Комедия нравов

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: АДОЛЬФ ГИТЛЕР — харизматичный мессия местного разлива, 34 года, временно прописан в крепости Ландсберг. Крайне обижен на судьбу, пишет книгу, которая, по его мнению, перевернет мир. Носит подтяжки с элегантностью оперного тенора на гастролях. РУДОЛЬФ ГЕСС — секретарь, стенографист, ученик, тень, эхо, а также человек, который всерьез полагает, что диктовать книгу в тюремной камере — это нормальная форма досуга. ЙОЗЕФ ГЕББЕЛЬС — гость, визитер, будущий министр и действующий невротик. Влюблен в Гитлера с той же силой, с какой паровоз врезается в тупик. Приехал выразить почтение, заодно умирает от страха, ревности и обожания одновременно. ОХРАННИК БАУЭР — простой баварский малый, который подписывался охранять уголовников, а получил на постой двух политических клоунов с манией величия. Философ поневоле. ОХРАННИК МЮЛЛЕР — его сменщик, натура менее рефлексирующая. Любит покушать и поспать. К происходящему относится с тем же интересом, с каким корова смотрит на проходящий экспресс. ПРОЛОГ (Тюремный коридор крепости Ландсберг. Свет тусклый, казенный, от него любое лицо кажется лицом покойника на опознании. ОХРАННИК БАУЭР сидит на стуле, читает газету. Входит ОХРАННИК МЮЛЛЕР с подносом, на котором красуется нетронутый штрудель.) МЮЛЛЕР: Опять не съел. БАУЭР: (не отрываясь от газеты) Кто? МЮЛЛЕР: Ваш этот, как его... фюрер. Штрудель ему, видите ли, слишком сухой. А вчера яблочный пирог был слишком кислый. Позавчера — крем расслоился. Он у вас, часом, не кондитером был до всей этой политики? БАУЭР: (философски) Он был художником, Мюллер. Акварелистом. А теперь он — узник совести. МЮЛЛЕР: Узник совести? А я-то думал, он — организатор государственного переворота, который провалился с таким треском, что его было слышно в Мюнхене за три квартала. БАУЭР: Одно другому не мешает. Он, между прочим, книгу пишет. МЮЛЛЕР: (усаживаясь и отрезая себе кусок штруделя — не пропадать же добру) О чем? «Сто способов отвергнуть штрудель»? БАУЭР: Говорят, мемуары. Или манифест. Или... я не знаю, Мюллер. Я простой охранник. Я слышу обрывки фраз через дверь. Вчера они полчаса спорили о том, какого размера должны быть поля у арийца. Я думал, у меня голова лопнет. К нему сегодня кстати посетитель. МЮЛЛЕР: Опять? Который час дня? Вчера фрау Хоффман приезжала, привезла ему фиалки в горшочке. Он сидел с этими фиалками, как девушка на выданье, и говорил о судьбе Германии. Я чуть не прослезился. Или это у меня был приступ изжоги от его пафоса, я не разобрал. БАУЭР: Сегодня какой-то молодой человек. Фамилия — Геббельс. Глаза горят. Хромает. При галстуке. МЮЛЛЕР: Хромает, при галстуке, глаза горят — типичный революционер. Ладно, пойду открою ворота этому факельщику. А вы пока отнесите им свежих чернил. Ваш фюрер изводит чернил больше, чем я — пива. А это, я вам скажу, статистически тревожный показатель. (Мюллер уходит, унося с собой остатки штруделя. Бауэр вздыхает, берет чернильницу и идет к камере.) СЦЕНА ПЕРВАЯ (Камера № 7. Обстановка, которую риелтор описал бы как «уютное студио с историческим шармом». На самом деле — беленые стены, железная койка, стол, заваленный бумагами. На окне — те самые фиалки. ГИТЛЕР стоит посреди камеры, одна рука заложена за борт тюремной куртки — жест, который он явно репетировал перед зеркалом. ГЕСС сидит за столом с пером наготове, как писец при дворе фараона, только без парика.) ГИТЛЕР: (диктует, голос его то взлетает до вагнеровского крещендо, то падает до интимного шепота, от которого у Гесса мурашки) ...