По разные стороны от колючей проволоки

Он слишком рано повзрослел. Слишком. Четырнадцать лет - возраст, в котором далеко не каждый прошёл через все то, через что прошёл Эрик Леншерр. Сначала, он не понимал, что происходит. Потом он понял, что люди его ненавидят. Его, его мать, вообще весь его народ. И ненавидят за то, что они другой национальности. Эрик не сделал ничего плохого в своей жизни. Совсем ничего. Ни одного повода для ненависти. Ни одного, кроме того, что он еврей. Лучи солнца лениво падали на землю, покрывая её весенним теплом. Падали на землю, полную боли и страданий, полную скорби, полную потерянных родственников и человеческих смертей. Он сидел на земле, скрестив ноги. Он был уже не ребенок, скорее подросток, полной неловкости и угловатости, словно он не до конца понимал, как правильно управлять телом. Но он был уже не подростком и точно не был ребенком: в его душе скрывался взрослый человек, переживший не по годам многое. Он хотел спать и есть, хотел настолько, что думал, что пройдет ещё несколько дней, и его тело будет настолько тонким, что станет невидимым. Но несмотря на эти мысли, он понимал, что такого не произойдет. Что он сможет так жить ещё мучительно долго. Он устало поднял голову, увидев то, что видел каждый день: металлическая сетка, колючая и смертельно опасная. А за ней была жизнь. Жизнь, не такая как у него сейчас, и даже не такая, как у него раньше. Жизнь богатых людей, которые вряд ли когда-то познают настоящую боль и страдания, настоящую утрату. За этой проволочной сеткой слышался детский смех: звук, совершенно несопоставимый с этим ужасным местом. Он был полон жизни и радости, веселья, которого Эрик не испытывал слишком давно. Настолько давно, что уже успел забыть, каково это. Следом за звуком показался сам нарушитель этой мрачной и гнетущей тишины, раньше нарушаемой лишь криками сзади, со стороны построек, где сейчас были такие же люди, как он сам. Смеющийся ребёнок оказался не таким маленьким, как Эрик ожидал: он был младше его года на два, не больше. Но ребёнок остановился, только заметив колючую проволоку. Раньше не видел, не понял, что это. Хотел бы Эрик быть на его месте. Он переехал в новое место, раньше он никогда здесь не был. Чарльз Ксавьер не знал и даже не думал, что рядом с домом, где стал жить, были другие постройки. Оказалось, ошибался. Вся его жизнь, пока что недолгая, была прекрасна настолько, что лучше некуда, но Чарльз редко об этом задумывался. Он думал, что все так живут, а если не так, то лучше. Оказалось, ошибался. Он увидел ребенка за металлической сеткой, ребенка, с завистью смотревшего на него. Чарльз всегда умел отличать и понимать эмоции людей, несмотря на то, что был ещё далеко не взрослым, совсем без жизненного опыта. Он сразу понял, что тот ребенок, за сеткой завидует. Но не понял, почему. Чарльз Ксавьер медленно подошёл к проволоке, разглядывая мальчика за ней. Он был выше чем он, примерно на голову, старше и выглядел измученным. Выглядел, словно давно не ел, словно в его жизни было что-то такое, что Чарльз не мог и представить. Ребенок одновременно и пугал Чарльза, и притягивал его. Он подошёл вплотную к сетке, намереваясь положить на неё руку, но этот странный ребенок крикнул, злобно и как-то волнительно, словно Чарльз ему не нравился, но он все равно не хотел, чтобы с ним что-нибудь случилось. - Стой! Что ты делаешь?! - этот крик заставил Чарльза отдернуть руку от проволоки и сделать пару шагов назад. - Что плохого в том, что я дотронусь? Разве что-то произойдет? Мальчик за сеткой гневно на него посмотрел. - Можешь