Вне протокола

В Министерстве, и без того гудящем противно, к полудню сделалось вовсе как в улье. Из-под потолка сновали бумажные самолётики: одни бестолково кружили, другие несли оборванные доклады, третьи — особые, с иссиня-чёрной окантовкой, — перекликались визгливыми кричалками. Один такой, досадливо посвистывая, описал два круга над отделом оперативных операций, ткнулся носом в прядь волос Мисс Грейнджер и, раскрыв складки, зашипел у самого уха: «Немедленно к Министру. Оперативный штаб. Отчёт. Немедленно!» Сама себе глава штаба — ах, нелепая честь. Гермиона подняла глаза к мраморному своду, вдохнула пороховой запах спешки и двинулась к лифтам. За спиной Симус, возившийся в архиве, проворчал что-то про «потерянный регистр протоколов допроса подозреваемых особой важности»; она ответила кивком, не выдав, как ловко утром спрятала тот самый регистр под обложку инвентарной тетради времён Слизеринского восстания. Пусть поищет ещё час-другой — для пользы характера. Руфус Скримджер ждал её, стоя у огромного стекла, обрамлённого тяжёлой бронзой. Под окнами перекатывались опаздывающие, а на столе лежали новые карточки для стажеров, которых он сам себя нагрузил проверить. Не обернулся, хоть и слышал шаги. — Надеюсь, штаб не осиротеет, пока его глава сдаёт объяснение, — бросил через плечо. Голос — сухой, будто полуденный ветер рыщет по выжженной равнине. Гермиона остановилась в трёх шагах. — Штаб справится. Личный состав, увы, слишком самоуверен. — Самоуверенность, — он повернулся, — заметна по беспорядку. Эти карточки… Руфус коснулся краем ногтя верхней: в графе «Ж.А.Б.А» зияло пробелом. — …должны были заполнить к утру Симус Финниган и три младших клерка. Вместо этого я вижу пустоту. Объясняй. «Неужели дипломатия кончилась там, где началась бюрократия?» — мелькнуло у неё; вслух же вышло другое: — Ревизия архивов шла ночью. Вероятно, забыли про них. Вероятно! Чёрствое слово. Скримджер сжал переносицу — жест, знакомый каждому, кто задерживался в его кабинете дольше пяти минут. — Ты смотрела, как они работают? — Смотрела, — призналась она и добавила, почти невинно: — Даже помогала ревизировать. — Помогала, — повторил, с оттенком усмешки. — Руки главы штаба, выходит, и в порядок лезут, и в пороховницу. Она стянула перчатку, оголив пальцы, в чернилах по самые подушечки; подать в отставку от легкомысленности было бы проще, чем отмыть их до конца. Он молчал необычно долго. В углу маятник бил четверти; в тишине слышался только шелест самолётиков за дверью. Наконец Руфус отодвинул карты, обошёл стол и остановился вплотную. — Заполнишь сама, — произнёс глухо. — Но сперва штаб-девица выпьет со мной кофе и объяснит, зачем ей нужно было так злить Финнигана. — Кофе тебе противопоказан, — напомнила она. — Давление. — Давление? — усмехнулся он сипло. — Мне всего пятьдесят пять, а не восемьдесят. — Пятьдесят, восемьдесят… — она склонила голову; локон задел пуговицу на лацкане его мантии. — Разница лишь в том, сколько рапортов успеешь перечитать перед сном. Уголки его рта дернулись. Он хотел отступить полушагом, но она уже стояла меж подлокотников, ладони ровно легли на его плечи, усадили — тепло, деловито. Он медлил секунду, потом сдался последней слабости — подтянул ближе и посадил её к себе на колени. Дубовые ножки кресла скрипнули; спина Гермионы мягко упёрлась в кромку стола. Она вздохнула тихо, дрожь едва ощутимо прошла по коленям — все так же отражала течение всех ее раздумий. — Кофе не дам, — прошептала, роняя дыхание ему к виску. — Но, если на то пошло, действие министерского устава мы ведь нарушаем и без стимуляторов. — Устав, — проворчал он, подсаживая её удобнее, — давно хоронят под каждым столом, куда слетается твоя крылатая канцелярия. Она улыбнулась — истово, чуть виновато. Пальцы её пробежали по шраму, торчавшему из-под манжеты, и остановились. — Тогда подпиши распоряжение, — шепнула, уткнувшись лбом в его скулу. — Запретить всем самолётикам