И тогда я понял, Рудольф. Я понял! Среди баварских сосен, под этим свинцовым небом, в этой камере, которая есть не что иное, как аллегория германской души, заключенной в темницу Версальского договора, я прозрел окончательно. Принцип вождя. Принцип фюрера. Один народ, один рейх, один... (запнулся, подбирая слово) ...один очень ответственный человек. ГЕСС: (записывает, высунув язык от усердия) «Один очень ответственный человек». Записал. А может, «один великий человек»? Или «один прекрасный, невероятно харизматичный, божественно... ГИТЛЕР: (перебивает, но явно польщен) Рудольф, мы пишем не поздравительную открытку. Мы пишем библию нового мира. Никакой лести. Только суровая правда. (Пауза. Смотрится в отражение в стекле.) Хотя «великий» оставьте. И «прекрасный» тоже. И... что вы там еще сказали? ГЕСС: Божественно... ГИТЛЕР: Это, пожалуй, уберите. Пока. Оставим для второго тома. (Стук в дверь. Входит БАУЭР с чернильницей.) БАУЭР: Прошу прощения, господин Гитлер. Чернила. И... к вам посетитель. ГИТЛЕР: (мгновенно преображаясь из мессии в радушного хозяина) Ах! Посетитель! Кто? Фрау Хоффман с новыми фиалками? Господин Ганфштенгль? Или, может быть, сама судьба в образе прекрасной незнакомки? (Смеется собственной шутке.) БАУЭР: Никак нет. Молодой человек. Назвался доктором Геббельсом. ГЕСС: (ревниво) Доктором? Еще один доктор? Адольф, сколько докторов нужно, чтобы написать одну книгу? У нас уже есть ваше политическое чутье, мое перо, фиалки... ГИТЛЕР: Рудольф, не будьте мелочным. Мелочность — удел маленьких людей. А мы с вами — люди масштаба. Космического масштаба! (Бауэру, который все еще стоит с чернильницей) Зовите, Бауэр. И да, уберите, пожалуйста, этот поднос со штруделем. Он отбрасывает тень на мою рукопись. Тень на рукописи — это символ. Но символ неудачный. БАУЭР: (себе под нос, уходя) Символ неудачный — это моя зарплата. СЦЕНА ВТОРАЯ (Входит ЙОЗЕФ ГЕББЕЛЬС. Он одет с иголочки — костюм-тройка, начищенные до зеркального блеска ботинки, в руке трость, на которую он старается не опираться слишком явно. Он бледен, глаза лихорадочно блестят. Он замирает на пороге, не в силах сделать шаг.) ГЕББЕЛЬС: (тихо, почти благоговейно) Господин Гитлер... ГИТЛЕР: (идет к нему навстречу, обе руки протянуты для рукопожатия) Доктор Геббельс! Наконец-то! Я читал ваши статьи. Я читал ваши речи. Я читал... ну, что-то я читал, и это было великолепно! Рудольф, вы помните, я говорил вам — в этом молодом человеке горит тот же огонь, что и во мне! ГЕСС: (сухо) Вы говорили это о шофере, который довез нас до пивной. ГИТЛЕР: (не смущаясь) В каждом немце горит огонь! Просто в некоторых он горит особенно жарко. Проходите, доктор, проходите. Не смущайтесь. Это всего лишь тюремная камера. Камера, из которой рождается новая эра! Эти стены... (обводит рукой) ...они станут местом паломничества. Здесь будет музей. Здесь будут водить экскурсии. «Вот здесь, — скажут гиды, — великий человек диктовал великую книгу. А вот здесь стоял Рудольф Гесс и подавал ему чай». ГЕСС: Я еще записывал. ГИТЛЕР: И записывал. Конечно, записывал. Рудольф — моя правая рука. Моя память. Мой... (ищет слово) ...