проверить, если так интересно От этих слов, грубых и неотесанных, у Чарльза пошёл мороз по коже. Эти слова звучали так, что проверять сразу расхотелось. Он медленно опустился на землю, скрестив ноги, так же, как ребенок напротив. - Кто ты? И зачем здесь эта сетка? Его слова прозвучали так по-детски наивно, ведь он и правда не понимал, какое место находилось за проволокой, которую мальчик напротив явно советовал ему не касаться. - Меня зовут Эрик. Тебя это устраивает? - Конечно! Разве есть какие-то другие варианты? - Таким людям, как ты, наплевать на наши имена. Мы ведь евреи, люди второго сорта. Нам ведь хватает лишь номеров. Ребенок за колючей проволокой говорил с явным презрением к Чарльзу, но это презрение относилось скорее ко всем людям кроме тех, которые были такими же как он. Евреями. Сам Чарльз стал для Эрика лучиком света в его несправедливой жизни. Чарльз Ксавьер был ребенком, который буквально излучал только тепло, свет и любовь, и Эрику в глубине души было жалко его. Жалко за то, что он оказался рядом с этим местом, рядом с ним, ведь он совсем ничего не знал. Лучше бы этому маленькому солнышку никогда здесь не быть и никогда не видеть Эрика. Но Леншерр не хотел показывать Чарльзу то, что он ему понравился, дабы тот не захотел с ним общаться, дабы у него не было проблем. - Номеров? Про что вообще ты говоришь? Чарльз выглядел изумлённым, будто не понял ни единого слова ребенка, сидящего на холодной земле за проволокой. Он никогда ничего подобного не слышал. И он никогда не думал, что какие-то люди могут быть хуже, чем все остальные. - Про это. - Эрик закатал рукав на левой руке, показывая Чарльзу запястье. Кожа на нём была бледная, как у мертвеца, отчего черные цифры, набитые на ней, казались ещё чернее. Чарльз удивленно посмотрел на его руку, ведь раньше не видел ничего подобного. - Мне это не надо, ведь у тебя такое красивое имя. Кстати, меня зовут Чарльз. Чарльз Ксавьер. Ребенок улыбнулся, и его улыбка была такая, словно солнце на миг стало светить ярче, а все ужасы в жизни Эрика забылись. Это была самая милая, самая счастливая улыбка, которую когда-либо видел Эрик, что ему самому захотелось улыбнуться. Хотя ему и казалось, что он забыл, как это делать, что больше никогда не будет повода для радости, Эрик улыбнулся, робко и застенчиво, лишь слегка приподняв уголки губ, но ребенок, сидящий напротив, на свободе, обрадовался ещё сильнее, увидев его улыбку. Но это радостное выражение моментально сползло с лица Эрика, как только он услышал звонок со стороны построек. Он сразу же встал, отряхнулся и уже хотел идти, как услышал детский голос его нового знакомого. - Стой! Ты куда? - Я не могу здесь остаться, мне надо идти. - Ладно! Надеюсь, мы ещё встретимся. Хочешь, я завтра прийду? Но Эрик уже не ответил, отбежав на порядочное расстояние он забора из колючей проволоки. Он надеялся, что больше не увидит Чарльза, потому что не хотел проблем не себе, не тем более такому солнышку, как этот ребенок. Эрик Леншерр снова сидел на том же месте. В этот раз солнце было надежно спрятано за тучами, и то, что он пережил уже не казалось таким ужасным - весь этот ужас стал ежедневным мероприятием, а к такому ведь привыкаешь. Прошло сколько-то дней с того момента, как он видел Чарльза, Эрик точно не помнил сколько. Два или три. Хотя, может быть и четыре. Он ни в чем не мог быть уверенным. Вдруг на горизонте, там, за проволокой, на свободе замаячила детская фигура, сначала неуверенно, а потом радостно направляясь к сетке, за которой сидел Эрик. Фигура быстро приближалась, и вот в ней был уже идеально