Папочка

Шейн знал, что это случится рано или поздно. Его первая течка в сезоне — всегда катастрофа, особенно сейчас, когда юниоры готовились к плей-офф. Но организм не спрашивает расписание. Внутри всё горело, мышцы дрожали от слабости, а запах — чёртов запах — растекался по раздевалке, как ягодный сироп по холодному мороженому. Он забился в дальний угол, обхватив колени, и ненавидел себя за то, что не может взять под контроль собственное тело. Дверь открылась, и Шейн поджал губы, ожидая кого угодно. Только не Илью. Но, разумеется, это был именно он. Илья Розанов стоял на пороге — высокий, широкоплечий, мощный. Альфа до мозга костей. Взрослая Лига, кубок за кубком, татуировка, выглядывающая из-под ворота толстовки. Он был старше на добрых семь лет, и Шейн, несмотря на свои полные семнадцать лет — всегда чувствовал себя рядом с ним маленьким и неуклюжим.  Холландер хорошо знал этого альфу. Они делили арену. Старшие парни иногда помогали юниорам на тренировках. Оттачивали броски и передачи. Обсуждали с ними тактику. Гоняли их кругами по льду вместо тренера. Илья был не исключением.  — Значит, так, — голос Ильи звучал низко, с хрипотцой. Он втянул носом воздух и поморщился, скорее от напряжения, чем от отвращения. — Ты думал спрятаться? Один? В таком состоянии? — Я… — голос Шейна сел. Горло саднило. — Простите. Я не хотел никого… Я просто… Я не знал, что делать. — Ну-ну, — Шейн не мог понять, рассмеялся Розанов или усмехнулся. — Прекращай выкать.  Илья закрыл дверь на щеколду. Один глухой щелчок, и мир сжался до размеров этой грязноватой раздевалки. — Раздевайся, — сказал он ровно, как на тренировке. Только сейчас эта команда означала совсем другое. Шейн всхлипнул. Волна жара прокатилась по позвоночнику, и внизу живота стало влажно и пусто. Он послушно стянул толстовку, потом шорты, и остался в одном тонком белье, которое уже промокло насквозь. Илья скользнул по нему взглядом: узкие бёдра, острая линия ключиц, дрожащие колени. Хрупкий мальчик, который ещё даже не вышел из юниоров, а уже пахнет так, что у любого альфы потемнеет в глазах. — Иди сюда, — Илья сел на скамью и похлопал себя по бедру. — На колени. Лицом вниз. — Зачем? — шёпотом спросил Шейн, но уже двигался, повинуясь не столько приказу, сколько собственному отчаянному телу. — Затем, что я помогу тебе, — Илья потянул его за бедро, укладывая поперёк своих мощных ног. Задница Шейна оказалась у него на коленях, на воздухе, и он замер одновременно от унижения и предвкушения. — Но ты должен быть послушным. Сможешь? — Да, — выдохнул Шейн. — Да, папочка. Слово сорвалось само. Он даже не понял, откуда. Просто Илья был таким большим, таким спокойным, таким взрослым, что назвать его иначе у Шейна не повернулся бы язык. Илья замер на секунду, потом хмыкнул низко и довольно. — Умница. Он стянул с Шейна последнюю тряпку, и тот зажмурился от стыда. Течка сделала его тело незнакомым: отёкшим, горячим, текучим. Он чувствовал, как с него капает на бетонный пол. — Посмотрим, — пробормотал Илья, раздвигая ягодицы Шейна широкими, грубыми пальцами. — Боже, какой ты узкий. И весь мокрый. — Простите, — снова прошептал Шейн и тут же одернул себя. — Прости. Я не… меня никто никогда… — Тем лучше, — голос Ильи стал тише, мягче. — Я буду первым. И я буду осторожен. Обещаю. А потом Шейн почувствовал его дыхание. Горячее, влажное, оно коснулось самого чувствительного места, и Шейн вцепился в скамью так, что побелели костяшки. Илья не спешил. Он дышал на него, дразнил, пока Шейн не начал скулить и толкаться задом назад. — Хорошо, — шепнул Илья. — Проси. — Пожалуйста, — выдохнул Шейн. — Пожалуйста, папочка. Я не выдержу. И тогда Илья наклонился и провёл языком по всей длине — от входа до копчика. Шейн закричал. Тонко, по-щенячьи, захлёбываясь. Внутри всё взорвалось фейерверком, и он едва не упал, если бы Илья не придержал его за поясницу. — Тихо, тихо, — Илья