Свободна

      Мешок с углем невыносимо тяжел. Обритая голова с остатками волос все время испытывает дискомфорт. А когда-то были косы русые, что так нравились ее хозяину. Он любил распустить их и гладить по волосам, зарываться в них рукой.       Донесла старшая горничная хозяйки. Стерва старая! Все рассказала, подсмотрела в скважину замочную. Анна Николаевна давно искала повод — идти против мужа боялась — и нашла-таки. Отвлекли её специально, чтоб про утюг забыла, и сожгла кружева на исподней сорочке.       Секли больно, долго, пока сознание не помутилось, а спина не стала красной от крови. Как волосы сбрили, помнила с трудом. Вот они есть, а вот голая голова, как и не бывало кос. Слезы ещё были, злые и горькие, а потом ее кинули, как мешок с картошкой в телегу, и отвезли на эту каторгу.       Много разлеживаться никто тут не даст. На второй день подняли пинками и потащили в кромешный Ад. Надсмотрщики заставили её на равных с мужиками тягать мешки с добытым углем в яме. Личный указ господ, так ей сказали. Два дня не давали воды, не говоря уж о еде. Хлеб раздавали всего раз в день из самой грубой муки и опилок. От него болело всё внутри, будто гвоздей проглотил.       День за днём Настасья сходила с ума. Поначалу она ещё верила, что любый барин ее спасёт. Узнает обо всём и спасёт. Да вот только спустя множество заходов и восходов солнца, пришло понимание, что никто не придет, и никто спасать не станет. Может, и не знает он всей правды. А узнает, увидит вот такую, спугается и убежит от ней. Собственное отражение в мутной воде противно до тошноты. Иль то все хлеб, окаянный, так на нее повлиял. Все путается в голове от боли телесной и голоду.       Горло и глаза страшно драло, облик человеческий в этом месте теряют быстро. Барин обещал ей в порыве страсти, что подпишет вольную, что оденет в кружева и батист, даже зонтик белый подарить обещал. Нет у ней ни зонтика, ни шляпки, ни туфелек, ни волос, ни её самой. Веры тоже нет. Она ж так усердно молилась, да грех ей не простили. Раз в Ад отправили ещё до смерти, значит заслужила муки.       В тот день от непосильного труда силы оставили измученное до крайности тело, и повалилась девка крепостная на землю-матушку. Вставать не хочет более. Близка уж свобода от всего. Однако оказалось рано, не время ещё.       Настасья лежит на земле и смотрит на красивую молоденькую девушку с лицом, как у ангела, и голосом райской птички. Вместе с её появлением пришло и понимание, что нет никакого Бога, раз в Ад попадают вот такие божественные создания. Только она подошла к ней, только она не дала затоптать и забить ногами озверевшему люду вокруг.       Полина прикоснулась к ней, к ее обритой голове, к побитому телу. И не было в ее очах ясных ни презрения, ни ненависти. Только участие, понимание и сострадание, идущее от чистой души.       День в этом месте идёт незаметно, страшно и больно. Никто не замечает, как один сменяет другой. Сколько пройдет времени, когда ангельский лик Полины Петровны превратится в умирающее лицо в грязи, Настасья не знает, но, как водится, не так и долго. Уже к концу дня простое, голубое платье, превратится в лохмотья, а золотые кудри покроются все той же черной сажей. Надругаются над ней мужики оголтелые. Не протянет она долго тут. Не протянет.       Их короткий разговор про господ только укрепил мнение Настасьюшки, что Бога с ними нет. Есть только воля барская. План сложился у ней в голове. Страшный план побега не только с этого места, но и с этого света.       В очередной раз спустилась Настасья в яму за углями, что так нужны для всех господ. Они нужны гладить их сорочки из батиста, гладить оборочки и кружева, воротнички и платья, мундиры военные. Но никто, никто не знает, какова цена этих черных, грязных головешек, что делают им столько пользы. Она набрала полнехонький мешок, взвалила на побитую спину и впервые почуяла, что нет в нём того весу пудового.       От ямы наверх ведёт большая, длинная, деревянная лестница. Настасья начала подниматься по ней. Сначала с трудом, а потом все быстрее, сил прибавилось от собственной смелости. И вот, почти верх. Отсюда видна яма угольная, как на ладони. Людишки копошатся в ней, подобно муравьям. Кричат, снуют, командуют друг над другом. Суетно так это. А ей хорошо. Один грязный мужик, то ли Прошка, то ли Гошка, один черт, на одну рожу, что-то кричит ей, обидное вроде. Настасья даже не ответила, как в первые дни, не огрызнулась. Она посмотрела на него, как на мерзкого червя огородного. Улыбнулась заходящему солнцу, ясному небу над головой и, кинув мешок долой с плеч, раскинула руки, подобно распятому боженьке в храме, и, сделав последний шаг назад в пропасть, полетела не в нее. Она летела одно мгновение к свободе, ввысь.       Полина видит, как Настасья летит с лестницы. Она кричит, срывая голос в тяжёлом ужасе и отчаянии. Ведь так хотела помочь, спасти несчастную душу.       Ее саму неожиданно спасли от каторжных работ в угольной яме. Дмитрий прискакал на коне вовремя. Младший брат барина вырвал ее из лап этого невыносимо жуткого места, где люди становятся тенями самих себя и пропадают под слоями угольной пыли. Узаконенная каторга без суда и следствия.       Не верится ей, что Настасья лежит бездыханная на пропитанной сажей и пеплом земле с открытыми глазами, устремленными в далекое голубое небо. Смотрит туда, где нет больше черного дыма, нет боли, издевательств надсмотрщика и ударов плетью. В том мире, куда улетела её душа, Настасьюшка свободна. От того, наверное, лик ее спокоен, на нём застыло счастье свободного человека. Теперь она там, где нет ни господ, ни холопов, ни бедных, ни богатых. Только души, чистые и грешные. Господь решит, чей грех страшнее, и кто успел его искупить деянием своим.       Слезы текут по грязным щекам Полюшки. Больно ей. В отчаянии закрывает она своей крошечной ладошкой в саже глаза своей товарке по несчастью. На душе так гадко, как будто она в чем-то виновата. Не успела помочь отчаявшемуся человеку.       Правы были надсмотрщики здешние: себе помоги, а не на других гляди. Она не сдержала себя и обняла несчастную напоследок. Тело Настасьи, ещё мягкое и подвижное, создавало ложное впечатление, что та всего лишь уснула крепким сном. Только сон этот был слишком крепок.