мой писец. ГЕББЕЛЬС: (смотрит на Гитлера во все глаза, как паломник на Туринскую плащаницу) Я знаю. Я слышал. Я читал вашу речь в суде. Я... я плакал, господин Гитлер. Я сидел в своей комнате и плакал, потому что вы говорили то, что я всегда чувствовал, но не мог выразить. Вы — голос Германии. Вы — голос нашей боли, нашей надежды, нашей... ГИТЛЕР: (скромно, но с видимым удовольствием) Ну, ну, доктор. Вы заставляете меня краснеть — это дурной тон. Подумают еще, что мне стыдно. А мне не стыдно! (Внезапно громко, так что за дверью испуганно вздрагивает Мюллер) МНЕ НЕ СТЫДНО! Я горжусь тем, что пытался спасти мой народ от предателей! ГЕСС: (привычно) Аминь. (Неловкая пауза. Геббельс переминается с ноги на ногу, явно не зная, куда деть руки, трость и избыток обожания.) ГИТЛЕР: (снова садится на койку, жестом патриция указывает Геббельсу на единственный стул, где только что сидел Гесс) Садитесь, доктор. Рудольф, уступите гостю место. Вы постоите. Вам полезно стоять. ГЕСС: (встает, всем видом показывая, что он — покорный) Я и так закаленный. Я с вами в тюрьме сижу. Добровольно. ГИТЛЕР: И это прекрасно! Это войдет в легенду! «Верный ученик разделил с учителем тяготы заключения». Знаете ведь, пока Исус страдал никто не спал. Представляете, доктор Геббельс, как это будет выглядеть на страницах биографии? А? ГЕББЕЛЬС: (садится на краешек стула, как воробей на карниз) Великолепно. Я бы хотел... я бы мечтал... если бы я мог быть рядом с вами в тот момент. Я бы тоже сел. Я бы сел в тюрьму за вас. Я бы сел куда угодно. ГИТЛЕР: (польщенно) О, я знаю. Я вижу людей насквозь. (Всматривается в Геббельса с интенсивностью, от которой тот чуть не падает со стула.) У вас преданное сердце, доктор. Это редкость. Большинство людей — они как... (ищет метафору) ...как этот штрудель. Снаружи красиво, а внутри — сплошной изюм сомнений. ГЕСС: Я записал метафору. ГИТЛЕР: Не надо. Она не очень удачная. Я придумаю лучше. Я придумываю лучшее по ночам. СЦЕНА ТРЕТЬЯ (За дверью слышен шум. Входит ОХРАННИК БАУЭР, за ним маячит ОХРАННИК МЮЛЛЕР с подносом — на этот раз на подносе чай и бутерброды.) БАУЭР: Извините за беспокойство, господин Гитлер. Вам передача. От ваших сторонников с воли. Чай, бутерброды, и записка: «Ждем вашего возвращения. Германия без вас — как пиво без пены». ГИТЛЕР: (читает записку, голос дрожит от умиления) «Как пиво без пены»... Какая точная, какая народная метафора! Видите, доктор? Народ понимает меня. Простой народ. Он ждет. Он жаждет. (Мюллеру) Спасибо, мой друг. Поставьте поднос сюда. (Внезапно, заметив, что Мюллер как-то странно на него смотрит) Что? Что-то не так? МЮЛЛЕР: (честно) Я смотрю, как вы говорите, господин Гитлер. Вы говорите, и мне самому хочется за вами пойти. А я не знаю куда. И зачем. Но все равно хочется. Это у вас талант такой? ГИТЛЕР: (сияя) Это не талант, мой друг. Это миссия. Призвание. Я рупор. ГЕББЕЛЬС: (вскакивая со стула, глаза горят еще ярче — сейчас они похожи на два карбидных фонаря) Вот! Вот именно! Вы понимаете? Даже простой охранник чувствует это! Я говорил то же самое! Господин Гитлер — это не человек! Это — явление! Только вместо лавы — слова! Слова, которые сжигают старое и расчищают место для нового! ГИТЛЕР: (садится на койку, наслаждаясь) Продолжайте, доктор. ГЕББЕЛЬС: (входя в раж) Вы — мессия немецкого народа! Вы — тот, кого мы ждали! Вы — свет во тьме Версаля! Вы — надежда униженных и оскорбленных! Вы... ГИТЛЕР: (Гессу, негромко) Рудольф, записывайте. Это пригодится для книги. Глава «О значении личности». Или нет, лучше «Пробуждение нации». Нет, даже лучше — «Как узнать пророка: свидетельства очевидцев». Диктуйте мне потом, что он сказал. ГЕСС: (сквозь зубы, но все же записывая) Я не успеваю. Он говорит быстрее, чем я пишу. ГИТЛЕР: Это потому, что через него говорит сама История. А История не ждет, пока стенографисты разберут почерк. ГЕББЕЛЬС: (уже почти в экстазе) Я пришел сюда, чтобы увидеть вас. Чтобы услышать ваш голос не со сцены, а здесь, в этой... (обводит камеру рукой) ...