Лето изменившее их троих навсегда

Сварочный цех гудел, как растревоженный улей. Павел Александрович Морозов зачищал шов на очередной металлоконструкции, когда в цех, словно хозяйка положения, вплыла делегация в дорогих костюмах. Он сразу узнал это лицо — олигарх Ермаков, скупивший полгорода и превративший местный заводской стадион в парковку для личного автопарка. Павел стиснул зубы. Потомственный пролетарий, в третьем поколении рабочий, отчисленный с истфака в девяностые за «инакомыслие» (он посмел сказать на семинаре, что предательство партийной элиты уничтожило Союз), он глядел на этих акул с лютой, почти физической ненавистью. Его богом была справедливость, его иконами — портреты наркомов, а раем — утраченная Атлантида под названием СССР...

***

...Павел закрыл глаза... Ему было семнадцать, когда на кухне их коммуналки на окраине Челябинска отец, седой пролетарий с золотыми руками, в последний раз говорил с ним не как с сыном, а как с мужчиной. На столе стояла початая бутылка «Столичной», пахло жареной картошкой и горечью табака. За тонкой стенкой соседка включила на всю мощность радиолу «Ригонда», и оттуда, сквозь треск, пробился голос Лещенко: «День Победы, как он был от нас далёк…» — Запомни, Павел, — отец не пил, он просто держал рюмку в промасленных пальцах, сжимая её, будто гранату. — Я пришёл на завод в семьдесят третьем. Мы тогда БАМ строили, щиты для тоннелей ковали. Я не ради партбилета горбатился. Я ради того, чтобы страна стояла. А теперь… — он махнул рукой куда-то в сторону телевизора, где по первому каналу вещали про приватизацию и новых русских. — Теперь эти… кооператоры. Они на наши костях танцуют. Мать, тихая женщина в застиранном халате, молча ставила на стол хлеб. Она никогда не спорила. Павел тогда сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я их ненавижу, батя. — сказал он глухо. — Не за деньги. За то, что они страну продали. За то, что вы, старые волки, спину гнули, а теперь вас… «оптимизируют». Отец тяжело вздохнул, встал из-за стола и подошёл к стенке, где висел выцветший портрет Дзержинского, а рядом — самодельная рамка с фотографией их бригады: молодые, смеющиеся, в телогрейках, с флагом на фоне только что смонтированного крана. — Вот этот кран, — отец ткнул пальцем в фото, — моя пятая стахановская. Мы его за два месяца поставили, без выходных. А теперь какой-то Ермаков… слышал уже такую фамилию? Говорят, скупает заводские площади. Павел тогда не придал значения фамилии. Зато через двадцать лет, когда он, уже седой и злой, стоял под тем самым мостовым краном, память ударила наотмашь. Ермаков. Тот самый. В девяносто первом он, отчисленный с истфака за ту самую фразу о предательстве партийной элиты, стоял у телевизора в общежитии. Там, по экрану, бегал взмыленный Ельцин, а кто-то из однокурсников, уже скинувших комсомольские значки, кричал: «Свобода! Конец империи зла!». Павел тогда не кричал. Он смотрел на портрет деда — солдата, бравшего Берлин, и молча глотал слёзы. А потом он вышел на площадь, но не праздновать, а стоять молча у памятника Ленину, пока его не разогнали омоновцы. В протоколе написали: «За нарушение общественного порядка». А он просто сказал одному из стражей в лицо: «Вы ещё вспомните, что такое Советская власть. Когда чужое добро начнут делить». Его били. Не сильно, так — для острастки. Но запомнил он другое: как наутро его родной завод, тот самый, где работал отец, объявил о преобразовании в акционерное общество. И первый, кто поставил подпись под листом голосования, был молодой, холёный Ермаков — тогда ещё просто «эффективный менеджер», присланный из области. Павел тогда устроился туда же, в цех, лишь бы не дать умереть памяти. Он знал, что этот кран помнит его отца. Он сам вставал под него каждое утро, будто принимал вахту...

