Нулевой этаж

Перебираю мангу, книги и диски, названия которых плывут перед глазами. Прищуриваю один глаз, второй. Из громоздкой коробки перекладываю на пол коробки поменьше, добираюсь до альбомов и предметов для письма. Кручу в пальцах черную гелиевую ручку и со вздохом сажусь на ковер. В этих вещах заключено столько жизни, воспоминаний. А они брошены, потому что по факту являются бесполезным хламом. Тем, который ты не потащишь с собой за сотни километров, чтобы положить на полку и наблюдать, как обрастают пылью. Но дома. Когда есть дом. Они являются важной частью тебя самого. Бессменным элементом атмосферы вокруг. И добивающий факт всех эти размышлений — то, что Влад их сохранил. Не выбросил. Оставил на балконе, забивая свободное место. Малое и незначительное, однако все же существующее. Вынимаю из кармана пачку сигарет, вытягиваю зубами одну и щелкаю зажигалкой. Балкон просторный, красивый. Отделанный на славу, потому что отделанный для себя. Сбоку — полка, в которой обычно хранятся закатки. С другой стороны нынче располагаются коробки. Из раздвинутых окон дует прохладный ветер, но видимость плохая, потому что на улице темно, а на балконе горит лампочка. Она гаснет — и взору предстает чистое небо, усеянное звездами. Они хаотично разбросаны на черном полотне, ярко мерцают. Дверь с негромким скрипом приоткрывается, и на балкон просачивается темный силуэт. Лениво слежу за Владом, что проходит к подоконнику и высовывается в окно. Перегибается чуть вперед, любуясь видом. — Красиво, да? — говорю, залипая на то, как неспешно тлеет сигарета. — Красиво, — негромко отвечает Влад. Слышу его глубокий вдох и как слегка потрескивает табак, когда делаю тяжку. Влад оборачивается, садится недалеко от меня на полу. Оставляет между нами дистанцию в метр. Боковым зрением вижу, как приваливается спиной и головой к стене. — Заберешь? — произносит он. Подносит к губам бутылку и делает глоток. — Заберу. Влад протягивает мне стекло, и я принимаю без слов. Отпиваю — тоже вино, но удивительно вкусное. Может, потому что я уже пьяный. А может, более дорогой сегмент. Не тот, которым мы закидывались в лесу, просто чтобы накидаться. Впрочем, разницы нет: что то, что это бездумно вливаю в себя с горла. — Знаешь, почему через окно? — задумчиво говорю, взирая на небо. Звезды тянутся друг к другу, размазываются белыми полосами. — Почему? — говорит Влад. Ставлю бутылку на пол, и он подхватывает плавным движением. Прижимает горлышко к губам и делает несколько глотков. — По привычке, — усмехаюсь, поворачивая голову в сторону Влада. — А ты что, ждал ахуенно длинную историю? Подпираю щеку ладонью, и сигарета, зажатая между пальцами, оказывается на опасно близком к лицу расстоянии. Дергано отстраняюсь, туповато смотрю на яркие угольки и опускаю руку к пепельнице, которую немногим ранее забрал с подоконника. — Но это и есть история, — хмыкает Влад. — Откуда привычка? — А разве есть разница? — Всегда есть, — легко пожимает плечами он, отпивая вино. — Если мы тут сидим, уже разговариваем, почему бы не поговорить о чем-то важном. Фыркаю, вжимаю фильтр в стеклянную емкость и выпускаю из пальцев. Скрещиваю руки на груди, прикрывая глаза. Нахуя мне вообще о чем-то говорить с Владом? А если не с ним, то с кем? — Да все просто, — лениво произношу, вытягивая ноги вперед. — Мама раньше не разрешала гулять по ночам, а хотелось. Она закрывала дверь на самый верхний замок, от которого был только один ключ. И я мог бы сделать дубликат, но жажда приключений взяла верх. Поэтому уматывал через окно. — От чего тогда бежишь сейчас? Не в бровь, а в глаз. Тихо смеюсь, вжимаясь затылком в стену сильнее. — А вот это уже длинная история, — слова выходят слегка бессвязными, путающимися. — Ну, — тянет Влад, поднимая бутылку на уровень головы. Пытается разглядеть в темноте количество алкоголя. — Здесь еще много. Протягиваю руку, перехватываю стеклянную тару. И уменьшаю количество примерно на одну пятую. Мы молчим еще долго. Влад больше не спрашивает, а я больше не говорю. Но мысли вертятся в голове, и я представляю, как