в этой колыбели нового рейха! И я вижу! Я слышу! И я знаю теперь — моя жизнь обрела смысл! Я пойду за вами куда угодно! Я буду вашим голосом, когда вы устанете! Я буду... ГИТЛЕР: (поднимает руку, останавливая этот словесный водопад) Доктор. Йозеф. Можно я буду называть вас Йозеф? ГЕББЕЛЬС: (замирает, как громом пораженный) Вы... вы хотите называть меня по имени? ГИТЛЕР: Я хочу называть вас другом. Вы мне нравитесь, Йозеф. У вас есть то, чего нет у многих, — вы умеете видеть. Видеть великое в малом. И в великом — великое. И... вы не боитесь говорить об этом вслух. Это редкое качество. Обычно люди боятся. Они шепчутся по углам. Они пишут анонимки. А вы — вы пришли сюда и сказали все в лицо. Я это ценю. ГЕББЕЛЬС: (голос срывается) Господин Гитлер... Я... ГИТЛЕР: Адольф. Для вас — Адольф. (Протягивает ему руку. Геббельс хватает ее обеими руками, как утопающий хватает спасательный круг.) ГЕСС: (угрюмо) Меня вы только на третий месяц заключения стали называть Рудольфом. ГИТЛЕР: (не оборачиваясь) Мы строим новое общество. В новом обществе все будут называть друг друга по имени. И никакой ревности. (Снова Геббельсу, который все еще держит его руку) Скажите, Йозеф, а вы умеете писать речи? ГЕББЕЛЬС: Я умею писать все. Я написал диссертацию о романтизме. Я написал роман. Я написал сотни статей. Но речи? Ради вас я напишу такие речи, что камни заговорят! ГИТЛЕР: (задумчиво) Камни... говорящие камни... (Гессу) Рудольф, запишите. «Говорящие камни» — хороший образ для главы об архитектуре. (Геббельсу) Йозеф, а что вы думаете о пропаганде? ГЕББЕЛЬС: Пропаганда — это все! ГИТЛЕР: (вскакивая с койки) Да! Да! Вы понимаете! Он понимает, Рудольф! (Начинает ходить по камере — три шага туда, три обратно.) Пропаганда — это не информация. Информация скучна. Пропаганда — это эмоция. Массы не думают, массы чувствуют. Им нужно дать простую, ясную, мощную эмоцию. Им нужно дать врага. Им нужно дать надежду. И все это должно быть упаковано в такие слова, которые входят в уши и остаются в мозгу навсегда! ГЕББЕЛЬС: (смотрит на него с обожанием) Да! Враг! Надежда! Простые слова! Вы гений! Вы гений! ГИТЛЕР: (останавливается у окна, смотрит на небо) Я знаю. Это тяжелое бремя. Но я несу его. (Пауза. Все молчат. Даже Гесс перестал скрипеть пером.) Йозеф, я хочу, чтобы вы были рядом. Когда я выйду отсюда — а я выйду, и очень скоро, — вы будете мне нужны. Вы станете моим... моим голосом в прессе. Моим рупором. Моим... как бы это сказать... ГЕББЕЛЬС: (шепотом, со слезами на глазах) Всем. Я стану для вас всем. Чем угодно. ГИТЛЕР: (поворачивается от окна, улыбается своей самой обворожительной улыбкой) Не «чем угодно», Йозеф. Моим министром пропаганды. Звучит? ГЕББЕЛЬС: Министром? Я? Вы мне доверяете? Вы меня едва знаете! ГИТЛЕР: Я знаю вас уже целых несколько месяцев. Для такого человека, как я, этого более чем достаточно. Я вижу людей насквозь — я уже говорил это? (Гесс кивает с кислым лицом.) Так вот, вас я вижу насквозь. Но сейчас — давайте к делу. Рудольф, зачитайте доктору Геббельсу последний абзац. Я хочу услышать его мнение. Как профессионала. ГЕСС: (роется в бумагах, находит нужный лист, откашливается) «...