***

Когда же он открыл глаза, Ермаков остановился прямо напротив него, брезгливо оглядывая старый, ещё советский мостовой кран. — Этот хлам пора резать на металлолом, — бросил он своему менеджеру. — Прибыли ноль, одно электричество жрёт. Поставим здесь китайский автомат, а этих... — он мотнул головой в сторону рабочих, — оптимизируем. Внутри Морозова что-то оборвалось. Этот кран помнил его отца. Под этим краном страна ковала щиты для БАМа и трубы для нефтепроводов. Он шагнул вперёд, сжимая в руке тяжелый гаечный ключ. — Ты, буржуй недорезанный, — хрипло сказал он, перекрывая шум станков. — Ты ничего здесь не тронешь. Это народное достояние. Ермаков даже не вздрогнул. Он лишь поправил запонку и усмехнулся: — Народ уже всё сожрал, Морозов. Как и твой хвалёный Советский Союз. Ты проспал свою революцию, теперь иди проспись в отделе кадров, там приказ о твоём сокращении. Это было последней каплей. Павел бросился на олигарха, но охранник среагировал быстрее. Тренированный амбал перехватил его руку и резким, профессиональным движением ударил рукоятью пистолета в висок. Раздался мерзкий, влажный хруст. Боль была короткой — словно в голове взорвалась лампочка. Тело Павла, обмякнув, рухнуло на бетонный пол. Но душа... душа уже летела сквозь черный, вязкий туннель. Врачи «Скорой» потом запишут в карте скучное «кома первой степени, закрытая черепно-мозговая травма», но сам Морозов в этот момент переживал совсем иное. Сначала была тьма. Густая, как мазут, и безмолвная. А потом сквозь эту тьму начали пробиваться звуки. Не грохот завода, нет. Это была мелодия. Старый вальс «Амурские волны» лился откуда-то из репродуктора. Запахло нагретой на солнце хвоей, речной водой и типографской краской «Правды». Перед глазами, словно сквозь мутное, запотевшее стекло автобуса, поплыли смутные, рваные образы... После вершения судьбы первого героя, настала пора поговорить об ещё одном в нашей истории.. - Я рос в любви с в заботе, когда я рос с первой младшей сестрой, то всегда понимал, что я должен защищать её от любых угроз и опасностей. Я дрался чаще, чем читал книги, и всё это ради защиты своей сестры. Когда родилась вторая сестра, то я впервые почувствовал себя неким наставником, что кроме защиты, я обязан ещё и передавать свой маленький опыт своим сёстрам. А когда родилась третья сестра, то я понял, что моя судьба будет заключена на защите сестёр. Я рос, жизнь шла вперёд, сначала садик, потом 9й класс, первые экзамены, на удивление сдал без троек и двоек, даже математику, которую никогда не любил, чуть позже переход в другую школу. В 11м классе, во время прохождения медкомиссии в военкомате, у меня обнаружили неизлечимую болезнь, что сильно подорвало мои стремления пойти в правоохранительные органы, тогда я и выбрал себе ношу стать учителем по истории и обществу. Жизнь шла, но болезнь показывала себя, как на психологическом уровне, так и на органическом уровне. Сдача второго экзамена в 11м классе. Сдал! Я поступил в вуз своей мечты, нашёл новых и друзей и самое главное, судьба подружила меня с девушкой по имени Юлиана, она стала той самой «боевой подругой», с которой мы виделись и гуляли чаще, чем я бывал в родном городе. Она стала той, что помогала мне найти свет в этом скучной и обыденном мире. Но я никогда не знал, как выглядит и чувствуется любовь. Поэтому для меня она всегда и оставалась только лучшей подругой. А потом началась война, когда мы узнали об этом от нашего президента, то были в большом шоке, все думали и надеялись, что обычная глупая шутка, но оказалось, что это правда. Война сильно повлияла и на меня психологически. Я часто слышал вой сирен, когда их не было, а сны раз за разом показывали ядерный взрыв и крики людей. Я потихоньку начал сходить с ума. Походы к психотерапевту и таблетки помогали, но ещё долго и я не мог справится с этим. Единственная, которая мне помогала, это была Юлиана, но было тяжело. Я жил в своей квартире один, выходя только на пары, в магазины или чтобы