их озвучу. Мне впервые за долгое время хочется звучать. Стать голосом. Перестать быть тенью. Зачем — нет ответа. Надо ли это — не имею ни малейшего представления. Делаю еще один глоток и возвращаю Владу бутылку. — Мой отец ездил на заработки, — размеренно говорю, вновь скрещивая руки на груди. — Всегда привозил мне целый набор сладостей, а большего ребенку и не надо было. Они с мамой ругались, но он кричал громче, и я лучше слышал его позицию, — усмехаюсь, качая головой. — «Посмотри, сколько я всего делаю! Это все ради вас!» — передразниваю обвинительным тоном, вскидывая руки. Морщусь и возвращаю в исходное положение. — Они развелись, и я считал в этом виновной маму. Это уже потом я узнал, что у бати-то семья на стороне была, за границей. И он был тем, кто нас бросил, пока мама терпела все его выходки и… и ничего мне не говорила, чтобы я сильно в этом хуйлане не разочаровался. Губы трогает усмешка. Под каким углом ни гляди, выходит полный сюр. — Потом случился дядя Степа, мужик неплохой, дельный. Работал на стройке, без него там чуть ли не становился весь процесс, но подбухнуть любил — с другой стороны, я не знал никого, кто не бухал. Мне даже казалось, что это базовая настройка человека — вливать в себя горючее. Первостепенно по праздникам — обязательный процесс. Еще один важный — по выходным и пятницам. Ну и в другие недели, бывало, тоже — по настроению. И так все больше и больше, чаще и чаще. Мама сперва снисходительно относилась: опять же, а кто не бухает? Потом началась ежедневная ругань. Еще и я масла в огонь подливал, потому что думал тогда, что из-за этого мудака отец от нас уехал. И если бы его не стало, он бы вернулся. Зацепился как-то с пьяным дядей Степой и настолько его выбесил, что он мне нормально так прописал. С тех пор дяди Степы дома у нас больше не было. Хочу ткнуть пальцем в небольшой, практически незаметный, но навсегда сохранившийся шрамик над верхней губой, и резко отдергиваю руку. Глупый порыв. О том, что он квасанул меня головой об стол, разбил нос и губу, текла кровь — я впервые в жизни видел ее столько — а ночью, когда никто не видел, я ревел в подушку как десятилетняя сучка, коей собственно и был, я решаю умолчать: звучит ну уж совсем по-чмошному. — Не согласен, — произносит Влад, когда заминка превращается в паузу. — Не ты его выбесил, а он променял эмоциональный интеллект на бутылку водки. Скашиваю взгляд на Влада, что неторопливо пригубляется к вину. Я знаю, но знание не отменяет того факта, что лицо было разбито именно у меня, а не у него. Далеко не худшая история, однако в какой-нибудь топ из жанра «жизнь ебет, а завтра все равно рано вставать» я бы ее уместил. Влад больше ничего не говорит, как будто ждет дальнейших слов от меня. Не надоело еще слушать мой пиздеж? Окей, тогда продолжим. — Следующим был дядя Володя — ответственный дядя охранник. Я уже повзрослее был, понимал намного больше. А ему особенное удовольствие доставляло рассказывать, как он по магазинам несовершеннолетних вылавливает с алкашкой и, дурачков таких, ментам сдает. Не только их, но и тех, кто им покупает. У него это было вместо хобби. Знаешь, как у кого-то собирать марки, так у него — детей доебывать, — фыркаю и сжимаю челюсти, вспоминая щетинистую рожу. — Надменный, желчный и отвратительный мудила. Я с ним постоянно цеплялся, на дух уродца не переносил. Мама успокаивала, а я в порыве чувств ляпнул: «Иначе что? Отхреначит меня, как и предыдущий?» Мама побледнела, как будто в обморок рухнуть собиралась — как наяву помню ее выражение лица. Я сразу пожалел о сказанном, но ничего исправить не успел: следующим днем дяди Володи у нас дома уже не было. Выдыхаю, стучу кулаком по бедру. Накатывает раздражение. — Он, конечно, личностью сомнительной был, но к маме хорошо относился. Вроде, даже нравился ей. Быть может, если бы не мой вспыльчивый подростковый возраст, все сложилось бы куда лучше. Может, он остался бы и у мамы дела стабильными сохранились или даже в гору пошли. Может, тогда бы мы не пришли к тому, что имеем сейчас. Воздух в легких