тревожить министра до окончания… совещания. — Не подпишу. И все же, скажи на милость, зачем мучаешь своих мальчишек? Финниган уже два дня шныряет, будто изъеденный молью , а остальные… неужто тебе мало моей седины? — Мучаю? Разве слово не громкое? Учить их надо… дисциплине, внимательности. Министерство не школа добрых манер, Руфус. Хотела добавить ещё что-то веское, но он решительно не дал. Любил этот приём — огрубевшие костяшки пальцев прижать к её щеке. Лёгкое движение вниз, едва-едва касаясь кожи, и оно же обратно, по дуге скулы. Гермиона вспыхнула безнадёжно быстро: жар хлынул с корней волос к ключицам, и вся тщательно собранная вежливость превратилась в один-единственный порыв — уткнуться лбом в лацкан его мантии, только бы спрятать покрасневшие уши. Но Скримджер придержал подбородок, не позволяя уклониться: и снова — медленный, ленивый штрих костяшками по второй щеке, чернилами испачканной. Глупо же, правда? Человек, под чьей рукой составлялись поправки к Кодексу Терпимости рушится от одного такого прикосновения, и никакие финиганны не помогут. Она едва не ёрзала, пытаясь найти удобство на его коленях, словно сидела на раскалённой ступени, а не на тряском министерском кресле. Хотелось охладить щеки ладонями — но руки, предательски непокорные, цеплялись за его плечи, будто иные точки опоры исчезли из мира. — Ответишь всё же? — повторил мягко, а пальцы мужские описали ещё пол-окружности у самой линии волос. — Или мне гадать между ревностью, скукой и природной задиристостью? — Природной… — выдохнула, но тирада умерла на языке. — Если им не дать задач, они обрастут самодовольством. Меня это тревожит. А тревога — мой законный досуг, разве нет? Он позволил себе ещё одно поглаживание — чуть ниже, задумчиво, до шёлкового изгиба шеи, там, где жилка пульса судорожно подпрыгивала. — Тогда тревожь и дальше, — сказал ласково, — но знай меру. У меня хватит терпения разгребать ваши бумажные войны… однако не хватит спокойствия, если снова увижу тень усталости под твоими глазами. — Ну, воспретишь мне уставать? — прошептала, и в голосе вспыхнуло лукавство ученицы, притворённое под почтительную форму. — Полномочий срезать рабочие часы без одобрения Комитета Труда, кажется, нет даже у льва-министра. Он вдохнул резко, будто ни разу прежде не разубеждали столь дерзким казённым доводом. Вздох отозвался тихим ругательством — сухим, старым, будто он снова Аврор на задании, где забыли подготовить должностные инструкции по делу. Снял очки полумесяцы, потом — будто внезапно решил, что слов уже мало — заложил ладони ей под локти и одним выверенным движением снял её со своих колен, усадив на край стола. Доски едва слышно скрипнули; отчеты, благо, на месте остались. Она, хоть и невесомой тростинкой не была, почувствовала, как уверенно его сухие, много видавшие пальцы держат вес — ни тени дрожи. И в груди вспыхнуло странное, родное: разве каждый шрам на его руках не кричал о годах, не определял меру усталости? А он — вот же — поднял её так, как юноши не каждый день поднимают задумавшуюся девушку. Щёки запылали горячее; каблук нечаянно задел обшивку кожаную, противный скрип упал меж ними вместо тишины. — Полномочия.. Полномочий мне достаточно, чтобы велеть тебе спать, когда под глазами — чуешь? — синева три ночных смены. Комитет пусть твой распорядок подпишет задним числом. Пальцы коротко коснулись её колена — хозяйский жест: «Сиди, не спорь». Она помолчала, обдумывая. Не заметила, как перо уже легло ему в руку; чернильница, отодвинутая локтем, блеснула густым темным глазком и пленка краски взорвалась, оставляя кляксы на пергаменте. По всем признакам министр Скримджер намеревался сделать то, что, к несчастью, умел лучше многих: одновременно держать женщину на краю собственного рабочего места и дописывать бумаги, которым не повезло родиться в его ведении. Гермиона, сидя на полированной дубовой поверхности среди докладов, картотек и упрямо не желавшей исчезать