съездить в родной дом. Я старался учиться успешно, но совсем недавно у меня случился конфликт с преподавателем и он начал «не замечать» меня, будто бы меня и нет. Одногруппники в один момент засадили мне в спину нож, когда сдавали совместную работу, но они намерено исключили меня из моей же работы. Я проводил всё чаще время в одиночестве. И только лучик света в виде подруги, помогал мне выходить на свет. Когда подруга спрашивала про мои успехи на «личном фронте» или успехи в «учебном фронте», мне приходилось ей врать, говорить, что всё хорошо, чтобы дальше казаться позитивно настроенным человечком, одевать эту «маску» я уже привык, ведь готовы ли будут люди увидеть моё «истинное лицо»? Любовь… Что это? Зачем нужна? Когда я учился в школе, мне часто предлагали эту вашу любовь, но я почему-то всегда отказывался. Мне будто бы было не до этого, но спустя время я осознал, что упустил свой момент, теперь любовь получить не так уж и просто. Так я и жил, один, выходя только на пары, и то, в последнее время я стал всё реже и реже выходить на них, просыпая, ибо до утра играл в разные игры по дискорду с друзьями по ту сторону экрана. Время шло, наступил ноябрь, первые снежинки осыпали весь мой город. В последнее время я всё меньше стал понимать.. почему люди радуются от того, что выпал снег. Возможно, я и правда был в состоянии «вечного тильта». Я стал реже гулять, подруга и родственники спрашивали, хорошо ли всё со мной? Но я снова врал, говорил, что болею, а сам играю, говорил, что уехал в центр по делам, а сам играл, говорил, что гуляю, а сам ИГРАЛ. Игры, они давали мне возможность чувствовать себя в другой реальности, там, где болезнь можно вылечить, где тебе помогут и не бросят, именно там я смог обрести некое спокойствие. Но каждый раз, засыпая, мне снился один и тот же сон, будто бы сценарист не мог найти другой пластинки, а я, стоя в месте, где никогда раньше не был, смотрел вперёд и видел некие врата, железные, а рядом две статуи то ли пионеров, то ли греческих богов. И каждый раз один и тот же голос, спрашивал меня что-то, после чего я сразу просыпался, не успевая дать ответ. Вот снова тот же сон, я вижу эти врата, я вижу статуи, но впервые я увидел необычный силуэт, не особо помню кто именно это был, но в этот раз, вопрос был необычайно ласковым: «Пойдёшь со мной?» Со мной? Куда? – думал я, поэтому решил спросить в ответ: «Кто ты?» Но ответа не последовало, лишь повторился вопрос, но в этот раз громче: - Пойдёшь со мной? От всех бед и грусти. Пойду - сказал я, будто бы загипнотизированный. И тут я услышал женский, нет, крик некой девушки: - Не бросай меня! Кто это? Почему она так жалобно мне это кричит? Может я схожу с ума? И тут я резко очнулся, посмотрел на время и понял, что уже пол второго дня. Приближались Новогодние праздники, наша семья каждый год летала на юг на месяц во время новогодних каникул. Но в этом году я останусь в этом снежном крае, ведь сессию никто не отменял. Я «позавтракал» тем, что осталось, заглянул в телефон, но там было пусто, кроме сообщений от Дуолинго, что «Нужно позаниматься китайским языком». Я уже хотел отложить телефон и сесть за компьютер, но тут мне позвонила подруга. Я решил не игнорировать и почти сразу принял звонок. - Ало? Ало, Ваня, ты куда пропал? От тебя ни слуху, не духа, если ты болеешь, то давай я занесу тебе гостинцев? - Не стоит, я уже поправился, не нужно волноваться Точно? Ну хорошо, тогда пошли гулять на набережную? - Прямо сейчас? Я только поел и хотел отдохнуть. Вот и сходим отдохнуть, ну не будь занудой! Пошли гулять! У меня столько историй накопилось. - Ладно, только давай позже? Мне нужно собраться. Не вопрос! Давай встретимся на площади в 18:00? - Хорошо, давай, увидимся. И я положил трубку, если честно, идти никуда не хотелось, хотелось спать и играть в Foxhole; Volarant или в Total War снова и снова. Но раз уж пообещал, то придётся пойти гулять. На улице было -23 градуса, я стал заранее собирать свой портфель, положил