ласкал его языком медленно и методично, как учил когда-то кататься на коньках — с анатомической точностью и невероятной нежностью. Он вжимался ртом в это место, втягивал запах, слизывал текущую смазку и тяжело дышал. — Какой же ты сладкий. Шейн плакал. От облегчения, от того, что его впервые трогают так, от того, что правильно. Он чувствовал каждое движение языка — когда Илья обводил край, когда проникал внутрь кончиком, когда сжимал его ягодицы сильнее, разводя шире. — Ещё, — всхлипывал Шейн. — Пожалуйста. Я никогда… я не знал, что так бывает… Илья поднял голову. Его подбородок блестел. Глаза потемнели до черноты. — Запомни это, — сказал он хрипло. — Первый раз, когда я тебя попробовал. У тебя будет много всего впереди, Шейн. Но это ты запомнишь навсегда. Он снова наклонился — медленнее, глубже, вкладывая в это всю свою взрослую, опасную, выученную нежность. Язык скользил внутрь, разминал тугую горячую плоть, и Шейн уже не различал, где кончается его тело и начинается рот Ильи. Он кончил только от языка Ильи — мелко, судорожно, с приглушённым стоном в собственный локоть. Внутри всё сжалось и расслабилось одновременно. Илья отстранился, тяжело дыша. Погладил омегу по мокрой спине. — Умница, — повторил он. — Маленький мой. Теперь давай я отведу тебя домой. Он поднялся — такой огромный, что Шейн почувствовал себя ребёнком. Завернул дрожащего омегу в свою куртку, пахнущую хвоей и дымом, и поцеловал в висок. Шейн на руках у альфы прижался лицом к его груди и впервые за весь день почувствовал, что ему ничего не угрожает. Даже собственная ненавистная течка. Даже этот мир, где сильные альфы обычно не бывают такими нежными. — Спасибо, папочка, — прошептал он уже в полудрёме. Илья ничего не ответил. Только прижал его крепче и улыбнулся в темноту раздевалки.

***

Квартира Ильи пахла им. Дорогим деревом, мятным чаем и чем-то глубоким, альфийским, отчего у Шейна внутри всё скручивалось в тугой узел.  Холландер не помнил, как они дошли до нее. Помнил, как не хотел отпускать Илью. Как хватал его за толстовку. Как умолял не оставлять его одного. Только не после того, что было.  Он сидел на краю огромной кровати — слишком маленький для этого взрослого пространства. Чужая футболка доходила ему почти до колен, а под ней ничего не было. Течка разогнала кровь так, что каждый вдох отдавался пульсацией между ног. Илья стоял у двери, сняв толстовку. В одной майке, обтягивающей широкие плечи и грудь. Огромный. Шейн всегда знал, что Илья крупный, но сейчас, когда он смотрел на него снизу вверх, разница казалась пугающей. — Ты дрожишь, — заметил Илья, подходя ближе. Кровать прогнулась под его весом. — Я… — Шейн облизнул пересохшие губы. — Я никогда. Ты знаешь. — Знаю, — Илья протянул руку и провёл тыльной стороной ладони по его щеке. Шершаво. Тепло. — Поэтому я буду спрашивать. Каждую секунду. И если ты скажешь «стоп» — мы остановимся. Даже если мне самому будет уже не остановиться. Обещаешь мне, что скажешь? Шейн кивнул, сглатывая ком в горле. — Словами, маленький. — Обещаю, папочка. Илья прикрыл глаза на секунду, будто это слово ударило его под дых. Потом медленно, очень медленно, потянул футболку на Шейне вверх. Тот поднял руки, позволяя себя раздеть. И вот он сидит перед Ильёй совсем голый — узкие бёдра, острые лопатки, бледная кожа, раскрасневшаяся от жара. Маленький. Хрупкий. Нежный. — Красивый, — выдохнул Илья. — Как ты вообще существуешь? Он уложил Шейна на спину, развёл его колени в стороны и замер, разглядывая. Шейн чувствовал себя распятым, открытым, беззащитным. Илья смотрел на мокрое, набухшее колечко мышц, и в его глазах горело что-то молебное и голодное одновременно. — Можно? — спросил он, касаясь пальцем входа. Шейн дёрнулся, но не от боли — от остроты ощущений. Кивнул. Илья ввёл один палец. Медленно, по фаланге. Шейн закусил губу — это было странно, тесно, но не больно. Течка