывал внутренности похлеще настойки на медовой карамели. Правда, всегда это были короткие прогулки. На час, быть может, два, когда солнце было высоко-высоко, улыбаясь всему миру и подсвечивая каждый темный уголок. Теперь же… вечерело. Ли тушит плиту и смотрит на готовое блюдо. Наваристый бульон, а к нему еще и запеченная картошка впридачу, которую он отрыл в погребе. Ужин будет на славу. Он достает плошки на двоих, две пары столовых приборов, нарезает хлеб и смотрит на часы. Время близилось к семи. Солнце постепенно садилось, напоминая о его ведьминских обязанностях, о его внутренней сущности, потому что-то тревожное невольно скреблось под ребрами от осознания, что оборотня рядом нет. Не было в семь утра, когда глаза только-только открылись, а нос не улавливал привычного запаха брусники, обычно въедавшегося намертво в стенах постройки. Не было в обед, когда он положил кусок сырой говядины в тарелку и смотрел на нее минут двадцать, пока трапезничал. Нехотя, с оттягиванием времени. Не было и сейчас, когда сова, некогда преследовавшая его в ту темную ночную пору, клевала окно и просила впустить внутрь. Минхо открывает и впускает. Не может не. Лишь наблюдает за тем как создание кружит по кухне, прежде чем усаживается на подоконнике рядом с Дуни, лениво вздрогнувшем от вторжения и заснувшим сразу после. Сова смотрела на него. Минхо на нее. Обоюдное любопытство встречалось в этих гляделках, но ни одного вымолвленного слова. — Ну что опять? Только не говори, что с ним что-то случилось, — выдыхает ведьма, открывая банку с соленьями. Огурцы и помидоры выглядели неважно в красивой тарелке, расписанный вручную. Сова ухает. Мотает головой, словно понимает, и делает пару шажков, прежде чем приземляется на спинке стула хозяина домика, потираясь клювом о темные волосы. Парень молчит. Пробует ложку нового супа. Смакует. Понимает, что следует посолить, но к солонке не тянется вовсе. Вопрос вроде «как тебе» крутится на языке, но соскочить не может. А кому? Сынмина рядом не было, и это заставляло переживать. Нервничать. Планировать поход в лес, чтобы своими силами оттаскать непослушного пса за уши и привести домой, параллельно отчитав, как ребенка. Но он не может так сделать. Сынмин — взрослый оборотень. Его право ходить там, где ему вздумается, и сколько захочется. Быть может, он встретил кого-то из сородичей там, в лесу? И решил пойти с ними, в стаю, откуда родом Чан и Джисон, чтобы примкнуть к своим корням и истокам, а ведьму ведь можно отпустить, забыть. В конце концов, так было всегда, теперь и будет еще долгое время. Разве нет? Минхо смотрит в окно. Там едва прослеживались границы сосен и елей на фоне темного неба. Он не будет винить Сынмина, если тот действительно захочет вернуться обратно. В конце концов, здесь его больше ничего не держит. Отвары сделали своё дело. Амулеты больше не нужны. Обереги тоже. Прилив сил и окрепший дух защитят его от любой напасти, куда бы не ступила его нога или лапа. Но… почему же тогда не попрощался? «Как будто бы он обязан» — закатывает голос разума глаза, будто бы сама мысль об этом была неимоверно жалкой и уничижительной. Край ногтей впивается в кулак, царапая и отрезвляя. Ему следовало этого ожидать. Глухая чащоба, маленький домик в одиночестве и одинокий луг — это не то, что требовал волчий дух внутри новообратившегося. Наверняка ему хотелось бегать по лесу, лаять на сородичей, быть может, бодаться с ними за какое-то угощение, а после, весело потявкивая, бежать по равнинам за случайной дичью. Минхо с легкостью мог представить такую картину. Он дружит с оборотнями, знал об их повадках и манере общения, об этой неуловимой красной нити между каждым членом стаи. Оборотень-одиночка выглядел так же странно, как и ведьма в общине. Так что он не злится и не обижается. Он лишь пытается понять, почему это так сильно встревожило его сердце и вызывало столь противоречивые чувства. Сова ласково ерошит его волосы своим крылом. Перья слегка щекочут