в него зарядку, повербанк, водичку, батончик твикс, фонарик и аптечку со своими таблетками, перекисью, бинтами и пластырями, так, на всякий случай, зная свою невезучесть. Хотя в нём и так что-то было, от чего он был не особо лёгким, но после полного сбора, он стал тяжелее вдвое, сам не знаю, что в нём до этого было такого тяжелого. Портфель собран, теперь пора посмотреть маршрут. Посмотрел по 2GIS, что до Площади можно добраться многими автобусами, но ближайшие были… 15, 77, 29…, а нет, видимо из-за метели на улице, автобусы ходят с перебоями. Ещё и связь постоянно глушат. Тогда я решил, что дойду до остановки, а там «будь, что будет». Я одел свою красную футболку с логотипом Ленинского Комсомола РФ, ибо была из чистого хлопка и хорошо защищала от холода, на неё одел свитер с флагом Италии, надел подштанники, а на них одел синие джинсы. Одел куртку, взял портфель, закрыл дверь в квартиру и вышел на улицу. На улице было холодно, но тёплая зимняя одежда защищала от местного влажного холода. Я надел свои блютуз наушники, включил музыку на своём айфоне и пошёл прямиком к ближайшей автобусной остановке. Шёл я недолго, минут 10, за это время я полюбовался заснеженным городом, люди идут в капюшонах, в которых все выглядят, как космонавты или представители северных народов. Дойдя до остановки, я уселся ждать автобус. Скорее бы хоть какой-нибудь автобус пришёл, - приговаривал я, потихоньку замерзая от влажного холодного ветра. Я посмотрел в приложение, и он показал, что автобусы будут ещё не скоро и нужно терпеливо ждать. Я потихоньку начинал жалеть, что решил выйти из своей «берлоги» на свет. Пока я ждал, я начал задумываться… Вот если бы мне дали второй шанс прожить юношество заново, то я бы много смог добиться? Или снова прозевал бы всё? Смог бы я найти первую любовь? Смог бы найти много друзей? И смог бы я пожить свободно и счастливо? После чего в голову тут же хлынули новые мысли, более жёсткие и депрессивные: А вот если я умру? То я попаду в рай? Или я останусь в вечной пустоте? Или в ад? Хотя я и был всю жизнь верующим человеком, не матерился, молился каждый день перед сном, дал бы бог мне путь в рай или шанс переродится в другом мире? Как в типичном аниме исекае? Что же ждёт каждого по ту сторону жизни? Пока я рассуждал на философские темы, к остановке подъехал старый автобус. Наконец-то! – сказал я, но тут же посмотрел на номер автобуса и не понял. Что ещё за 410 рейс, впервые такой вижу, так ещё и модель автобуса не новая - озадаченно сказал я в пустоту. Я посмотрел по приложению, его там не было, но ссылаясь на то, что в последнее время чаще стали глушить территорию, от чего интернет и пропадал, я понял, что приложение в этом случае бесполезно. Ладно, надо взглянуть, куда едет этот рейс, - сказал я, посмотрев на список остановок, до куда ездит автобус и среди списка была моя остановка «Площадь». И тогда я решил, что можно сесть и поехать на этом автобусе. Я зашёл внутрь, заходя я ощутил нечто странное, но не придал этому значение. Я уселся на кресло и мне показалось странным, что в автобусе я буквально один. Видимо все адекватные дома сидят, при такой погоде то -, пробурчал я под нос, как старый дед. Автобус закрыл двери и мы тронулись. Я решил увеличить громкость музыки «Your World Will Fail – Les Friction» , облокотился на окно головой и любовался снежным пейзажем города. Мы ехали минут 20, ни разу не останавливаясь, что показалось странным, но не я водитель, дабы решать, где мне останавливаться, главное не профукать свою остановку. Но тут я услышал вой сирен и перед нашим автобусом что-то взорвалось, но автобус не думал останавливаться, он ехал вперёд с той же скоростью. У водителя железные яй..