Таким образом, еврейский вопрос не есть вопрос религии или культуры. Это вопрос расы. Это вопрос крови. Это вопрос самого существования немецкого народа, который...» ГИТЛЕР: (перебивает) Нет, не этот. Дальше. Про природу и борьбу. ГЕСС: (перелистывает) «...Природа жестока, но справедлива. Лев не щадит антилопу, и в этом высшая гармония. Так и в человеческом обществе: сильный должен властвовать, слабый должен подчиняться, а тот, кто не может ни того, ни другого, — исчезает. Это естественный закон, и горе тому, кто...» ГИТЛЕР: (снова перебивает, на этот раз с энтузиазмом) Вот! Слышите, Йозеф? «Лев и антилопа»! Это я придумал сегодня ночью, в три часа. Рудольф, разбудите меня, если я еще раз придумаю такую метафору в три часа. (Геббельсу) Что скажете? ГЕББЕЛЬС: (смотрит на него с благоговением) Это... это великолепно. Это Шопенгауэр. Это Ницше. Это Дарвин. И все вместе — лучше, чем каждый по отдельности. Лев... антилопа... (Внезапно хмурится.) Но позвольте маленькое замечание, господин Гитлер? Только как профессионал профессионалу? ГИТЛЕР: (заинтересованно) Да? ГЕББЕЛЬС: «Исчезает» — это слишком абстрактно. Слишком научно. Массы не поймут «исчезает». Им нужно что-то более... наглядное. Более эмоциональное. ГИТЛЕР: (подхватывает) Более конкретное! Вы правы! «Исчезает» — это слово для гениев. А мы пишем для народа! (Начинает ходить по камере быстрее.) Что же вместо «исчезает»? Уничтожается? Убирается? Вычеркивается из книги жизни? ГЕББЕЛЬС: «Вычеркивается» — хорошо. Но еще лучше — «должен быть вычеркнут». Императив. Приказ природы. Приказ, который мы исполняем не потому, что хотим, а потому, что не можем не исполнить. ГИТЛЕР: (останавливается, смотрит на Геббельса с восхищением) Йозеф! Да вы поэт! Вы поэт и стратег в одном лице! Рудольф! (Гесс вздрагивает.) Записывайте! Пишите: «должен быть вычеркнут из книги жизни». ГЕСС: (пишет, бормочет) Из книги жизни вычеркнут... А как же антилопа? Лев ее вычеркивает из книги жизни? Или просто ест? ГИТЛЕР: (отмахивается) Антилопу оставьте. Она пасется, она не знает, что ее ждет. Это символ. (Геббельсу, интимно) Йозеф, вы будете моим соавтором. Вы согласны? ГЕББЕЛЬС: (если бы у него был хвост, он бы сейчас оторвался от радости) Согласен ли я? Господин Гитлер... Адольф... Это величайшая честь в моей жизни. Я не спал всю ночь перед тем, как ехать сюда. Я думал: что, если я скажу глупость? Что, если вы меня выгоните? А вы... вы предлагаете мне стать вашим... Я... ГИТЛЕР: (обнимает его за плечи — от этого жеста Геббельс буквально обмякает) Я не выгоняю тех, кто мне предан. Я запоминаю их. Я приближаю их. Я делаю их частью моей миссии. А вас, Йозеф, я запомню надолго. (Отпускает его, смотрит на часы.) Однако время посещения заканчивается. Бауэр, наверное, уже нервничает. СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ (Входит БАУЭР — и правда нервный. За ним МЮЛЛЕР — уже не нервный, а сонный, потому что успел съесть и бутерброды, и остатки штруделя, и теперь его клонит в сон.) БАУЭР: Господин Гитлер, время вышло. Посетитель должен покинуть помещение. ГИТЛЕР: (величественно) Посетитель — не просто посетитель, Бауэр. Этот человек — мой будущий министр пропаганды. Относитесь к нему с соответствующим почтением. БАУЭР: (честно) Я отношусь с почтением ко всем, кто не пытается устроить государственный переворот в мою