Действительно финальная точка

Гул приборов в бункере не утихал, капал на мозги, как самая худшая из пыток. Это место с болезненной настойчивостью напоминало о себе. Громко и противно шептало: «У тебя есть только я», – что было неопроверживой, горькой правдой. Лололошка в этом мире совсем один. Бункеры поблизости оказались пустыми, заражёнными этой странной радиацией. Он начал сходить с ума. Слова Джона, который даже реальным не был, проходили мимо. На все слова про кризис болотом вливались и выливались через уши. Всё казалось не реальным. Маячило где-то вдали, покрывая недавние воспоминания густым туманом. Когда он в последний раз выходил наружу? Куда дел инструменты? Первым пропал сон. Хотя, вернее будет сказать вторым. Память подводила быстрее. Все дни были такими однотипными и серыми, что однажды мозг просто отказался вкладывать в себя ненужный груз. Однажды просто отказался вырабатывать счастье от найденного улова. Время тут просто текло своим чередом. Лололошка просто жил. Существовал? Сон... Тоже просто одним прекрасным днём пропал. Парень даже не заметил этого сразу: сначала глаза смыкались на десять минут позже. После ставки повысились до двадцать, тридцати, пока всё не докатилось до часа и сорока трёх минут, которые Лололошка самолично высчитал от бессонницы и всепоглощающей скуки. Каждый раз тревога на компанию с паранойей давала ободряющую пощёчину, заставляя подрываться и снова слышать гул компьютерных систем. «Всё ли в порядке?» «Вентиляция не сломалась?» «Труба не протекла?» Третьим пропал аппетит. Лололошка откладывал приёмы пищи, пока не завершит починку чего-то, а после забывал, пока желудок не напоминал о себе, утробно урча. Потом пока орган, расщепляющий еду, не прилипал к позвоночнику. Затем организм затих. Чувство голода улетучилось так же как и надежда встретить кого-то живого в городе. Когда Джон появлялся, то упрекал Лололошку за это, мол, как вообще можно так наплевательски относится к себе? Со временем его общество начал бесить. Какая ирония, надо же. Парень так отчаянно жаждал общения, но отвергал единственного человека с которым он мог пообщаться. Возможно, потому что осознание того, что Дейви лишь больной, надменный, всегда правый плод воображения с нещадной жестокостью бил по последним осколкам рассудка? Как молочный зуб, корни которого не успели рассосаться. Может, он и прослужил бы подольше, но зачем челюсти шатающаяся косточка, которая при любом укусе причиняет дискомфорт? Эмоции и чувства были вырезаными четвёртыми. Лололошка ощущал хоть что-то только при случайных падениях, когда подворачивал ногу или ударялся головой о дверные проёмы вдоль и поперёк изученых брошенных домов. Его больше не волновал вопрос о том куда все делить. Он принял это как данность. Зачем искать ответы на заведома нерешаемую загадку? Его больше не волновал вопрос кем является дымка в чёрном пальто с такими прожигающими до костей холода. Его больше ничего не волновало, тело действовало по заданному паттерну действий, чтобы поддерживать выживание сознанию. Но рано или поздно терпение кончается у всех, не так ли? – Лололошка, положи нож, – твёрдо произнёсло творение больного разума, – Сейчас же. Парень сидел на кухне, обхватывая оледеневшими пальцами ранее инструмент для готовки, ставший в его руках холодный оружием. В один момент он почти что грохнулся на пол во время готовки. *** Нарезать капусту – что может быть проще? Но из маячевшего где-то вдали реальности просочились мысли: «Что если я вонжу нож в сердце?». Лололошка соврёт если скажет, что не испугался. Рука продолжала водить ножом по капусте, но взгляд сфокусировался на лезвие. Листья резались быстро из-за недавнего точения. Оно должно быть острым... Парень не заметил как палец осторожно провёл по не острой стороне металла. Как поднёс орудие на уровень глаз и стал рассматривать. «Чего ты ждёшь?» – повторил внутренний голос. Действительно, чего он ждёт? Никто не спасёт бедного и несчастного Лололошку за красивые глазки. Ничего не держит его тут. И ведь это можно прекратить всего лишь одним движением... *** И вот диалог (скорее монолог) жалкой галлюцинации снова выливается вязким болотом слов из другого уха. Доносятся лишь отрывки, которые можно интерпретировать на язык обывателя как «Идиот, не делай этого! У тебя в голове живу и я, между прочим. Не можешь подумать о себе – подумай о других». Но Лололошка не слышал, или не хотел слышать. Волочить бремя, названное сознанием, в этом мире ради галлюцинации? Это было ещё более сюрным, чем нынешняя ситуация. Видимо, плод воображения понял, что его не слушают и осторожно начал сокращать расстояние с дрожащим, покрытым потом на лбе телом. Дыхание было сбитым, а воздух спёртым, что делало этот процесс невыносимо ужасным. Туман лишь сильнее охватил разум, оставляя чистым лишь нож. Мозг ставил его в центре внимания как единственный выход отсюда. До дрожащей ладони на рукоятке дотронулись быстро, но реакция Лололошки оказалась быстрее. Лезвие резко вошло через белую ткань одежды, пятная её багровым расцветающим пятном. Он сделал это. Сердце всё ещё билось в ушах. Колотилось настолько сильно, что ломала рёбра. Проблема в том, что оно до сих пор было живым. Глаза осмелились посмотреть в точную копию таких же чёрных, как смоль очей. Даже через очки было видно как в них застыли эмоции, которые было трудно описать после потери эмпатии. Зрачки сжались до крохотной точки, рот приоткрылся, брови подняты. Черты лица перед ним начали расплываться, но в глазах точно читался страх. Страх смерти. Страх пустоты, которая за этим последует. Лололошка понял, что не попал. Лезвие шустро вышло из груди и точно так же врезалось в центр. На этот раз бинго. Он выиграл хотя бы один раз в этой жестокой схватке с реальностью. Орган, качающий кровь, пронзило лезвие кухонного ножа. Странно, но боли почти не было. Адреналин заставлял полуживое сердце стучать в предсметных конвульсиях. Тук-тук. Тук. Тук-тук. Между биением происходил слишком большой интервал. Он добился своего. Холодные кончики пальцев обмякли вокруг рукоятки. Сил теперь не хватало. Взгляд устремился на потолок из-за головы, которая качнулась назад. Неужели это конец? Конец его бессмысленному и жестокому существованию? В глазах потемнело. Веки налились чем-то тяжёлым, что захотелось закрыть их. На этот раз навсегда.