узнаваем Чарльз. Когда он подбежал к забору, он, подумав, остановился, а потом важно сел, скрестив ноги и представляя себя взрослым, но после все-равно по-детски помахал Эрику рукой. - Почему ты не приходил все эти дни? Я ведь сидел здесь и ждал тебя. - Я не мог. - Почему? Ты был занят? - Можно и так сказать. Чарльз нахмурился, но потом сразу просветлел, будто что-то вспомнив. - Эрик, смотри! - он закатал рукав, как Эрик пару дней назад, показывая нарисованный на коже карандашом ряд цифр, словно номер заключенного, - Смотри, я теперь как ты, у меня тоже есть номер! Эти слова и обрадовали и разозлили Эрика. Нет, ему безусловно казалось очень милым, что Чарльз хочет быть похожим на него, но этот ребенок ничего не понимает, совсем ничего! Хотя, наверное, лучше жить в детском неведение, ни о чем не догадываясь. - Смой это, как прийдешь домой и больше не делай так. Чарльз даже не стал спорить и спрашивать, почему, что было крайне странно для настолько любопытного ребенка, как он. Он просто поверил Эрику. Значит, несмотря на то, что видит его второй раз в жизни, Чарльз доверял этому бедному ребенку-заключенному концлагеря. С этого момента прошло много времени, во всяком случае Эрику так казалось. Возможно, произошло слишком много ужасных событий, идущих чередой, друг за другом. - Сейчас, я досчитаю до трёх, и ты сдвинешь эту монету... - Все будет хорошо, все будет хорошо... - Да! Замечательно!.. - Хочешь шоколад? Он хороший... - Один... Два... - Все будет хорошо! Все будет хорошо!... - Три!... Эрик, оторвал стеклянный взгляд от земли перед собой, пару раз моргнув. Он сидел на том же месте, на холодной земле, как, кажется, много раз до этого. Напротив него, за колючей проволокой сидел Чарльз. Чарльз, лучик света в жизни Эрика, теперь понял все. Понял, зачем здесь колючая проволока и почему её нельзя касаться. Понял, почему Эрик вечно голодный. Понял, почему на тонком, бледном запястье у Эрика чёрными цифрами набит номер. Понял, почему Леншерр может резко уходить, не успев договорить. Понял всё. Чарльз молчал. Он сначала не мог поверить, в то, что Эрик может управлять металлом. Точнее, мог. Уже долго у него не получается, и ничто, ни физическая боль, ни гнев, не может его спровоцировать на то, чтобы он просто сдвинул монету, не прикасаясь к ней. Последний раз у него получилось, когда убили его мать... - Я принёс тебе печенье. Ты будешь? - тихо спросил Чарльз, нарушая слишком грустную тишину между ними. Эрик кивнул, протягивая руку через колючую проволоку, забирая из рук Ксавьера крохи мира за стенами концлагеря в виде печенья. Пару минут после этого Чарльз молча наблюдал, как Эрик жадно ест, собирая с земли упавшие крошки. Он не заметил, как к Эрику со спины подошёл человек, взрослый, в военной форме, кладя руку Леншерру на плечо. - Эрик, Эрик... - покачал человек головой, - и давно это у тебя друзья появились? Этот голос был, словно шипение змеи, он промораживал до костей, пугал и отталкивал, хотя и звучал по-отцовски ласково. Эрик, испугавшись, замер, лишь прошептав одними губами Чарльзу слово. Одно слово, в котором заключалась слишком важная информация. Эрик сказал ему бежать. Но Чарльз в ступоре не сдвинулся с места. Он не думал, что ему могут что-то сделать, но оказалось, что ошибался. Когда, Ксавьер заметил ещё людей в военной форме, он понял, что надо было бежать, но было поздно. Он закрыл глаза и побежал, побежал в сторону своего дома, где были его родители. Ему казалось, что он двигается так быстро, что вот вот взлетит, но ощущение полёта у него было только перед падением на жёсткую