сделала своё дело: внутри было влажно и податливо. — Терпишь? — Илья подвигал пальцем, расширяя, растягивая. — Какой же ты тесный. Я боюсь тебя сломать. — Не сломаешь, — выдохнул Шейн. — Я крепкий. Я хоккеист. Илья усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Хоккеист, который дрожит как кленовый лист. Второй палец вошёл туже. Шейн вцепился в простыни и задышал часто-часто. Илья работал медленно, терпеливо, растягивая его изнутри, и Шейн слышал влажные, неприличные звуки, от которых хотелось провалиться сквозь землю. — Смотри на меня, — приказал Илья. Шейн поднял затуманенные глаза. Мужчина был серьёзен, сосредоточен, на лбу выступила испарина. Он явно сдерживался изо всех сил. — Третий будет больно, — сказал Илья честно. — Но это нужно, чтобы я потом вошёл. — Я знаю. Давай. Илья ввёл три пальца, и Шейн вскрикнул — негромко, сквозь зубы. Жжение растеклось по низу живота, но он заставил себя расслабиться. Илья замер, давая привыкнуть, и только гладил свободной рукой его бедро. — Ты молодец, — шептал он. — Самый лучший. Самый смелый. — Папочка, — Шейн потянулся к нему дрожащими руками. — Пожалуйста. Я больше не могу ждать. Илья вытащил пальцы. Шейн почувствовал пустоту, и она была хуже, чем любая боль. Он заскулил, выгибаясь на кровати, и увидел, как Илья расстёгивает джинсы. Член Ильи оказался огромным. Шейн сглотнул, глядя на это. Толстый, длинный, пульсирующий, с набухшей веной. Альфа видел его страх, поэтому наклонился и поцеловал в лоб. — Я медленно, — пообещал он. — Очень-очень медленно. Ты будешь меня направлять. Договорились? Шейн смотрел в его тёмные глаза и верил. Верил безоговорочно, как верят только в семнадцать — тому, кто старше, сильнее, опытнее. — Договорились, папочка. Илья накрыл его своим телом — горячим, тяжёлым, пахнущим альфой так, что у Шейна плыл рассудок. Головка коснулась входа, и Шейн выдохнул. — Давай. Илья вошёл на пару сантиметров. Шейн замер. Это было похоже на удар — не резкий, а постепенный, затопляющий. Ощущение, что его наполняют целиком, до краёв. Он не мог вздохнуть. Не мог пошевелиться. — Всё? — хрипло спросил Илья. Он сам был на грани — вены вздулись на шее, челюсти сжаты. — Нет, — прошептал Шейн. — Ещё. Я хочу ещё. Илья вошёл глубже. Теперь больно. Остро, режуще, но почему-то правильно. Холландер заплакал — беззвучно, просто слёзы потекли из глаз. Илья тут же замер, испуганный. — Стоп? — Нет! — Шейн вцепился ему в плечи. — Не смей останавливаться. Пожалуйста. Я хочу тебя всего. Илья выругался по-русски — грубо, страстно, и вошёл до конца. Шейн выгнулся дугой. Внутри него было так тесно, так полно, что мир сузился до этой точки — где его маленькое, узкое тело принимало огромного альфу. Илья не двигался, давая Шейну привыкнуть к этой полноте, и тот чувствовал, как горячий член подрагивает, бьётся внутри него. — Ты меня разорвешь, — выдохнул Шейн, смеясь сквозь слёзы. Но вместо того чтобы отстраниться, он обхватил Илью ногами сильнее. — В хорошем смысле. Это… это не больно. Это много. Слишком много.  — Ты меня сломаешь, — прошептал Шейн, крепче держась за Илью, и в голосе смешались страх и мольба. — Я такой маленький, а ты… Он не договорил. Розанов качнул бёдрами, и всё, что осталось — это стон. Илья издал какой-то нечеловеческий звук — смесь стона и смеха. — Ты невыносим, — прохрипел он. — Можно двигаться? Шейн кивнул, и мир начал распадаться на куски. Каждое движение Ильи было медленным, осторожным, словно он боялся разбить Шейна на миллион осколков. Он выходил почти полностью и снова входил, и каждый раз омега чувствовал, как его растягивают, наполняют, перекраивают изнутри под себя. — Папочка, — скулил он. — Папочка, папочка, папочка… — Я здесь, — голос Ильи был низким, вибрирующим. — Я тебя держу. Я тебя не отпущу. Он ускорился — самую малость, и Шейн уже не мог говорить, только всхлипывать и вцепляться в широкую спину. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в горле, в кончиках пальцев. — Я чувствую тебя… везде, — простонал омега, когда Илья толкнулся еще раз. Пальцы впились в плечи. — Господи, как же глубоко… Илья наклонился и поцеловал его — жадно, глубоко, впервые за весь вечер. Вкус соли, влаги, чужого рта. Шейн ответил так неумело, как умеют только девственники, и Илья от этого зарычал прямо в его губы. — Кончай, — приказал он. — Я чувствую, как ты сжимаешься. Кончи для меня. Шейн кончил от голоса. От приказа. От того, что Илья сказал это — низко, властно, и в то же время так, будто от разрядки Холландера зависела его жизнь.  Оргазм Шейна прошёл волной, оставляя после себя только дрожь и всхлипы. Он лежал под Ильёй расслабленный, мокрый, опустошённый, чувствуя, как член папочки всё ещё пульсирует внутри, тёплый, живой, свой. — Не убирай, — попросил Шейн хрипло, когда Илья сделал движение назад. — Пожалуйста. Ещё чуть-чуть. — Я и не собирался, — голос Ильи был низким, почти звериным. Шейн почувствовал это не сразу. Сначала просто тепло — чуть горячее, чем обычно. Потом лёгкое жжение у основания внутри, там, где член папочки касался самой глубокой точки. — Илья? — Шейн открыл глаза, сбитый с толку. — Что… — Тсс, — Илья поцеловал его в висок. — Всё хорошо. Просто расслабься. Дыши. И тогда Шейн понял. Член внутри него начал пульсировать по-другому — не так, как при разрядке. Ритмично. Глубже. Каждый толчок разносил тепло по низу живота, и оно не уходило, а накапливалось, становилось густым, тягучим. — Ты… вяжешь меня, — выдохнул Шейн, и в голосе смешались ужас и восторг. — Папочка, ты вяжешь меня узлом. Илья ничего не ответил. Только прижал Шейна к себе крепче и медленно, очень медленно, выдохнул в его волосы. Основание его члена расширилось — прямо внутри Шейна, распирая его изнутри, заклинивая, закрывая выход. Тепло стало жаром. Жар — пламенем. Шейн замер, не в силах пошевелиться. Он был пойман. Заперт. Привязан к альфе самым древним, самым правильным и естественным способом. Ни вытащить, ни сбежать, ни даже вздохнуть слишком глубоко — потому что каждый вздох отдавался пульсацией в том месте, где их тела срослись в одно. — Больно? — тихо спросил Илья. — Нет, — Шейн покачал головой, чувствуя, как по щекам текут новые слёзы. — Нет. Просто… это так много. — Я знаю, — Илья погладил его по спине, по мокрым позвонкам. — Я держу тебя. Я никуда не уйду. Узел держится полчаса, иногда дольше. Просто лежи. Дыши со мной. Шейн зажмурился. Внутри было горячо, тесно и пульсировало в такт сердцу альфы. Он чувствовал всё — каждый миллиметр, каждый удар крови. Илья медленно гладил его по голове, и это было так уютно, так безопасно, что Шейн почти забыл, как несколько минут назад боялся, что его разорвут пополам. — Илья. Папочка, — прошептал он, когда пульсация стала стихать, сменяясь ровным, глубоким теплом. — Ммм? — Спасибо, что выбрал меня. Илья долго молчал. Потом его рука сжалась на затылке Шейна сильнее. — Глупый, — сказал он очень тихо. — Это ты выбрал меня. Я просто ждал, когда ты будешь готов. Узел медленно спадал, выпуская Шейна обратно в мир. Но он никуда не двинулся. Просто лежал под мужчиной, привязанный теперь уже не телом, а чем-то гораздо более прочным. Тепло разлилось внутри. Жидкое, тягучее, чужое. Шейн лежал под ним, раздавленный весом большого альфы, и чувствовал себя в безопасности. В первый раз за много лет. Илья откатился через минуту, бережно, и сразу притянул омегу к себе, укладывая его голову себе на грудь. Сердце колотилось — огромное, мощное. — Ты как? — спросил он, гладя по взмокшим волосам. — У меня ничего никогда не было лучше, — честно сказал Шейн. — И не будет. — Будет, — возразил Илья и поцеловал его в макушку. — Теперь будет. Потому что я не собираюсь тебя никому отдавать. Шейн улыбнулся в чужую грудь и наконец позволил себе закрыть глаза. Он больше не боялся.