министерской пыли, посмотрела на него так, словно перед ней был не государственный муж, а человек, у которого в самом деле есть дерзость считать подобное положение вещей допустимым. Перо царапнуло последний росчерк — скользнуло, будто облегчённо выдохнуло, и затихло в чернильной колбе. Бумаги, подпаянные воском печати, легли в аккуратный штабель: государство на сей раз отступило без пререканий. Руфус поднялся, шагнул к столешнице, на которой, точно забытая летняя птица, всё ещё сидела Гермиона Грейнджер. Руки легли на колено, наспех прикрытое светлой тканью чулка, что поддалось тёплой ладони; пальцы по-стариковски скрупулёзно прощупали тенёк под кожей. — Опять гематому коридору подарила? — пробормотал он, разминая сустав. — Может, пора перестать летать между лифтами, будто там раздают последние ответы на экзамен? Миона сдержала смешок, но дерзости оказалось в разы меньше, чем смущения. Тёплая кровь побежала быстрее: больной узел расплёлся, уступил покалывающему облегчению. Однако он не отнял руки. Большой палец принялся описывать медленные круги ниже коленной чашечки, скользнул по гладкой коже голени, а потом — спокойно, без юношеского кокетства — улёгся в свод её лодыжки. Она вдохнула глубже. Колени подчинились, подошва потянулась в воздухе, так, точно сама вспоминала уставшую траекторию беготни. И всё-таки в жарком вихре крови звучал стыдливый шёпот: неужто это уместно — после резолюций, штампов, кричалок-самолётиков? Уместно ли доверять так безоговорочно? А Министр, будто услышав внутренний вопрос, наклонился, коснулся губами маленького островка кожи под ее подбородком. — Не стоит ли всё-таки беречь себя? — выдохнул меж этими поцелуями-знаками. Самым верным способом вернуть себе дыхание она сочла нападение — пусть и словесное, пусть слишком неуместно гриффиндорское. Пока его ладонь мерно обходила её лодыжку, поднимаясь выше по плавному рельефу голени, Гермиона заставила себя вспомнить сухие титулы, тяжесть ночных заседаний, невыспавшихся клерков. — Раз уж мы здесь всё равно обсуждаем офисное благополучие, то, может, напомнишь, почему твоя реформа приёмных покоев так и не прошла Визенгамот? Или колени моих подчинённых нынче выше очередей в Мунго? Он поднял голову лишь на миг — взгляд замутнён янтарём, но уязвлённый не дерзостью, скорее неожиданностью вопроса. Прежде чем ответить, отстранился ровно настолько, чтобы пальцы могли без спешки отыскать на её загривке тонкий пушок; кудри он поспешил отвести и склонившись, он вместо ответа — коснулся губами мягкой впадины между челюстью и ключицей. Она ёрзнула — то ли от щекочу­щего шёпота, то ли от сознания, что ни единым пунктом регламента подобная близость не предусмотрена. — Министр… — выдавила тут же, цепляясь за остаток гордости. — Твой Визенгамот… — Девочка, — произнёс сухо, стараясь, чтобы хрип предательский не лег на поверхность, — помолчи. Я занят важнейшими делами государственного строя. И снова тронул кожу под ухом костяшками — там, где кровь от любого прикосновения отзывается стоном вен. Гермиона сжала пальцами лацкан рубахи, но уколоть не вышло: крылья раздражения обломились о простую ласковую правду скучающего тела. Не произнёс более ни слова: зачем оскорблять ее право на суверинитет, когда каждое молчаливое прикосновение втягивало женскую гордость, будто крохотную занозу, глубже под кожу? Он только кивнул сам себе, отмечая, как странно сочетаются в ней податливость и задор: плечи уступают ладони, а внутри всё равно тлеет несдержанный огонь вопроса — «И хватит ли вам, министр, воли довести задуманное до конца?» Её руки, прижатые к гладкому дубу, нехотя изгибались в запястьях, когда он поднимал их повыше — всего на дюйм, но и дюйма хватало, чтобы желание оборачивалось новой волной смирения. Она пыталась говорить: шёпотом проектировала новую систему учёта патрулей, жаловалась на бюрократические тупики, — словно сама себе метала спасательные верёвки в этот тягучий омут. Он