заканчивается, и я обрываюсь. Меня бесит, что я говорю так много. И теперь мне хочется забрать все слова назад, удалить их из мозга Влада или хотя бы просто понадеяться, что он меня не слушает. — А что сейчас? — тем не менее говорит Влад. Меня бросает из одного угла в другой. Злюсь, потому что не знаю, слушает ли он. И рассчитываю, что все же нет. А теперь радуюсь, что слушает. — А сейчас… — вздыхаю я. — Женечка. Мамина радость, которой я бы подсыпал мышьяка в суп, если бы такое не каралось законом. Щелкаю зажигалкой, наблюдая, как гаснет и разгорается пламя. — Этот лудоман проебал вообще все, что только можно было проебать, и оказался на улице. А маменьке моей приперло в благотворительную организацию податься, что-то там с учением христовым. Они этих дворняг кормят, а Женечка — тип тоже не хуем обмазанный, стелить красиво умеет. «Пороки наши не от силы темной, а от неумения прощать. Забота о страждущем — высшая из добродетелей. Возлюби ближнего твоего, как самого себя», — кривляю нравоучительным тоном. — Мысли у него все эти не от большого ума, а от травы, которую он курит с завидной стабильностью. — Что плохого в траве? — говорит Влад, вынимая сигарету. — А ты сильно хочешь рассказать о плюсах? — Нет, я спрашиваю. Мне все равно. Никто из моей компании никогда особо психоделиками не увлекался. Баловались — да, но на постоянке — нет. У нас принято демонизировать траву, в то время как водка, после которой совершается неебически большой процент бытового и сексуального насилия, стоит в магазинах по цене лимонада и шоколадки на сдачу. — То есть водку запретить, а марихуану легализировать? — прищуриваюсь я. — Не переворачивай. Водку ты не запретишь, а я далеко не активист в борьбе за права всех правых, левых и неправых. Все одинаково херово, где нет меры. Из раза в раз вспыхивает и тухнет огонек. Старые спальные районы сложат ладони лодочкой, прижмутся поближе и прошепчут на ухо свою суть: «У тех, кто на дне, как известно, не бывает меры». — Глобально — плевал я. Субъективно — на дух не переношу, — спустя несколько десятков секунд и щелчков зажигалки отвечаю на поставленный ранее вопрос. — Запах ненавижу. И то, что Женечка на плечах мамы ездит, а та ему все позволяет. — Плохо. Болото имеет свойство затягивать в себя, — вздыхает Влад. — Но ты слишком много на себя берешь. — Шутишь? — фыркаю. — Я нихуя на себя не беру. — Если бы я как-то характеризовал твои реплики, то назвал бы их кокетством, — с едва различимой грустью усмехается Влад. — Это все — ее выбор. — Выпилиться тоже выбор суицидника, — выплевываю слова. — Но страдают от этого другие. Влад шумно выдыхает, разрезая между нами воздух. Отчего-то выглядит несколько напряженным. Но всего миг — и в позе и в движениях нет ни намека на то, за что я успел зацепиться краем глаза. — Я понимаю, о чем ты говоришь, — размеренно произносит он, поворачиваясь ко мне. — Не понимаешь ты. — Я? — вскидываю брови, подаваясь вперед. Я этому придурку точно пропишу. — Ты, — расслабленно кивает Влад. — Это был ее выбор — не объяснить тебе ситуацию с отцом. Не позволить знать правду. Она его сделала: поставила себя на место злодея истории. Конечно, она не хотела ничего плохого, наоборот, искренне старалась как лучше. Чтобы не расстроить тебя, но в итоге лучше быть не могло, как и ты не мог не расстроиться. Порыв стихает, обрывается. Нащупываю на ковре пачку, непослушными пальцами выуживаю сигарету и поджигаю с третьей попытки. Дым бьет по горлу, распространяется по легким, и мысли стихают. — Ты можешь советовать ей, можешь просить и даже требовать, но ты не можешь решать вместо нее. Какой, блять, рассудительный. Почти тошно. — Близкие люди на то и близкие, чтобы вытягивать их до самого конца, — задумчиво говорит Влад. — Иначе нельзя, иначе уже и никакие не близкие. Но… но это невозможно, пока они сами не захотят хотя бы увидеть протянутую им руку. Твердый голос в начале становится тише к концу. — Это все не для твоих рассуждений, — бросаю, чтобы сбить застоявшуюся атмосферу, воздух в которой становится плотным и тяжелым. Вновь