Новое начало.

Ави вливалась в «Питт» медленно, с ужасом человека, который боится, что его сейчас выкинут обратно на улицу. Первые две недели она просто пыталась выжить: запомнить, где что лежит, кто на кого орёт, в какой последовательности бежать к пациентам. Мохамед оказалась доброй и надёжной. Сантос — резкой, но справедливой. Робби — страшным в своей спокойной прямоте. А Уитакер… Уитакер просто был. Вбегал в ординаторскую с перепачканной формой, ругался себе под нос, а потом вдруг замечал её — и улыбался. Не так, как все. Без этого дежурного «привет, новенькая». А так, будто она была в их команде всегда. Она не планировала с ним сближаться. Она вообще ничего не планировала — последние пять лет она жила по принципу «сначала работа, потом всё остальное». Предыдущие отношения закончились так мерзко, что она поклялась себе: никаких чувств, пока не встанет на ноги. Пока не станет хирургом. Пока не докажет себе, что может быть самостоятельной. И тут Деннис Уитакер просто подходил в перерывы и спрашивал: «Тяжёлый день?» — не для того чтобы что-то выведать, а потому что реально хотел знать. Дружба получилась сама собой. Он не лез в душу, но всегда оказывался рядом. Мог подсказать что-то по делу. Мог молча отодвинуть ей стул или предложить кофе. К концу третьей недели Ави поймала себя на том, что ищет его взглядом в коридоре. Что радуется, когда их ставят в одну пару. Что улыбается его сообщениям в общем чате, даже если они исключительно по работе. Она запретила себе думать об этом дальше. И почти получилось. Почти — до двадцать второго дня. Она зашла в ординаторскую за забытым планшетом и услышала разговор. Кто-то из интернов спрашивал Уитакера про круглосуточную аптеку. «У нас с Сантос рядом с домом есть, — сказал он спокойно. — В двух минутах». У нас с Сантос. Рядом с домом. Ави замерла на полпути. В голове щёлкнуло. Она вдруг очень отчётливо вспомнила, как Сантос вчера крикнула ему через коридор: «Деннис, ты дома забыл сменку!» — и он просто кивнул. Она тогда не придала значения. А теперь все кусочки сложились. Она развернулась и вышла. Не хлопнула дверью. Просто ушла. В туалете она посмотрела на себя в зеркало и сказала: «Ну вот и отлично. Теперь ты знаешь. И ничего не будет». Потому что она не влезает в чужое. Потому что она дала себе слово. Потому что лучше отойти сейчас, чем опять пять лет собирать себя по кускам. С этого дня Ави стала исчезать. Она перестала сидеть с ним в столовой. Находила причины не оказываться в одной операционной. Если он заходил в комнату отдыха — она через минуту выходила. Отвечала коротко, по делу, не поднимая глаз. Два дня Уитакер делал вид, что ничего не происходит. На третий перестал. Он не устраивал сцен. Просто начал смотреть на неё дольше обычного. И когда она в очередной раз отодвинулась, чтобы сесть подальше, он ничего не сказал, но брови его сошлись к переносице. Ави чувствовала этот взгляд спиной. И ненавидела себя за то, что ей хочется обернуться. Смена выдалась длинная и мерзкая. Реанимация переполнена, Робби в плохом настроении, Ави не выспалась уже третьи сутки подряд — она почти не ела, пила только воду и раз за разом пыталась прогнать мысли о Уитакере. Перед ней положили пациента с травмой, нужно было срочно ставить катетер. Руки дрожали. Она собралась, выдохнула — и всё равно промахнулась иглой на пару миллиметров. Обычная рабочая ошибка, ничего страшного, но в этот момент что-то внутри неё просто рухнуло. Она замерла. Пальцы не слушались. — Дай я, — раздался тихий голос за плечом. Уитакер аккуратно взял её за запястье, убрал руку, сделал всё сам за минуту. Ни слова про то, как надо было. Никакого упрёка. Просто закончил и отошёл. Ави отвернулась. Злость на себя застилала глаза. Она чувствовала себя идиоткой — и из-за ошибки, и из-за этой дурацкой ситуации, которую сама же придумала. После смены она вышла на крышу. Это «тайное место» показал ей Деннис, после того, как у нее умер первый пациент. Может, тогда она и влюбилась в него? Ави стояла у заборчика, смотрела на город. Внутри всё кипело. Через десять минут дверь