слушал? О, разумеется. Но отвечал иначе: грубее касанием там, где дрожь ещё не расцвела; короче зубами по плечевому шву, — доказательство, что разговор о протоколах нынче бессилен. За дверью прошёл чей-то стремительный шаг, конфетти бумажных самолётиков ударилось о створки. Он навалился ближе, губы сделались жёстче, будто спрашивали, помнила ли она, что на дверь не наложены оглушающие чары. В ответ — резкий вдох: память отозвалась запоздало, но тревога растворилась в тепле его ладони, скользнувшей к зыбкому изгибу лодыжки, где кожа всё ещё хранила отпечаток предыдущей заботы. Руки у неё и впрямь дрожали. Не желая оставаться единственной, кого лишают достоинства столь методично, Гермиона потянулась к его галстуку — резче, чем следовало бы, с явным намерением сорвать к чёрту этот последний, смешной символ служебной строгости. Он перехватил её запястье почти сразу. — Не тронь, — тихо, с сухой насмешкой. — Казённую собственность так не терзают. Она вскинула на него взгляд — возмущённый, неверящий, уже на грани смеха. — Казённую? — Именно. Ежели испортишь, придётся составлять акт о порче имущества в трёх экземплярах. Хриплая эта ирония только сильнее выдавала, как тщательно он старается не дразнить её лишним словом. Иначе, по всей видимости, уже не поручился бы за собственную выдержку. Он отпустил её руку не сразу; большой палец скользнул по внутренней стороне запястья, будто ненароком отмечая, как быстро там бьётся кровь. После чего, почти незаметно, ладонью направил её ближе, а колени её — и без того нетвёрдые — развёл ровно настолько, чтобы ей стало удобнее сидеть и чтобы самому не приходилось больше делать вид, будто между ними ещё возможна прежняя официальная дистанция. Немного погодя, достаточно для усмирения ее самоуправства, он сам снял с себя галстук. Затем наклонился чуть вперёд; движение это было столь сдержанным, лишённым суеты. Её запястья — горячие, нервные, всё ещё готовые продолжать свой бесполезный спор, — свёл за спиной одним точным жестом и обвязал тем же самым несчастным куском казенной ткани, уже не впервые обращённым из знака должности во что-то бесконечно более личное и, стало быть, куда менее безопасное. Он не стянул туго, но следовало обозначить изменения условий ее вечного желания спорить за здравый смысл: вот, сидела перед ним — отличница, глава штаба, женщина, давно выросшая из школьных назиданий о примерном поведении, — и всё же краснела до самых мочек так беспомощно, так по-юному, что ему впору было усмехнуться вслух. Щёки её и впрямь вспыхнули, округлились в оскорблённом негодовании; она возмущалась, сбиваясь, пыхтела почти сердито — и эта сердитая, жаркая её прелесть напоминала ему чайник, слишком долго стоявший на огне и вот-вот готовый сорваться свистом. — Не смотри так, словно тебе смешно. — пробормотала, уже понимая, что тем самым только хуже делает. — Мне и впрямь смешно, — отозвался Скримджер без тени стыда. — И ещё, к несчастью, дорого. Мисс-Кудряшка вскинула голову, желая, по всей видимости, найти в нём хоть каплю раскаяния — напрасно, ибо если и жило оно в нём, то уже давно уступило место чему-то более тяжёлому и нежному, чему не было приличного названия в министерских словарях. К тому времени он уже стоял между её коленей. И вновь большой палец прошёлся у неё по затылку — медленно, лениво, будто там, под кожей, был спрятан тайный механизм всех её возражений, и он, старый волшебник, безошибочно умел его останавливать. Вся сцена имела в себе нечто почти до умиления нелепое: министр магии, галстуком собственным связавший за спиной руки своей блестящей, несносной подчинённой; сама она — пылающая, оскорблённая, прекрасная в своём бессильном возмущении. Он подался ещё на пол-шажка — ровно столько, чтобы тёплый выдох коснулся её ключиц. Гермиона ахнула — звук вышел короткий, взмолившийся. Следующая, более глубокая нотка уже готовилась сорваться, но он, не давая ей родиться, лёгкой, суховатой ладонью закрыл её