прислоняюсь к стене. — И не для того, чтобы искал ответы и решения — мне этой хуйни не надо. — Тогда для чего? — говорит Влад. Спрашивает, хотя и так знает ответ. — Чтобы ты обхуесосил Женечку и удовлетворил мои слуховые рецепторы словами о том, какой он ебанат. — Как банально, — насмешливо произносит Влад. — Он ебанат. Неплохо? — Плохо стараешься, — улыбаюсь я. — Конченый ебанат? — Уже лучше. Смеюсь, обжигая легкие дымом. За окном становится светлее, небо теряет черноту, расплываясь в серых оттенках. Кажется, скоро рассвет, а я давно потерял счет времени. Какие-то глупые коробки, бессмысленные долгие разговоры, вино и сигаретный дым — нас не должно связывать ничего, а связывает буквально все. Влад не пихает слов о сожалении — они мне и не нужны. И это подкупает. Но еще сильнее то, что он просто слушает. Случайный человек на неслучайном балконе. А может, человек тоже неслучайный? Как знать. — От чего бежишь ты? — говорю, рассматривая переплетения черного с серым. — Почему ты думаешь, что я от чего-то бегу? — негромко, слегка рассеянно спрашивает Влад. Коротко усмехаюсь, скашивая на него взгляд. Неужели он думает, что это не очевидно? — У тебя на заставке фото лабрадора, который с тобой не живет, — размеренно поясняю по фактам. — В квартире немного вещей — ты переезжаешь с самым нужным, потому что, думаю, переезжаешь часто. Не привык раскладываться и обустраиваться. А еще ты согласен на любую авантюру, просто чтобы убить время. Влад хмыкает, отворачивается. Наблюдаю за его задумчивым лицом в профиль. Подхватываю почти пустую бутылку и делаю несколько глотков. Мог бы махануть залпом до конца, но не хочется опустошать ее, как будто вместе с ней закончится диалог. — Я… — несколько несобранно говорит он. Хмурится. — Наверное, я бегу всю жизнь. От родителей, которые поставили на мне крест, когда поняли, что не собираюсь продолжать семейное ремесло, а увлекаюсь неугодным творчеством. От бесконечных ссор. И от непонимания. Смолкает всего на пару мгновений, чтобы качнуть головой и грустно усмехнуться себе под нос. — Я учился в школе, когда отчим выкинул все мои художественные принадлежности. Причем, это было не тихое избавление на свалку, он вышвырнул их из окна. Они лежали в траве, шел дождь, и все было мокрое и грязное. Я не стал поднимать. Прошел мимо, как будто это не важно, не имеет значения. Влад подтягивает колено к груди и упирается в него локтем. Прислоняется щекой к раскрытой ладони. — Когда-то он хорошо ко мне относился. И я старался быть хорошим сыном, потому что в моей голове откуда-то было правило: родные не отказываются в самых хуевых ситуациях. Ну, знаешь, вроде того, когда матери льют слезы по убийцам, маньякам и насильникам, потому что родили их. Защищают, обеляют и не могут разлюбить. Называют шлюхами женщин, которые бросают их ненаглядных отпрысков, совсем не замечая, что отпрыски-то — гондоны. А отчим мне родным не был, поэтому я всегда пытался быть лучше, исполнительнее и старательнее, чтобы он от меня не отказался. Звучит, наверное, тупо, — Влад глухо хмыкает. — Но так я жил. И пытался быть хорошим. Очевидно, посредственно, потому что… всякое в жизни случается. И в какой-то момент я перестал. Тогда… много всего было. Но суть в том, что хорошим в том ключе, в котором они хотели видеть меня, то есть хорошим исключительно для них, я быть перестал. Мне почему-то хочется тронуть его за плечо, сжать. Может, даже сместить ладонь на шею, потянуть на себя и прижать голову к плечу. Черт, какой бред. Сжимаю руку в кулак и запихиваю неуместные и очевидно глупые порывы подальше. — Перед тем как уехать в универ, я рассказал им о своей ориентации. Не чтобы поделиться, а чтобы, как выяснилось, поставить точку. Как они кричали, — Влад смеется, чуть покачиваясь вперед. — Я стал нехристью, ничего общего с ними не имеющей. И знаешь, что в этом самое смешное? Они, вроде бы, должны быть близкими мне людьми и я должен был расстроиться. Но нет, мне было просто весело смотреть, как отчим бросается обвинениями, срывая горло. Как мать бежит мерить давление, которое