открылась. — Ты чего убегаешь? — спросил Уитакер. Голос уставший, но с нотками переживания. — Не убегаю. — Ага. — Он подошёл и встал рядом, но не вплотную. Оставил расстояние. — Три дня ты меня избегаешь. Я хочу понять, что случилось. Ави молчала. Теребила край рукава. — Если я что-то не так сказал или сделал — скажи, — продолжил он. — Потому что я не догадаюсь сам. — Ты ничего не сделал. — Тогда почему ты ведёшь себя так, будто я тебя раздражаю? Ави глубоко вдохнула. Ночной воздух пах свежестью. — Просто… — она запнулась. — Мне было легче, когда ты был просто коллегой. Повисла тишина. Уитакер не перебивал. — То есть сейчас тебе со мной тяжело? — спросил он наконец. — Не то чтобы тяжело. — Ави сжала пальцы в кулак. — Я подумала… я узнала, что вы с Сантос….вместе... И мне вдруг стало очень глупо от того, что я… что я что-то себе придумала… Она не смотрела на него. Смотрела на город и чувствовала себя дурой. Уитакер молчал несколько секунд. Потом хмыкнул. — Так вот оно что. — Он повернулся к ней с улыбкой. — Сантос — моя соседка по квартире. Мы снимаем одну двушку на двоих, потому что так дешевле. Она спит на своём диване в зале, я на своём в комнате. И она встречается с Гарсией, только это пока секрет. А я… у меня никого нет. Последнюю фразу он сказал чуть тише. Ави наконец повернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, смотрел прямо на нее. Сердце будто пропустило удар. Его голубые глаза смотрели чуть ли не в душу. Это было похоже на взаимную симпатию? Она боялась снова придумать себе лишнего. — Тебе не кажется странным, — сказала она, — что ты так быстро понял причину? — Я не понял. Я просто знаю, что Сантос моя соседка, и ты могла подумать не то. Ты не первая, кто так подумал. Некоторые из наших тоже так думали. Даже Робби. Да даже моя мама тоже долго спрашивала, когда мы начнём встречаться. — Он помолчал. — А когда ты начала меня избегать, я подумал: либо я стал ей ужасно противен, либо она что-то не так поняла. И я надеялся, что второе. Ави замерла. — Надеялся? — переспросила она тихо. Уитакер посмотрел на неё. В его взгляде не было ничего театрального. Просто усталость, и в ней — что-то тёплое. — Я не умею говорить красиво, — сказал он. — Но мне нравится, когда ты рядом. И когда ты уходишь, мне это не нравится. Ави открыла рот — и закрыла. В голове щёлкнуло переключателем: пять лет обещаний, куча запретов, «сначала работа» — и всё это против простого «мне нравится, когда ты рядом». — Ты серьёзно? — спросила она. — Я бы не стал подниматься на крышу после двенадцатичасовой смены ради шутки. Ави выдохнула. Почему-то стало легко. Не от того, что всё решилось. А от того, что не надо больше врать себе и ему. Она посмотрела на него. На его усталое, но счастливое лицо. Он тоже смотрел на неё. И в его взгляде не было ни напора, ни драмы. Только робость. И тёплая улыбка, которая делала его похожим на мальчишку. Они стояли так несколько секунд. Молча. Оба стесняясь, оба не решаясь сделать первый шаг. А потом Уитакер медленно — очень медленно, словно давая ей время отступить — сделал шаг вперёд. И ещё один. И осторожно, почти неуверенно, обнял её. Ави замерла на мгновение. Сердце эхом отдавалось где-то в горле. А потом её руки сами поднялись и обхватили его. Крепко. Наконец-то. Он пах больницей, стиральным порошком и чем-то своим, тёплым. Его подбородок уткнулся ей в макушку. И весь мир на крыше сузился до этого объятия — неловкого, долгожданного, правильного. — Знаешь, — пробормотала Ави ему в грудь, — мне теперь надо перестать ненавидеть Сантос. Уитакер тихонько хихикнул — тем самым своим смущённым смехом. — Ага. Она, кстати, уже два дня удивляется, почему ты с ней так резко разговариваешь. Спрашивала меня, не обидела ли она тебя чем-то. А я просто делал вид, что не знаю. — Дурак, — прошептала Ави. Она закрыла глаза. Сквозь ткань формы она слышала учащенный стук его сердца. Живой, настоящий, близкий. И Ави вдруг поняла: пять лет запретов, обещаний и выстроенных стен — всё это было не зря. Оно привело её сюда. На эту крышу. К этому человеку. Это было новое начало.