Ответ…

После вопроса Альи за столом воцарилась такая тяжёлая тишина, что даже Садакат, которая ещё несколько минут назад спорила с сыном и требовала объяснений, предпочла промолчать, потому что сейчас было очевидно, что разговор давно перестал быть семейным спором и превратился в болезненное выяснение отношений между двумя людьми, которые продолжали любить друг друга слишком сильно для того, чтобы оставаться равнодушными. Алья сидела неподвижно, чувствуя, как слёзы продолжают медленно стекать по её щекам, а взгляд её был прикован к Джихану, который по-прежнему сохранял внешнее спокойствие, хотя человек, знавший его достаточно хорошо, легко заметил бы напряжение в линии его челюсти и ту усталость в глазах, которая появлялась только тогда, когда ему приходилось снова касаться воспоминаний о её отъезде. — Значит, всё это действительно ничего не изменило? Спросила она, стараясь говорить ровно, хотя собственный голос уже начинал предательски дрожать. — Значит, после всего, через что мы прошли, после Германии, после того как ты сам привёз меня обратно, после того как снова стал заботиться обо мне и о нашем ребёнке, ты всё равно смотришь на меня и видишь только женщину, которая однажды ушла? Джихан несколько секунд молчал, а затем медленно поднял на неё взгляд. — Я вижу женщину, которая однажды ушла, несмотря на то что знала, что её любят. Эти слова прозвучали спокойно, без злости и без желания причинить ей боль, однако именно поэтому они ранили ещё сильнее. Алья почувствовала, как сердце болезненно сжалось внутри груди. — И сколько ещё я буду расплачиваться за этот поступок? — Речь никогда не шла о расплате. — Тогда о чём она идёт? В её голосе появились отчаянные нотки. — Потому что я уже не понимаю, чего ты хочешь от меня, я не понимаю, сколько ещё должна просить прощения, сколько ещё должна объяснять, что тогда мне было страшно, что я совершила ошибку, что каждый день в Германии жалела о ней, что каждую ночь засыпала с мыслью о тебе и просыпалась с этой же мыслью. — Некоторые вещи невозможно исправить только потому, что человек о них жалеет. Ответ Джихана прозвучал ровно, и именно это спокойствие снова заставило Алью почувствовать нарастающее отчаяние. — Тогда зачем ты вообще вернул меня? — Потому что ты носишь моего ребёнка. Эти слова заставили её побледнеть. Садакат резко нахмурилась. Наре тревожно посмотрела на брата. Даже Кайя отвёл взгляд в сторону. Однако Джихан продолжал говорить всё тем же спокойным голосом человека, который давно принял собственную боль и научился жить рядом с ней. — Потому что Дениз должен быть рядом со своей семьёй, потому что мой ребёнок должен родиться под моей защитой, и потому что я не позволю своим детям расти далеко от меня. Алья почувствовала, как внутри неё что-то начинает ломаться. — И это всё? Спросила она почти шёпотом. — Значит, вот кем я стала для тебя? Матерью твоих детей? Только этим? На этот раз Джихан ничего не ответил. Он просто смотрел на неё. И это молчание оказалось страшнее любого ответа. Алья резко поднялась со своего места, чувствуя, как дыхание становится всё более тяжёлым, а грудь болезненно сжимается от подступающих рыданий. — Иногда мне кажется, что было бы легче, если бы ты просто ненавидел меня, потому что ненависть хотя бы можно понять, а вот это постоянное спокойствие сводит меня с ума, потому что я больше не понимаю, что происходит у тебя внутри. Джихан тоже поднялся из-за стола. — Не всё нужно понимать. — А мне нужно. Слёзы текли по её лицу уже совершенно свободно. — Потому что я твоя жена. Потому что я люблю тебя. Потому что я каждый день просыпаюсь рядом с тобой и чувствую, будто ты находишься где-то бесконечно далеко. На этот раз Джихан ничего не сказал. Он лишь взял со стола ключи от машины. Садакат собиралась что-то произнести, однако одного взгляда сына оказалось достаточно, чтобы она замолчала. Через несколько секунд он направился к выходу из столовой, а Алья смотрела ему вслед так, словно вместе с каждым его шагом от неё уходила последняя надежда. Когда входная дверь закрылась, ей показалось, что этот звук эхом разнёсся по всему дому. Именно тогда её самообладание окончательно рухнуло. Она попыталась вдохнуть глубже, однако воздух словно застрял где-то в груди, превратившись в болезненный ком, который не позволял ни нормально дышать, ни говорить, ни даже думать, а слёзы, которые до этого ещё можно было контролировать, теперь текли непрерывно, размывая перед глазами очертания комнаты и лиц окружающих. Каждый вдох сопровождался дрожью. Каждый выдох превращался в сдавленный всхлип. Каждая новая мысль причиняла боль сильнее предыдущей. Она вспоминала тот день в Германии, когда впервые узнала о беременности. Вспоминала, как сидела одна в чужой стране и плакала от счастья и страха одновременно. Вспоминала, как мечтала рассказать об этом Джихану. Вспоминала, как представляла его реакцию. И теперь ей казалось почти невыносимым осознавать, что мужчина, которого она любила больше собственной жизни, продолжает стоять рядом и одновременно оставаться недосягаемо далёким. Наре осторожно подошла к ней и обняла за плечи, помогая подняться со стула, потому что ноги Альи дрожали настолько сильно, что она едва держалась на них. Спустя несколько минут они уже находились наверху, в комнате Джихана и Альи, где совсем недавно они вместе засыпали, вместе просыпались и постепенно учились заново жить рядом друг с другом после всех пережитых испытаний. Едва дверь за ними закрылась, Алья опустилась на край кровати и закрыла лицо ладонями, чувствуя, как очередная волна рыданий накрывает её с такой силой, что становится трудно даже сделать полноценный вдох, а сердце бьётся где-то в горле, причиняя почти физическую боль. Наре села рядом и некоторое время просто гладила её по спине, позволяя выплакать хотя бы часть той боли, которая накопилась внутри за последние месяцы. — Он любит тебя. Тихо произнесла она спустя долгое время. Алья невесело усмехнулась сквозь слёзы. — Если бы он любил меня так же, как раньше, он бы не смог смотреть на мои слёзы настолько спокойно. Наре покачала головой. — Именно потому что он любит тебя так же, как раньше, ему настолько больно, потому что любой другой человек давно бы забыл эту историю, давно бы отпустил её и пошёл дальше, а мой брат до сих пор живёт тем днём, когда вернулся домой и понял, что его семья исчезла. Алья снова заплакала, прижимая ладонь к животу, словно пытаясь защитить ребёнка от собственной боли. — Я просто хочу, чтобы он снова посмотрел на меня так, как смотрел раньше. Голос её дрожал всё сильнее. — Я просто хочу снова почувствовать, что у меня есть муж, а не человек, который остаётся рядом только потому, что я ношу его ребёнка. Наре крепче обняла её за плечи, а Алья, уткнувшись лицом в её плечо, продолжала плакать так, словно вместе со слезами пыталась выплеснуть наружу все месяцы страха, сожаления, любви и тоски, которые носила в себе с того самого дня, когда покинула Мардин.