смену. Пока ваш будущий министр не пытается, я к нему с почтением. Но ему пора. ГЕББЕЛЬС: (неохотно встает, ищет трость, которую уронил в порыве восторга) Да, да, конечно. Я ухожу. Но я вернусь. Я буду приезжать каждый день. Если вы позволите. ГИТЛЕР: Каждый день не надо. У меня, в конце концов, Рудольф, который обижается, когда я уделяю внимание кому-то кроме него. Приезжайте раз в неделю. Или раз в две. ГЕББЕЛЬС: (смотрит на него с такой щемящей тоской, что даже Мюллер просыпается) Раз в неделю... Я буду считать дни. ГИТЛЕР: (тронут, но уже немного утомлен) Вы очень... интенсивный человек, Йозеф. Но сейчас идите. Идите и помните: то, что мы начали сегодня в этой камере, изменит ход истории. (Указывает на бумаги на столе.) Эта книга — только первый камень в фундаменте нового мира. И вы, Йозеф, уже стали частью этого фундамента. ГЕББЕЛЬС: (пятясь к двери, не в силах отвести взгляд от Гитлера) Я стану... фундаментом... (Натыкается спиной на дверной косяк.) Ох! МЮЛЛЕР: Осторожнее, господин будущий министр. (Геббельс выходит. Слышны его удаляющиеся шаги — один шаг твердый, второй с пристуком трости. Твердый-тук, твердый-тук, твердый-тук... Затихает.) ЭПИЛОГ (Камера. Гитлер стоит у окна, смотрит на закат. Гесс убирает бумаги со стола.) ГЕСС: Адольф, можно вопрос? ГИТЛЕР: (не оборачиваясь) Спрашивайте, Рудольф. ГЕСС: Вы правда думаете сделать его министром пропаганды? Вы знаете его всего ничего. ГИТЛЕР: (задумчиво) Я знаю его всю свою жизнь. Я знал его еще до того, как встретил. Я знал, что где-то есть человек, который будет смотреть на меня так, как он. Который будет ловить каждое мое слово. Который будет готов на все ради меня. (Поворачивается.) Такие люди редки, Рудольф. Очень редки. И когда они появляются, их нельзя отпускать. Их нужно... коллекционировать. ГЕСС: Как фарфоровых собачек? ГИТЛЕР: (смеется) Как фарфоровых собачек. (Садится на койку.) А теперь — давайте работать. На чем мы остановились? ГЕСС: (заглядывает в бумаги) На льве и антилопе. И на вычеркивании из книги жизни. ГИТЛЕР: Ах да. Вы знаете, Рудольф, а ведь этот маленький хромой доктор подал мне отличную идею. «Вычеркивание из книги жизни»... Из этого может получиться не только метафора. Из этого может получиться... (мечтательно) ...программа. Целая программа. Мы вычеркнем из книги жизни всех, кто нам мешает. Всех, кто не вписывается в новую главу. И начнем с чистого листа. ГЕСС: (записывая) С чистого листа... Это записать в книгу? ГИТЛЕР: Нет, это пока в блокнот. В книгу — только после того, как выйдем отсюда. (Ложится на койку, закидывает руки за голову.) Знаете, Рудольф, а мне здесь почти нравится. Тихо. Спокойно. Кормят, конечно, отвратительно, но зато никто не мешает думать. И приходят такие интересные люди. Этот Геббельс... он забавный. Он напоминает мне влюбленную гимназистку. Будет смотреть на меня преданными глазами и вздыхать. А я буду его использовать. В хорошем смысле слова. ГЕСС: А бывает — в хорошем? ГИТЛЕР: (зевая) Бывает, когда цель оправдывает средства. А наша цель — оправдать любые средства. (Закрывает глаза.) Спокойной ночи, Рудольф. Завтра продолжим. ГЕСС: (тихо) Спокойной ночи, Адольф. (Гасит лампу. В камере темнеет.) (За дверью слышен голос Мюллера, обращенный к Бауэру:) МЮЛЛЕР: Бауэр, а вы не знаете, что такое «вычеркнут из книги жизни»? Это метафора или инструкция? БАУЭР: (устало) Это политика. МЮЛЛЕР: Вы меня пугаете, Бауэр. (Тишина. Свет гаснет совсем.) КОНЕЦ