- , но договорить мне не дал второй взрыв, прямо позади нас. Будто бы вражеские дроны намеренно целились именно в нас. - Где ПВО? Каким образом у нас тут вообще дроны летают, их тут никогда не было! – начал я откровенно возмущаться, но больше не от злости, а от страха. Я подбежал к водителю, дабы попросить его остановить автобус и дать мне быстро выйти из него, но когда я подошёл к кабине водителя, то там никого не было, автобус сам крутил руль. Я не успел удивиться и сказать что-либо, как раздал третий взрыв, после которого я ощутил сильный жар и резкую пустоту перед глазами. Не поняв, что именно произошло, я услышал до боли знакомый голос: «Пойдёшь со мной?» - Куда? – спросил я, будто бы мысленно. «Пошли! Пошли! Пошли!» - я услышал много разных голосов девушек с единственной просьбой «пойти», но куда? Зачем? «Пойдёшь со мной?» - повторился вопрос, но громче и требовательнее. Не понимая, что происходит, я решил, что единственным ответом может быть только одно слово: - Пойду! Веди меня! Спаси…меня… И тут я будто бы провалился под воду, лёгкие жгло от нехватки кислорода, я ощутил некое новое чувство, что я не чувствовал так давно… И тут я провалился в сон. Ещё один несчастный случай, так всегда бывает... Человеку не всегда дан выбор, в котором он решает с чем ему суждено столкнуться... Но и есть третий герой, замыкающий эту череду злого рока... Я родился в семье государственных служащих. Отец всю жизнь проработал водителем — человеком спокойным, надёжным и удивительно терпеливым. Мать была прокурором: строгой на службе, но тёплой и заботливой дома. Несмотря на их профессии, рос я не среди холодной дисциплины, а в любви, уюте и редком ощущении защищённости. Родители умели оставлять работу за порогом квартиры, и для меня всегда были просто мамой и папой. Я был единственным ребёнком в семье. В детский сад так и не пошёл — в детстве сумел убедить мать, что он мне совершенно не нужен. Правда, перед школой родители всё же отправили меня в подготовительную секцию «Капитошка». Именно там выяснилось, что я совершенно не выговариваю букву «р». Пока остальные дети радостно убегали домой, я уныло плёлся к логопеду. К счастью, проблема исчезла быстро, оставив после себя лишь смутные воспоминания о запахе старых книг и деревянных указок. Школу я встретил без особого восторга. Пока взрослые говорили о важности учёбы, мне хотелось гонять мяч во дворе, кататься на велосипеде и строить снежные крепости. До седьмого класса я был почти отличником, но со временем уроки становились всё скучнее, а дома меня манил компьютер — тихое и бесконечно желанное искушение подростковых лет. Поэтому доступ к нему зачастую давался мне в награду за хорошие отметки в дневнике. Несмотря на это, школьные годы запомнились мне тёплыми. У нас был дружный класс, полный шуток, приключений и шумных перемен. Конечно же, была и первая любовь — та самая девочка, на которую смотришь украдкой во время уроков, но так и не решаешься подойти. Девятый класс оказался тревожным и изматывающим из-за экзаменов. После ОГЭ я решил остаться до одиннадцатого класса и неожиданно попал в филологическое направление. К выпуску всё чаще казалось, что школа далека от реальной жизни. Я не был ни троечником, ни фанатиком учёбы — скорее человеком, застрявшим где-то посередине. Лишь спустя годы пришло понимание, что школа учит не столько формулам, сколько способности мыслить шире. После выпускного вместо радости пришла пустота. Я совершенно не понимал, куда двигаться дальше. Помню тяжёлый разговор с родителями, ожидавшими от меня хоть какой-то определённости. Мать негодовала, отец устало потирал переносицу. В итоге я попросил год паузы, чтобы разобраться в себе. Решение далось всем нелегко. Большую часть этого времени я проводил на даче вместе с отцом, тяжело переживавшим смерть бабушки. Постепенно школьные друзья растворились в прошлом, зато появились новые — ребята из посёлка. Именно тогда в моей жизни появился японский скутер Honda, купленный на собственные деньги. Для меня он стал первым настоящим символом свободы. Мы с друзьями носились по просёлочным дорогам, пустым трассам и дачным улицам до поздней ночи, пока однажды скутер не сломался. Именно этот момент неожиданно изменил мою жизнь. Первый