отслеживает двадцать пять на восемь. Наверное, истерично весело — наиболее точная формулировка. В первые месяцы я еще по-тупому ждал звонка, ждал попытку в разговор и представлял, как буду парировать каждое заявление из категории «это по молодости поэкспериментировать захотелось» или «подобрали достойную партию во имя исправления». Но потом… понял, что им это не надо, мне это не надо и что я сам закончил все так, чтобы карточный домик рухнул. С тех пор я не возвращался. Подхватывает бутылку и смотрит на нее несколько мгновений. — Я бы ни о чем не жалел, если бы не Айко, — намного тише говорит Влад. — Мой лабрадор. Точнее, не мой, а родителей. Я хотел забрать его с собой, но квартира стала бы для него тюрьмой. Он уже немолодой пес… и я все думаю: «Когда-нибудь он умрет, а я даже не узнаю об этом». Допивает вино в несколько глотков, а я не свожу взгляда с горизонта. Небо озаряется первыми солнечными лучами. Серость сменяется синевой, а где-то там, внизу, розовеет. — Клевый пес, — говорю я. — Красивый. — Лучший, — с грустью подмечает Влад. И давно далекий. Вспомнил ли бы он Влада, если бы они встретились? Замахал бы хвостом, загавкал или прошел бы мимо, как проходят возле случайных незнакомцев? Думаю, а может, странным и непонятным образом надеюсь, что все же первый вариант. Собаки помнят сквозь годы. Люди часто забывают. — Ты после школы ни разу не разговаривал с ними? — Уже семь лет как вообще не общаемся, — кивает Влад, крутя в руках пустую бутылку. — Я батю не видел с семи, — понимающе хмыкаю я. — Ушел за хлебом, — пьяно смеется Влад. — В другую страну, — легко подхватываю. И смеюсь сам. Для такого нет ни одной объективной причины, но и перестать не получается. Небо тонет в ярко-розовом. Вижу руку Влада, окрашенную теплыми цветами, тянущуюся к пачке сигарет. Достает одну, подхватывает гелиевую ручку и что-то пишет. А потом протягивает мне. Прищуриваюсь, стараясь разобрать плывущие слова. «Вечно молодой», — гласит надпись на ней. Улыбаюсь, вытягиваю из своей пачки сигарету и беру брошенную на ковер ручку. «Вечно пьяный», — та, что достается Владу. Хотя, возможно, стоило бы наоборот. Он посмеивается, а я пихаю сигарету с надписью в упаковку. На автомате, не придавая значения. — Уже утро, — констатирую вслух. — Пора идти. — Сразу на пары? — широко улыбается Влад, склоняя голову вбок. И я невольно задерживаюсь на его губах взглядом. На светлых ровных зубах и дугах щек, огибающих рот. На прищуренных глазах, и блике солнца на пирсинге. Глубоко вдыхаю, резко отдергиваюсь в сторону. — Да нахуй пары, — рассеянно бормочу, разравниваясь и пихая пачку в карман. — Пойду спать. Подхватываю с пола коробку и толчком открываю балконную дверь. Сердце почему-то стучит, колотится. А я прислушиваюсь к негромкой поступи за спиной. Знаю, что Влад идет за мной, и мурашки бегут по спине от его присутствия. От шагов, дыхания и тихого шуршания одежды. Пихаю ноги в кеды, не расшнуровывая и загибая пятки. Касаюсь прохладной дверной ручки и не нажимаю. — Может, обменяемся телегой? — предлагаю, оборачиваясь через плечо и глядя мимо Влада. — Чтобы мне не пришлось потом вскрывать почтовый ящик. Что за хуйню я несу? Влад вздымает вверх одну бровь. Ступает ближе, и я на уровне рефлекса, удерживая коробку одной рукой, достаю телефон, снимаю блокировку и протягиваю ему. Он близко, и от него пахнет цитрусами, костром, сладким вином и горьким дымом. Какая-то убийственная смесь, от которой меня ведет. Невольно вдыхаю глубже и задерживаю дыхание. Возвращает телефон, что я пихаю в задний карман не глядя. — Доброй ночи, — говорит Влад. Нажимаю на металлическую ручку и выхожу в подъезд. — Доброго утра, — негромко отвечаю, не оборачиваясь. Сбегаю по ступенькам, слыша, как щелкает дверной замок. Останавливаюсь на пролете, опускаю коробку на бетонный пол и сажусь на корточки, прислоняясь спиной к стене. Прижимаю холодные ладони к горячим щекам. Здесь прохладнее, чем в квартире. Пахнет сыростью. Но мне почему-то холоднее не становится. А вокруг все еще витает легкий шлейф, кружащий голову.