нос, прикрывая обзор, на что ведьма вымученно смеется и делает еще один укус хлеба. В конце концов, он переживет это. Пора бы уже привыкнуть. Он тянет время. Очевидно. Полная плошка стояла с другого края стола, пока вся посуда была помыта, открытая банка солений спрятана в погребе, а чай наливался травами, испуская сладковатый запах. Часы показывали восемь. Ему не следует задерживаться надолго. Алтарь подсвечивался лунным светом, серебрился. В конце концов, у него все еще были обязанности, к которым так же тянулась душа. Странно. Ощущалось, словно она разрывается на разные части в противоречивые стороны, думая, о чём следует переживать прямо сейчас. Он смотрит на плошку. От нее уже не исходит притягательный пар. Она охладела. Внезапный скрип половиц и стук в дверь вынуждают тело запереть. Ли переводит взгляд в коридор, прежде чем проходит мимо обеденного стола, устремляясь ко входу. Там стоял Сынмин. В его волосах играл ветер, застряли лепестки какого-то цветка. На губах виноватая улыбка. В руках было лукошко и что-то еще позади, но ничего из этого не имело смысла, кроме самого факта: оборотень здесь. Вернулся. Стоял прямо возле порога и смотрел на Минхо так, словно чувствовал весь тот ворох эмоций, свернувшийся в груди ведьмы. — Как ты мог, — выдыхает парень, хмуря брови. Сынмин отводит взгляд. — Уйти так далеко и надолго, не сказав обо мне ни слова. Это было важным для него, сказать. Словно, выронив все те переживания, которые роились в нём весь день, он делился частицей тепла и освобождал душу от тяжести немыслимых «а что если». Сынмин молчит. Вслушивается в неровное дыхание собеседника, в стук сердца, что лихорадочно билось при виде знакомого лица. Минхо хочет сказать так много, быть может, поругать, но мгновенно затухает весь запал, стоит ему перевести взор чуть ниже. Лукошко было набрано всяких различных трав, за которыми нужно были идти несколько вёрст, чуть ли не рыть тоннели ради «земельки». Это рождало искру вновь вспыхнувшего гнева, который гасило странное ощущение тесноты за ребрами и замирание дыхание. Ли не знал, почему, но он как будто бы что-то в моменте понял. Вот так просто. — Я скучал, — выпаливает он в размышлениях, прежде чем сам понимает, что сморосил внезапно. Но от этих слов стало легче. Намного. Сынмин поднимает на него взгляд. Растерянный, влажный от невысказанных вопросов, но блестящий от плещущейся на дне надежды, маленькой капли, что казалась огромным океаном в карих омутах и ответом на все вопросы, которые пытался скрыть от самого себя ведьма. Он касается непослушной чёлки собеседника. Смахивает прядки, открывая взор на самое очаровательное существо, которое могло умилять, радовать, раздражать и заставлять переживать одновременно. Такой дурной. Ким смотрит прямо теперь, не отводит взор. — Я тоже скучал. Извини, я не- Он не успевает договорить. Ответное «тоже» замыкало разум и вызывало мурашки под кожей от мандража, который доселе ведьма никогда не испытывал. Он быстро-быстро наклоняется, чтобы чмокнуть куда-то в щёку. В знак признательности или быть может странной легкости в теле. Но промахивается и случайно попадает ниже, гораздо ниже. Ибо Ким Сынмин — вертлявый щенок, который не может усидеть. Губы попадают случайно в висок, мажут по линии роста волос, прежде чем парень отстраняется, вглядываясь, вчитываясь в каждую черточку на физиономии, лишь бы уличить во лжи или омерзении. Но нет. Сынмин лишь загорается еще ярче и лукошко с травами невольно падает на крыльцо, когда дрожащая рука ухватывает за рукав ведьму, притягивая ближе. Нос привычно утыкается в брачную метку, а губы оставляют влажный след на шее, зажигая тысячи огоньков в груди. — Прости-прости, — шепчет задушенно оборотень, но не отстраняется вовсе. Ладонь дрожит, но упрямо цепляется за кусочек одежды, словно за последний шанс на выживание. — Я больше не буду, извини, я хотел просто порадовать тебя после долгой работы. Влажный след от поцелуя отдает холодком на