самостоятельный ремонт стал настоящим откровением. Я вдруг понял, что вижу в механизмах не груду железа, а сложную и живую систему. Будто техника разговаривала со мной на собственном языке, а я понимал её интуитивно. Тогда я впервые почувствовал, что наконец нашёл своё дело. В девятнадцать лет я поступил на автомеханика. И впервые в жизни учёба стала приносить настоящее удовольствие. Лекции пролетали незаметно, преподавателей хотелось слушать, а устройство двигателя казалось произведением инженерного искусства. Даже во время учёбы я продолжал ездить на дачу, ремонтировать мототехнику и постепенно превращать увлечение в ремесло. Потом были практика, красный диплом и профессии слесаря по ремонту автомобилей и электрогазосварщика. Впервые появилось ощущение, что я действительно иду правильной дорогой. Но вскоре пришла повестка. Армия. Морская авиация. Звучало красиво, но романтика быстро растворилась в тревоге и напряжении ввиду обострившегося военного положения. Именно тогда я серьёзно пристрастился к сигаретам, пытаясь хоть ненадолго заглушить тяжёлые мысли. Однако служба, как и всё в жизни, однажды закончилась. Задранного к верху носа и переваливающей за край гордости особо и не было, осталось лишь чувство выполненного долга. После демобилизации я устроился на станцию технического обслуживания. Туда меня позвал один хороший друг - мой наставник по производственной практике, который являлся двоюродным братом моего куратора в колледже. Работа постепенно превратилась в бесконечный поток ремонта, запаха масла, инструментов и усталости под вечер. Я становился хорошим специалистом, но внутри всё сильнее росло ощущение, будто в жизни не хватает какой-то важной детали. Казалось, что я что-то упустил... Была ли это провальная подростковая влюблённость, то ли другие терзания совести за несовершенные поступки... Именно тогда начались эти странные сны. Мне снова и снова снилась старая пристань на берегу какого-то озера и девочка с изумрудными глазами и красным пионерским галстуком. Лица её я никогда не мог запомнить — память стирала его сразу после пробуждения. Она всяческий раз держала меня за руку и тихо спрашивала своим сладким голосом: — Вместе до конца?.. И каждый раз, стоило мне попытаться ответить, сон рассыпался, оставляя после себя лишь тревожное эхо и чувство потери. В одно зимнее утро я шёл к матери, чтобы отдать ей часть зарплаты на хранение. Деньги у меня долго не задерживались: инструменты, запчасти, всякая всячина и мелочи. Иногда меня тяготило, что я, обычный механик, зарабатываю больше матери, посвятившей жизнь тяжёлой работе. Но именно благодаря нашим общим усилиям мы сумели отремонтировать квартиры и превратить старую дачу в крепкий двухэтажный дом. Казалось, будто со временем наша жизнь всё-таки стала теплее, надёжнее и светлее. У матери я надолго не остался. Позавтракал, немного пообщались о положении в стране, тоскливо рассуждая на тематику того, что каждый день может стать последним. После чего я не посмел более занимать её времени. Она поздно вернулась домой с работы так и не сумев уснуть, поэтому отнимать у неё это самое драгоценное время я счёл недозволительным и пожелал хорошего отдыха. Вернувшись домой я приземлился в компьютерное кресло, связался с другом и мы начали нашествие на компьютерные игры. После двух часов игры он отлучился, причитая со словами: |...| Интернет-интернет, отпусти в туалет. Целый час уже сижу, ноги крестиком держу... В ожиданиях я откинулся на кресле и поглядел в окно. Мне отчётливо были видны заснеженные крыши домов и шапки деревьев, серое нависшее над городом небо, норовившее накрыть его ещё одним слоем белоснежного пушистого одеяла. А в голове всё также кружились мысли, вводящие в заблуждение. Попытки осмыслить свою сущность бытия... В городе у меня не было друзей, были только те с дачи.. До которых час езды на автобусе. Но при всём при этом я почему-то чувствовал себя никому не нужным. Зачастую не хватало своего человечка рядом, который