Стены которые мы не строили

Люди редко рождаются чудовищами. Обычно их создают. … Ночь, когда родились наследники Айзенрайха, до сих пор старались не вспоминать. Старые придворные говорили, что такого неба не видели ни до, ни после. Над дворцом бушевала буря. Не обычная гроза – нечто гораздо более древнее. Тучи вращались над горными вершинами огромной чёрной воронкой, закрывая луну и звёзды. Молнии разрезали небо ослепительными серебряными трещинами, а ветер выл так, будто вокруг дворца кружили тысячи голосов. Магические барьеры дрожали, защитные руны вспыхивали одна за другой, и даже самые опытные маги не могли понять, что происходит. А потом родились близнецы – и буря исчезла. Просто исчезла. Словно её никогда не существовало. Будто кто-то одним движением стёр её с неба. Позже придворные маги обнаружили странность. Остаточной магии бури не было нигде. Она не рассеялась, не ушла, не растворилась. Она пропала. Словно была поглощена. И когда младенцы впервые открыли глаза, все поняли, куда именно. У обоих детей один глаз был светло-голубым, почти небесным. Другой – настолько тёмным, что казался чёрным. … Равена Айзенрайх никогда не позволяла называть своих сыновей наследниками в их присутствии. Для всего двора они были будущим Империи. Для неё – просто мальчиками. Её детьми. Она сама укладывала их спать, читала книги, прятала от придворных наставников лишний час свободного времени и разрешала лазить по старым башням. Смеялась, когда они приходили грязными после очередного побега от охраны. Именно рядом с ней Дориан впервые узнал, что можно смеяться так сильно, что начинает болеть живот. Именно рядом с ней Морвейн понял, что не обязан быть идеальным. Именно поэтому Эберхард ненавидел её методы воспитания. Слишком мягкая. Слишком любящая. Слишком не похожая на собственного отца. – Наследник должен контролировать себя. – Ему шесть лет! – Через десять лет ему придётся контролировать Империю. Равена устало закрыла книгу. – Через десять лет он всё ещё будет ребёнком. – Нет. Эберхард поднялся из кресла. – Через десять лет он станет оружием. Дориан тогда сидел под столом. Он не должен был слышать этот разговор, но услышал. И запомнил. Потом долго не мог понять, почему мама плакала той ночью. … Каэль Рихтер появился в их жизни рано. Слишком рано. Когда другим детям рассказывали сказки перед сном, Рихтер уже заставлял их учиться правильно держать палочку. Когда другие дети играли в прятки, он объяснял, как убивать противника быстрее. Когда они падали и плакали, он заставлял подниматься. Снова. И снова. И снова. Иногда близнецы ненавидели его. Но никогда не говорили об этом вслух. Потому что Рихтер был страшным человеком. Не из-за силы. Из-за спокойствия. Он никогда не кричал. Никогда не угрожал. Никогда не наказывал зря. Но если говорил подняться – приходилось вставать. Даже когда всё тело болело. Даже когда хотелось плакать. Даже когда не оставалось сил. Вечером всё равно становилось легче. Потому что была мама. Равена всегда ждала их. Иногда с книгой. Иногда с чаем. Иногда просто сидя возле камина. Она никогда не спрашивала, что произошло. Всё и так было видно. Ссадины. Ожоги. Разбитые губы. Трясущиеся руки. Она просто раскрывала объятия. И они шли к ней. Оба. Как в детстве. Сначала Морвейн. Потом Дориан. И иногда, когда никто не видел, плакали. Тихо, уткнувшись лицом ей в плечо. Потому что рядом с матерью можно было перестать быть наследниками. Хотя бы ненадолго. Она лечила синяки, гладила волосы, целовала разбитые в кровь руки. И каждый раз говорила одно и то же: – Я люблю вас. Не наследников. Не будущих правителей. Не Айзенрайхов. Вас. И Дориан держался за эти слова так же отчаянно, как и Морвейн. В десять лет всё изменилось. Навсегда. Тренировочный зал был заполнен людьми. Наставники, боевые маги, придворные, сам император. Очередной экзамен. Очередная проверка. Очередная попытка доказать, что наследники достойны своей крови. Они устали уже давно, но Эберхарду было всё равно. – Поднимайтесь. Морвейн с трудом выдохнул: – Мы не можем. В зале воцарилась тишина. Очень опасная. Равена, стоявшая у стены, побледнела. Она слишком хорошо знала этот взгляд отца. Вспышка. Круциатус ударил Морвейна прежде, чем кто-либо успел среагировать. Мальчик рухнул на колени. Закричал. Дориан бросился вперёд. Вторая вспышка. Боль взорвалась внутри тела. Каждая кость. Каждый нерв. Каждый вдох. Казалось, прошла вечность. На самом деле – секунды. Император не собирался останавливаться. Он смотрел. Ждал. Проверял. Сломаются они или нет. Но произошло другое. Сквозь ослепляющую боль Дориан увидел брата. Морвейн поднял голову. Они встретились взглядами. И одновременно начали вставать. Под действием проклятия. Шатаясь. Падая. Снова поднимаясь. Шаг. Ещё один. Ещё. Пока не оказались рядом. Пока не нашли друг друга руками. Пока не сцепили пальцы. Проклятие всё ещё действовало, но уже не могло заставить их упасть. Воздух задрожал. Тёмные глаза близнецов начали меняться. Черная радужка закрутилась спиралью. Светлая вспыхнула серебром. По стенам побежала рябь магии. Кто-то из придворных закричал. Кто-то попытался поднять защиту. Слишком поздно. Из-под ног близнецов вырвалось пламя. Ярко-синее. Ослепительное. Оно сметало заклинания, ломало барьеры, пожирало чужую магию. А в центре этого кошмара стояли двое детей. Спиной к спине. Держась за руки. И впервые в жизни были сильнее всех взрослых в этом зале. Даже императора. Через неделю на их запястьях защелкнулись серебряные браслеты. Тяжёлые. Древние. Запирающие то, что никогда не должно было выйти наружу.