ветру. Минхо замирает, слыша заветные «остаюсь» между строк и отмирает после, слегка похлопывая ладонью в утешении по пушистым волосам. Наверняка, то было смешно, сама картина. Парень, сгорбившийся в утешительных объятиях и получающий ласку, как погрустневший щенок, и ведьма, что наверняка краснел от стыда и одновременного облегчения, кусающий губы, чтобы не наговорить лишнего. Того самого, что он сам пока не понял, но отчаянно пытался. Сова ухает где-то внизу, смотря на них широкими глазами, не моргая. Минхо закатывает глаза и хочет показать язык, но держит марку. Сынмин отстраняется первым. Разглядывает ладони на наличие новых линий жизни, а после выдыхает. Ладонь ложится на загривок и успокаивающе поглаживает кусочек кожи. Ли делал так много раз, когда успокаивала Джисона. Но с Сынмином это вновь ощущалось по-другому. Слишком интимно, быть может? — Ох, моя земелька и краевик, — спохватывается он, моментально позабыв о любом другом расстройстве. Приходится наклониться, чтобы собрать дары. Сынмин замирает и приседает на корточки одновременно с ведьмой, чтобы столкнуться больно-больно лбами. — Ай. — Ой. Минхо смотрит на Сынмина, что потирал лоб, и почему-то смеется, слабо-слабо. Младший обиженно хмурит брови и начинает складывать растения в лукошко быстрее, прежде чем старший тянется вновь, оставляя поцелуй на устах. Миомлетно, словно играючи. Оборотень замирает. Глаза вновь расширились, вчитываясь в каждую морщинку на чужом лице. Минхо закатывает глаза, но подавить улыбку не может, пока собирает травы сам, отодвигая чужие конечности. Не хватало еще, чтобы корзинка вновь перевернулась. — Отомри, — шепчет он, прежде чем подмигивает и поднимается на ноги. За спиной он вновь видит умерщвленную косулю, которую так старательно прятал человек-волк. — И пошли уже в дом, пока ты совсем не отморозил себе последние мозги. Он фыркает, но по-доброму. Теперь всё будто бы встало на свои места.

***

Что-то вновь происходит. Минхо не может этого объяснить. Прошла неделя после внезапного исчезновения оборотня, и тот пообещал больше такие выходки не проворачивать, но что видит парень вновь? Волк словно избегает его! Прячется в лесу, чтобы притащить больше дичи. Гуляет по полю, чтобы принести нужные травы, а после уснуть в дровнике, умостившись едва ли между сотен бревен в зверином облике. Ли искренне не понимает, что происходит. Воспоминания о том вечере на грани ночи приходили к нему во снах, в мимолетных думах, во время размышлений о жизни. Покалывание. Ладонь, несколько раз касавшаяся собственных губ после того случая. Жжение метки на шее, что привлекала чересчур много внимания в последнее время. Всё это создавало большой ком, который разбирать в одиночку было тяжеловато и долго. Так что он старался не поддаваться размышлениям слишком долго. Но закрадывающееся ощущение, что младший вновь планирует выкинуть какую-то дурость, не покидало его, врастая в голове и пуская ядовитые корни. Всё его естество считывало любое движение в пользу сомнительной правды. Вот он вновь опоздал на ужин и ел один, но мало, словно подкрепившись чем-то там, в глуши. Вот он отказывается идти в кровать и ютится на маленьком диванчике в гостиной. Вот он лежит рядом с котами, но после встает и уходит, чтобы побыть в одиночестве во дворе. Ладно, быть может, это какое-то волчье обострение, о котором он вновь не знает. Ладно! Минхо пыхтит сердитым ежом, но молчит. Существует, как и до всей этой истории: днем отсыпается, вечером сбор трав для снадобий, ночью создает эти самые снадобья, а ближе к утру заканчивает свои дела и готовится дремать до полудня. Вот только этот зуд беспокойства! Последней каплей становится момент, когда Ким Сынмин отказывается превращаться в человека, чтобы попробовать тыквенный пирог, который он испёк специально, чтобы порадовать младшего. Пирог. Это не заговор, не уборка и не какая-то ерунда, которая могла бы пошатнуть чужое состояние. — Ну всё, хватит с меня, — говорит он, замечая, как