подойдёт сзади, сложит свои нежные руки у тебя на груди, поцелует, одарит теплом и скажет: "У тебя всё получится". И будет с тобой всегда. «Вместе до конца?» В голове опять прозвучали слова этой девочки. Я сделал глубокий вдох и начал оглядываться по сторонам в поисках пачки сигарет Chapman. Но меня прервал голос друга Серёги в наушниках. |Серёга| Длинный, ты тут? Одно из слов, которое он использовал при обращении ко мне и не спроста. Ибо мой рост составлял целый сто девяносто один сантиметр. Не знаю в кого я таким вымахал, ибо отца я перерос ещё в возрасте восемнадцати лет. |Вова| А? Да, я тут.. И ты теперь тут... |Серёга| Слушай, я так прикинул.. Ты конечно не собирался приезжать на этих выходных, но я поспешу тебя заманить предложением скататься на озеро в окрестностях нашей ПГТ-шки… И ведь действительно — у него получилось. Спустя полтора часа я уже был на даче. Дом встретил меня теплом и запахом чего-то родного, а во дворе, в клубах сизого дыма, глухо рычал прогревающийся кроссовый мотоцикл. Его бас отдавался где-то под рёбрами тревожным предвкушением дороги. Я быстро собрал рюкзак: пара пачек сигарет, колонка, повербанк, пару инструментов — всё то бесполезное барахло, без которого поездка кажется неправильной. Отец, как всегда, долго напоминал быть осторожнее, особенно в такуюпогоду. Я только кивнул и выехал в зимнюю пустоту. До Серёги было километров пять по заснеженной просёлочной дороге. Вокруг — бескрайние белые поля, редкие чёрные деревья и низкое серое небо. Я ехал спокойно, слушая ровный рокот двигателя и чувствуя то странное, почти болезненное чувство свободы, которое приходит только зимой на пустой дороге. У дома друга мы быстро перекурили и двинулись дальше. Пошёл снег. Сначала редкий и лёгкий, но вскоре небо словно прорвало. Белые хлопья густой стеной скрывали дорогу впереди. Серёга ехал первым — я видел лишь тусклый красный огонёк его мотоцикла, пока окончательно не потерял его из виду. Я сбавил скорость, чтобы натянуть визор, недовольно выругался и резко открутил газ. Мотоцикл повело по снегу, заднее колесо загуляло, но я удерживал его, пока прямо передо мной внезапно не возникла тёмная лужа. Тормозить было поздно. Удар. Рывок руля. И дальше всё стало медленным, будто во сне. Я помню только ощущение свободного падения, серое небо над головой и чёрную пустоту подо мной. Потом — лёд. Хруст. И тяжёлый мотоцикл, рухнувший сверху. Ледяная вода обожгла тело мгновенно. Нога запуталась в цепи заднего колеса, и выбраться я уже не мог. Я барахтался, пытался столкнуть мотоцикл с груди, выдернуть себя из ледяной ловушки, но силы быстро уходили. Воздух заканчивался, а перед глазами предательски темнело. «Вот так всё и закончится?.. Глупо. Нелепо. Господи, что же скажут отец с матерью?..» Холод постепенно забирал боль вместе с чувствами. Мысли тонули в вязкой тишине, пока сквозь неё не прозвучал знакомый голос: «Иди сюда… Будем вместе до конца…» Я разодрал глаза. Это была она. Девушка из моих странных снов. Её зелёные глаза светились даже сквозь мутную воду, а лица я всё так же не мог разглядеть. Она протянула мне руку. «Пойдём… Там будет лучше…» Последние силы ушли на то, чтобы коснуться её ладони. И в тот же миг исчезло всё... Холод... Боль...Страх...Даже сам мир вокруг... И вот, переплетясь в единый узел непредсказуемой, зловещей судьбы, жизни троих юных душ, казалось бы, оборвавшиеся в бездну летального исхода, обрели новое, таинственное пристанище. Они оказались в старом, видавшем виды автобусе, где время, словно застывшее, нашептало им отголоски давно минувших эпох. Воздух был напоен ароматом горячей, въевшейся пыли и плотной, удушающей духотой, окутывающей, словно саван. Медленно, словно пробуждаясь от векового сна, юноши начали приходить в себя, но ни малейшего представления не имели о том, где их занесла таинственная сила, какой дивный или ужасающий вид откроется их изумленным взорам, и какие неведомые тропы уготовила им дальнейшая, неведомая им дорога.