губы. — Тс-с, девочка моя, — прошептал у самого уха, мягко. — Я не наложил «Silencio». Она кивнула — мельчайшее движение ресниц, едва-едва заметное в полумраке. Сердце билось громко, нарушая покой патруля за дверью. Но, прикусывая собственный стон, она подалась вперёд, всё-таки отвечая — телом: да, поняла. — Отпустить? Не хватало еще удерживать ее дольше пары минут, в глаза доверчивые понимающие глядеть становилось труднее — с каждым новым выдохом в его худые пальцы. Однако стоило ему лишь переменить движение — самую малость, едва ощутимо, — как с губ её сорвался новый ах, слишком живой, слишком ясный, чтобы выдать её с головой. В ту же секунду стало очевидно: всё, что он говорил ей о чарах, о стенах, о коридорах, о необходимости молчать, рассыпалось прахом при первом же испытании. Погубит. Право же, погубит его окончательно. Эта мысль мелькнула в нём не с досадой даже, а с той мрачной, почти нежной обречённостью, которая приходила от упоминания ее фамилии — пока еще Грейнджер — в половине официальных документов. — Вот так, — проговорил он глухо, у её виска, точно убеждал больше себя, чем её. — Тише. Он чувствовал, как дрожь проходит по ней — от плеч к талии, от талии вниз, к тем самым коленям, которые и прежде выдавали её быстрее всяких слов. Чувствовал и то, как собственная выдержка, столь долго служившая ему верой и правдой, становится вдруг вещью почти насмешливой, ненужной рядом с этим хрупким, горячим телом. Ах, Гермиона. Неужто и впрямь не понимаешь, что делаешь с ним, когда так вздрагиваешь, когда киваешь покорно, а в следующую секунду уже нарушаешь обещанное, потому что слишком живая, слишком юная в этой своей искренности, слишком не способная лгать собственному чувству? Он склонил голову ниже. Губы его прошли по линии её виска, к волосам, к тёплой кудри у уха. — Дорогая, — выдохнул он наконец свой излюбленный укор. — Ты ведь нарочно. Сказал — и сам, верно, не до конца знал, в чём именно её обвиняет. Руки ее все еще были скрещены за спиной — галстук, угольно-синий, держал запястья сильнее, чем чиновничья выдержка держит язык. Опора — лишь острый край стола под бедрами да его ладонь на лопатках; все остальное качалось, словно палуба, и горячий воздух помнил только их двоих. Она дрожала от того бережного, неторопливого движения, которым он проводил большим пальцем по затылку, разрывая девичьи кудри на послушные волны. Каждая волна — звонкая, живая — срывалась на плечи, цеплялась за открытую грудь, за его лен, за глупость; и ему чудилось, что сам он, старый лев, тонет в этих волосах, как в траве тёплого июльского поля. А взгляд — карие глаза, широкие, увлажнённые, били сквозь полумрак точнее любого Confringo. Она молила — без слова, одной лишь силой зрачков о чарах, о собственном громком голосе — его, к слову, излюбленной привычке. Он наклонился ниже. Тёплый шорох фалды обозначил раздвинутые колени, которым Скримджер, едва заметным, но безусловным жестом, подсказал — ещё пошире, ещё податливей. И как гнев на последнем штрихе кипения, она вновь завозилась, выпрашивая волю хотя бы пальцам; но галстук не сдавал плена, и дрожь вновь забилась ритмом крыльев у самых запястий. Он видел — как огонь под котлом, томимый глухой крышкой, она вся изнутри разрывалась на крик; слова «ещё», «пожалуйста», когда-то обронившиеся в иных часах и местах, теперь жгли ей горло, но путы ткани и его собственная ладонь держали безмолвие. Ни один секретарь — поди услыхай — не сумел бы придумать более губительной шпильки для репутации министра, чем тот звук, что готов был взлететь сейчас из грудной клетки «грязнокровки», взлохмаченной и связанной на государственном столе. Он это знал, видел по каждой дрожи, по каждой затаённой слезинке, которой не дали обратиться в голос. Сердце его, приученное считать вражеские удары, билось глухо, разбиваясь о ребра: ведь чуть-чуть — и он задушит в ней живое пение только ради стен, что всё равно шепчут сплетни. Сломался первым: убрал ладонь с её рта, но оставил под лопатками крепкую опору. Склонившись вплотную — так, что волосы щекотали ему щёку — шепнул, роняя каждую букву прямо в дрожащие губы: — Попробуй… нарушь тишину, девочка моя. Она мотнула головой — упрямо, как лунный теленок. Кудри взметнулись и осыпали его скулы запахом цветочных духов и архивной пыли. — …Не могу, — сорвалось шёпотом. Министр же, переплывший полвека и полмира, слишком хорошо знал ту тяжкую тишину, в которой женщины воспитаны прятать крик. Хотя любил её шум-ну-ю — ту, что смеётся в коридоре громче бумажных самолётиков, спорит до покраснения ключиц, что в самой войне нашла время для своей магии. Поэтому не отстранился. Сдвинулся ближе, так что брюки его упёрлись в край дерева, удерживая её неустойчивые попытки сбежать. Скользнул ртом к пульсу под ухом, примял дрожь губами, выдохнул не без веселья: — Дважды не повторю, — шепнул прямо в горячую воронку уха, голосом, с которого осыпался весь комиссарский глянец. Горло, столько времени стискивавшее себя, не выдержало, и первый звук — глухо-содрогающийся, неверный, хрипловатый — вырвался у отличницы, сминая все государственные «нельзя». Вторая волна поднялась сразу: она запрокинула голову, и крик, и хриплый плач, вздох — неважно, что это было — украсил полутьму кабинета звонче любой заклинательной формулы. Хриплый смешок — сорвался с его гортани, как ржавый гвоздь из старой балки, — ни одного слова ответного; только густая насмешка, просоленная изумлением. Гермиона, заалев до макушки от одного звука, метнулась губами к его щеке, намереваясь оставить отметину, да зубы лишь щёлкнули в пустоте: он ловко уклонился, и жажда укуса превратилась в жалкий огонь под кожей. Тогда она, бессильная, отвернулась резко, сбежать пытаясь; покатые белые дуги горла открылись всему тусклому свету ламп, и из груди сорвался вздох — жалобный, прерывистый, на полпути к стону. Звук этот, дурманящий, неуместный — ударил в виски ему сильнее непростительного: чёткий, заранее выверенный ритм его движений сбился; пальцы, привыкшие к точности печатей, дрогнули, и ладонь, державшая её затылок, соскользнула вниз, под странствующие по столу пряди густых волос, словно ища там новую точку опоры. — Чёртова… — вырвалось у него старомодно, сипло, будто из военных архивах извлёк забытое ругательство времён викторианских дуэлей. Миона — могла бы — рассмеялась. Пальцы его, кривые от старых переломов и цепкие, сжали ее у самого затылка — шёлковый вихрь послушно пролился меж суставами. Второй рукой он вновь вдавился в стол, так глубоко, что полированная дубовая кромка скрипнула — нужна была опора, иначе мир и впрямь сорвался бы с петли. Одним уверенным тяну­щим движением поднял её лицо к свету: горло выгнулось белой дугой, обнажая нежную линию подбородка. Туда-то, на самый изгиб, он и вонзил зубы — не зло, но вострова́то, оставляя малую метку участия в ее падении. Она судорожно втянула воздух — и, носясь меж жалостью к себе и дерзостью, прошептала то, что едва ли нашло бы себе место в приличном протоколе: — Господин министр… Слова зазвенели нелепо возвышенно в такой близости, когда его грудь тёрлась о её платье, когда все стены жадно впитывали каждый возможный шепот. — Слишком много… — выдохнул он, касаясь губами оставленного укуса, — чести для человека, который сейчас… совсем не министр. Но голос его подрагивал иным консонансом: всё-таки и самому было сладко услышать, как это «господин» рассыпается под собственным неровным дыханием. — …а что, может, обсудим… — начала она снова, нащупывая прежний поддразнивающий тон, будто желала выманить его из равновесия одними лишь словами. Но едва первый хриплый слог сорвался с её губ — пальцы, до того перебиравшие пряди, сжались крепче; ладонь, упёртая в стол, пропустила грубое движение, качнула их обоих вперёд — так, что воздух у неё в груди сбился на полпути к очередной дерзости. — Ни слова, — рычание вышло низким, ровным, придавленным тяжестью