волк останавливается на полпути от своего бегства. — Вернись сюда и превращайся в человека немедля, нам надо поговорить. Волк мотает головой в несогласии. Минхо лишь щурит в предупреждении глаза, вынуждая капитулировать и обратиться. — Какого лешего происходит вновь, м? — Ты не обязан меня больше здесь держать, — бормочет неуверенно парень, но взгляд твердый. — Повтори, — хлопает глазами ведьма, искренне не понимая корня зла. — Я понимаю, что, может, ты делаешь это из-за метки, которая косвенно нас связывает, но ты не должен так сильно стараться ради меня, — спешно объясняет оборотень, едва ли не ломая пальцы от волнения. — Я не хочу доставлять тебе проблем, потому не знаю, как тебе сказать об этом… — Подожди, — останавливает его поднятой рукой ведьма. — То есть, ты хочешь сказать, что стал избегать меня просто потому, что подумал, что вот это вот всё, — он обводит комнату и пирог в частности руками, — я делаю из-за метки, которую ты мне поставил на шее? — Мгм. Минхо замирает. Нет, он выпал в осадок от такого внезапного поворота событий слишком сильно, чтобы разуверить в этом своего собеседника. Почему… почему тот вообще так решил? Разве хоть в чём-то упрекал его ведьма? Может, задел случайным взглядом? А после он вглядывается в глаза, что смотрели на выход из домика, готовые вот-вот сбежать из-под гнета переживаний, и его вновь охватывает странная злоба. Не на Сынмина, а на того, кто заставил так думать. — Ты вообще понимаешь, что я не из-за метки переживаю? Он ведь действительно не хочет, чтобы тот уходил. Он привык к вечно игривому волку под боку, даже если нужно высасывать его шерсть, даже если тот сносил в первые дни его алтарь, даже если в облике человека тот случайно смахивал кружку со стола, едва ли не обливая себя вишневым компотом. Сынмин стал ему кем-то очень близким за это время. Он боялся потерять Сынмина. Это озарение сносит из головы все дурацкие мысли, преследовавшие его неделю с лишним, оставляя парня наедине со своей пустотой. Карие глаза не смотрели на него. Пальцы сжимали ткань мягких шорт. И всё, что хотелось сделать Ли: накричать, расплакаться или посмеяться от абсурдности ситуации, в которую он попал. Он по уши в этом деле. — А разве нет? — внезапно подает голос оборотень, застигая врасплох. — Разве не из-за метки это всё? — Господи, какой же ты идиот, — выдыхает ведьма, прежде чем касается подбородка человека и тянет на себя. Первый поцелуй. Наверное, это важно. Это должно быть романтичным в красивой обстановке, а не на полу, пока на столе ютился тыквенный пирог, за окном кричали птицы, а половицы скрипели от натуги под чужим весом. Минхо плевать. Он не церемонится и будто бы пытается втолковать в эту дурную голову, что не будь этой дурацкой метки, не будь бесконечных поисков вернуть человеческий облик, он бы всё равно выбрал бы его: дурного неуклюжего оборотня, который пах брусникой и боялся объесть ведьму плошкой супа. Какой же Сынмин дурной. Минхо отстраняется первым, вглядываясь в чужое лицо. Губы слегка опухшие. Румянец расползся по щекам младшего, а глаза блестели от невыплаканных слез, не понятно чего: облегчения, грусти или злости. Ли лишь думает, что выглядит так же, словом, неважно. — Понял? — выдыхает он, останавливаясь взор на губах. Те блестели от слюны и манили прильнуть вновь. Укусить нижнюю и оставить ноющий отпечаток той всеобъемлющей любви, которую носило сердце всё это время. — Можно… можно еще? — спрашивает оборотень таким тоном, будто бы ему всегда отказывали в этом. Минхо не смеется и не злорадствует. Лишь молчаливо прижимается к тонким устам вновь, ощущая, как чужие клычки царапают его нижнюю губу, а язык оставляет такой же влажный след. Лунный поцелуй безмолвно соединял два сердца. Минхо лишь мог надеяться, что навсегда, когда запах брусники обдавал его с новой силы, а пальцы знаюче давили на брачную метку, пуская импульсы по всему телу. Сынмин хоть и дурной, но хороший. И всё теперь у них будет хорошо.