землю. Люди в военной форме, догнав его, подняли его под руки, оттащив за колючую проволоку. Он помнил, как очнулся. Открыв глаза, сначала все было как в тумане, мутным и расплывчатым, но потом предметы и люди начали приобретать свои очертания. Эрик... Эрик, который стал его первым другом. Вокруг люди в военной форме... Его держат под руки, так крепко, что не вырваться. Чарльз пытался выскользнуть, убежать, но все было тщетно. Это был день, когда Чарльз Ксавьер осознал всю жестокость мучителей его лучшего и единственного друга. - Эрик, Эрик... Ты подставил своего друга общаясь с ним, не находишь? Эрик дрожал, шепча извинения, и Чарльз понял, что Эрик извиняется перед ним. Чарльз все понял. - Эрик, ты помнишь, что было, когда ты не смог сдвинуть монету в тот раз? Маленький, чуть ли не плачущий Леншерр кивнул, смотря в пол. - Отлично, Эрик, отлично... Человек в военной форме сел за деревянный письменный стол, кладя на него маленькую монету, несущую в себе слишком большую и глубокую боль Эрика. - Сейчас я досчитаю до трёх, и ты сдвинешь эту монету, Эрик. Иначе, ты знаешь, что произойдет. Теперь его голос звучал грубо, совсем не так как раньше. Эрик всхлипнул и посмотрел на Чарльза, снова пробормотав: "прости меня". Леншерр вытянул руку к монете, а человек за столом достал пистолет и, сняв его с предохранителя, направил на Чарльза. - Эрик!! - Чарльз кричал. Ему было страшно. Он понимал, что произойдет, если его друг не сдвинет монету. Он понимал, что эти люди, безжалостные и бессердечные, используют его, чтобы раскрыть потенциал Эрика. И он понимал, что Эрик жалеет. И всей своей чистой и светлой душой Чарльз совсем не злился на Эрика. А Эрик Леншерр, переживший уже не по годам многое, не смог сдвинуть монету. Щёлкнул пистолет. Чарльз закричал. Пуля, свистнув, вошла в плоть Ксавьера, разрывая её, даруя невыносимую боль. Она вошла в сердце, и через секунду Чарльз обмяк в руках солдат, совсем не жалевших о смерти ни в чем не виноватого ребенка. По его чистой одежде расползалось большое красное пятно, и Эрик закричал, громко и пронзительно, потеряв последнего дорогого ему человека. Монета сдвинулась. Себастьян Шоу ликовал, но не долго. Совсем не долго. Монета, из-за которой умерли уже два совершенно невинных существа, описала круг по комнате, убив в ней всех, кроме Эрика. Комната была пуста, не считая мальчика-подростка, скрючевовшегося на полу над маленьким телом ребенка с остекленевшими глазами и пятном крови на чистой белой рубашке. Телом ребенка, убитого из-за жестокости людей. Эрик Леншерр знал, что однажды, приехав в Германию, он сходит на это место. Могила его друга, старого, но не забытого ни на день друга, сохранилась, словно он похоронил его вчера, а не больше восемнадцати лет назад. Тогда, будучи ещё совсем ребёнком, он даже не думал, что сделает то, чего в детстве хотел ныне покойный Чарльз. Теперь Эрик Леншерр жил в Америке, теперь он был учителем в школе для мутантов, которую сам основал пару лет назад. Он знал, что Чарльз им гордится. Он знал, что пошёл по правильному пути. Могила была не тронута, ни кем не осквернена, и Эрик давно, очень давно хотел прийти на это место. Он сам вырыл эту могилу однажды, сам сколотил крест, нашел фотографию Чарльза, прицепив её на это место. Фотография выцвела, но воспоминания остались. Счастливые воспоминания, как Чарльз был утешением для него, как они смеялись по разные стороны колючей проволоки, как Чарльз приносил ему печенье. И Эрик будет хранить эти воспоминания, до конца своих дней, после встретившись со своим другом после долгой разлуки.