лет и муштры. Его рука, удерживавшая вихрь её волос, скользнула вниз и легла на тонкую колонну горла. Пальцы сомкнулись ровно там, где пульс бился прерывисто-быстро, пародируя запертую в клетке. Он знал эту её тайную слабость: как только на горле ложилась чужая власть, в ней таял весь гриффиндорский пыл, а сердце, всё ещё гордое, само принимало эти невидимые цепи. Постепенно усиливая нажим, он досчитал про себя: раз… два… три… четвёртый толчок — и отличница, недавно колотившаяся об аргументы, тихо осела, словно подпорки бессмысленных слов рухнули разом. Губы её раскрылись шёпотом, который тут же образовался жалобным стоном, и звук этот, дрогнувший меж узлом галстука за спиной и его ладонью на шее, прозвенел для него сладкой, запрещённой музыкой грехопадения. Кудри, выбившись из привычного порядка, липли к вискам тонкими, влажными завитками, придавая ей странное, почти торжественное величие — точно она сама объявляла миру собственное поражение как победу доверия. Красивая, подумал он — этот эпитет звучал в голове старомодным благоговением, не дерзостью. Вся женская буря вложилась в дыхание, которое бывший мракоборец ревниво сторожил под пальцами, скользнувшими по сонной артерии. Министр привёл в порядок мантию, застегнул верхнюю пуговицу рубашки и, будто ничего не случилось, опустился в кресло. Стол вновь сделался канцелярским бастионом — ведьма же ещё добрых пять минут сидела на краю столешницы, покачиваясь грудью в неудержимом дыхании. Щёки пылали, пряди налипали ко лбу, запястья — всё ещё связанные — дрожали, и вид у неё был такой, словно не ему пятьдесят пять с хвостом, а ей, наоборот, достались его года, с их тяжёлым опытом и тягучей усталостью. Руфус усмехался уголком рта — старой мракоборческой тенью, — наблюдая, как она осторожно спускает ноги, пробует опереться на колени и предательски подкашивается, точно только что рождённый жеребёнок на пружинистых сухожилиях. Руки подавать не стал: мол, справляйся, отличница, сама. Зато глаза не отводил ни на миг — тёплые янтари с ленивым упоением следили, как она, сделав один-единственный робкий шаг, снова вцепилась пальцами в столешницу, чтобы удержать равновесие. Он снял узел неспешно — двумя уверенными потяжками, точно развязывал старую полевую перевязь: галстук мягко сполз, шёлк прошуршал вдоль кожи и лёг на стол, где ещё дрожал теплом её запястий. Она повернулась, потирая руки, но в лице не было ни прежней обиды, ни всполохов злости; только усталый беспорядок — развоплощённая гордость, мигом превратившаяся в взлохмаченный вихор кудрей. «Этого бардака хватит, чтобы Гарри покраснел от ботинок до затылка», — угадывался немой укор в её тёмных глазах; и правда, дорога до Отдела магического правопорядка требовала хотя бы видимой чопорности. Она поправляла пуговицы, пальцами пересчитала складки платья, как шрифты Брайля, вновь складывая себя в пригодный для глаз канцелярии узор. А он сидел, чуть запрокинувшись в кресле, и смотрел: как открученная прядь цепляется за ресницы, как дорожка румянца ещё стережёт скулу, как пальцы — дрожащие еле-еле — возвращают шпильку на место. И было в том зрелище нечто донельзя забавное, почти ласковое: эта грозная отличница, глава импровизированного штаба, носитель всех регламентов и поправок, в одно мгновение стала безоговорочно «его» — с зелёным отпечатком ладоней на блузке и с тихим, уже не детским, сосредоточением на лице, будто собирала рассыпавшуюся азбуку собственного достоинства. Скримджер проводил её взглядом: мягкий отголосок усмешки всё ещё хранился на лице. Дверь прикрылась неслышно, и кабинет снова наполнился обыденными звуками — скрипом пера в соседнем отделе, отдалённым шепотком бумажных поручений, вращавшихся под потолком, комканьем фетровых колпачков на лампах. Всё вернулось на место, кроме пульса в его запястьях: он ещё долго бился гуще крови и спорил с тишиной, как будто выбирал — стечь ли в чернила или остаться горячим пятном поверх рубашки.