*Эпилог*

Минхо знал, что однажды придется отпустить Сынмина хотя бы на несколько дней. Просто не ожидал, что эта мысль окажется такой тяжелой. Неподъемной, когда взгляд начал цепляться за дорогу в лес сильнее, а волчья сторона намекала всячески на «возвращение». Разговор откладывался долгое время. Пару дней. Быть может, еще несколько после и несколько перед этим, когда за обеденным столом ранним утром (что уже было необычным), Сынмин невольно заговорил, выпив кружку вишневого компота. — Я должен съездить домой. — Конечно, — соглашается ведьма, откусывая песочное печенье. — Ты не спросишь, возьму ли я тебя? — А должен? Минхо доверяет младшему, ощущает это доверие через их взгляды, видит его в прикосновениях, словах и поступках, потому не переживает. Сам ведь знает, как оно всё складывалось. И если Сынмину пришлось в свои девятнадцать пережить первое обращение, осознание, что теперь он немного другой крови, а еще немного пушистый и любит выть в полнолуние, бегая по лесам за белкой, то ничего удивительного в этом не было. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной, — Ким смотрит прямо в глаза, без утайки. Минхо делает еще глоток. — Хорошо. Когда? — Завтра днем. Сможем? — Сможем, — улыбается ласково парень, замечая, как в моменте расслабляется парень, опустив плечи. Деревня была близко к деревне оборотней. Так что шли они часа три-четыре, а потому вовсе не удивились, наткнувшись на шумного Джисона, что заприметил знакомый ведьминский плащ и побежал к ним на всех порах. У него на поясе была сумка с охотничьим ножом, а в руках корзинка грибов. — Минхо, какими судьбами? — улыбается он, обнимая старшего. Тот от неожиданности на мгновение тушуется, но моментально вжимает горячее тело в себя. — Эй! Так это ты, тот самый невоспитанный оборотень, который поставил моему другу метку без согласия? Сынмин краснеет кончиками ушей. Минхо цыкает, лишь крепче сжимая ладонь парня и переводит взгляд на Хана. Тот искриться от интереса, но любые раздражение и гнев пропали. — Это наше дело, Джисони, — журит он младшего. — Да я что? Я ничего, я лишь спросить, — оправдывается тот, получая щелбан. — Ауч, хён! Так куда вы направляетесь? — В дом Сынмина, — спокойно пожимает Ли. Они продолжают путь уже втроем, не прерываясь вовсе. — Вот как. А можно мне с вами? Эй? Слушай, он немой у тебя или что? — Мой, мой, — хихикает ведьма. — Приятно познакомиться, Джисон-хён, Минхо много рассказывал о вас. — Ой какой вежливый, — закатывает глаза парень, прежде чем бьет несильно в чужое плечо, хихикая. — Расслабься, я не покусаю тебя, разве что чуть-чуть. О, кстати, ты уже участвовал в волчьих играх? — Нет, — слегка хмурит брови Сынмин. — Что? Это большое упущение! Нам срочно нужно это наверстать, давай, обращайся в волка скорее! — выпаливает Джисон, цепляясь за рукав рубашки младшего. Минхо закатывает глаза, но лишь подталкивает возлюбленного к такому дурачеству, слабо кивая в ответ на немой вопрос. Он берет корзинку в свои руки, прежде чем — пуф — и перед ним появляются два волка, кусающихся игриво и убегающих куда-то вперед, весело потявкивая, что ж… это будет длинный день. Наигравшись вдоволь, они заходят в дом родителей Сынмина, предварительно обратившись обратно в людей. Те выглядели поникшими. Мать плела что-то у окна и застыла, увидев на пороге своего сына и двух незнакомых людей. Пряжа выпала из ее рук, когда она резко встала и подошла к юноше, обнимая его крепко-крепко. — Вот и ты, — выдыхает она, обнимая крепче от счастья. — Ты так позврослел за эти дни. Ох, что ж это я, проходите-проходите в дом, сейчас налью чай. Отец вернется через несколько минут. Он помогал дядюшке Мину с сараем, ну ты сам знаешь. да что ж я о себе, да о себе. Сын мой, как ты? Сынмин аккуратно усаживается за стол, следя, чтобы гостям было удобно. Пододвигает старшему мисочку с конфетами, которые выудила женщина из шкафчика вместе с печеньем. Чай разливался по кружкам. И стоило присесть женщине, все еще удивленной резким возвращением сына, как тот проговаривает честное: — Мам, это Минхо, человек, с которым я теперь связан. — Так вот из-за кого-то ты перестал приходить домой, — улыбается женщина. Та не могла наглядеться на Ли, вгоняя его в краску. — Простите? — А я говорил тебе, что этот Сынмин дурной, — шепчет слишком громко Хан, вызывая общий смех. И лишь потом Ли узнает, что Сынмин однажды посещал дом, в спешке и впопыхах, боясь слишком сильно напугать и обеспокоить ведьму. Вот только был совершенно не против. Лишь утыкался в каштановые волосы, когда они ютились на одноместной кровати, думая о том, как же ему повезло, тогда, встретиться с совой и последовать зову природы. Наверное, именно поэтому он не переживал. — А меня обнять перед сном? — раздается требовательный шёпот Джисона у дверей. Тот ютился на маленьком диванчике внизу. Ладно, быть может, ему следует научить своих щенков манерам. Минхо закатывает глаза, но крепко-крепко обнимает сначала Джисона, чтобы утешить его тревожные замашки, а после уже Сынмина, утыкаясь ему куда-то в шею, где пахло брусникой ярче всего. Сова лишь одобрительно ухает за окном, взмахивая крыльями.