love in a bloody air

Лучи закатного солнца буквально ударили в глаза, колющей болью отзываясь в глазных яблоках. Небеса будто залили алой краской, через пелену которой еле заметно прорывалось столь привычное для страны Солнца золото. Где-то внизу гремела привычная столичная канитель: шум вечно плывущей по общему течению толпы, машин, рассекающих дороги и сигналящих друг другу, игнорирующие все существующие правила дорожного движения, и столь привычных для Супаки зазываний полицейских машин, за которыми так же плетутся и машины скорой помощи. В конце концов, они сейчас находились на крыше высотного здания криминальной столицы мира. Торговля людьми, наркоимперия, легальная и нелегальная проституция, незаконное изготовление и распространение разного вида оружия, крупнейший чёрный рынок, эксперименты над людьми, лучшие наёмники и очаг мафии Санрайзу — всё было здесь. Супаку благодаря своей нескромной репутации получил негласный статус змеиного гнезда. И, естественно, он не мог не оказаться в эпицентре всего этого смердящего до рвоты дерьма. — Пиздец.. — чуть ли не сплёвывает Митчелл, вытирая забрызганное липкой и всё ещё горячей кровью лицо, которая, казалось, успела залиться во все возможные отверстия у него на лице. В носу неизменно стоял запах железа и мертвечины, а на языке гулял металлический солоноватый привкус. Ну и гадость. Он привык возиться в подобного рода жидкостях, но сейчас их было слишком много. Не только поднебесье развернулось на линии горизонта багряным цветом. Вся до этого бетонная крыша была буквально залита кровью. И причиной обильного течения красных рек под его ногами были два наёмника, которые преследовали их в течение последних нескольких часов, пока, наконец, не настигли их у входа в здание. Теперь же их трупы были по частям разбросаны по разным частям крыши. У одного из них было расквашенное до однородной мясной массы с разломами в лобной доле черепа «лицо», если его ещё можно было назвать таковым. У другого, лежащего прямо на краю крыши, были оторваны руки и ноги, безжизненные закатившиеся глаза были залиты кровью, кожа была мертвенно белой, несмотря на то, что с момента его смерти даже десяти минут не прошло. На шее красноречиво растекались фиолетовые полосы, обрамлённые расходящейся от давления чего-то тонкого и острого покрытой кровью кожей. Эти следы были похожи на нити, возможно, даже на проволоку, хотя ничего похожего на такое орудие убийства рядом не было. И, как печально, ни одного из них при всём желании в их нынешнем состоянии было невозможно опознать. А раз они теперь стали просто кусками сырого мяса, то было бы неплохо скормить их останки свиньям. Хоть какая-то польза. В рацион Джеймса узкоглазая падаль навряд ли входила, хотя за свинью он вполне мог сойти, по мнению Сэма. А ведь юный дон не подумал посчитать, скольких ему пришлось убить по пути сюда и сколько трупов его подчинённым теперь нужно утилизировать. К его несчастью, желающих посягнуть на юного и неопытного мальца, унаследовавшего от отца огромный лакомый кусок, было немало, так что с того самого момента, как нога парня ступила на землю лисьей обители, открылась в прямом смысле этого слова охота. Поимка и смерть Митчелла на местном чёрном рынке в данную минуту оценивалась примерно в сотнях миллионов цинней. Удивительно, как никому из его подчинённых, коллег или партнёров не пришло в голову навести дуло пистолета на его голову или вонзить нож в спину, буквально и метафорически. Но, возможно, лишь возможно, в змеином гнезде всё-таки завелась одна крыса. Причём очень полюбившаяся гнезду крыса. Но это лишь вопрос времени, когда одна из змей разинет пасть и сожрёт свою добычу с потрохами. Кстати о змеях. Кое-кто всё-таки смог предусмотреть факт начала охоты на недавно вступившего в свою должность дона, и приставил к своему дорогому протеже охрану. В то же время сам дон называл такую защиту «нянькой». — Ну чего, Сэмми. Так говоришь, будто никогда трупов не видел. — с лёгким озорством присвистывает вампир, чувствуя, как запах крови полностью заполонил все дыхательные каналы. Причём непонятно, где кровь тех несчастных, что уже отошли на свет иной, а где их собственная. Причём Джеймс уже так наелся, что от такого количества алой жидкости уже начинало подташнивать. Он явно переел. Никого не стесняясь, мужчина громко и торжественно отрыгивает, затем довольно выдыхая. Стоящий чуть поодаль Сэмюэль лишь с омерзением морщится и закатывает глаза. И вот в этого полудурка он умудрился втрескаться. Идиот. — Фу, блять, постеснялся бы. — высовывает проколотый язык, будто незаметно красуясь, и, держась за свой отбитый бок, медленно шагает к краю крыши, неуклюже плюхаясь в лужу медленно густевшей и высыхающей жидкости. Всё равно Митчелл и так по самые уши в крови, там нечего было пачкать. — Закурить бы… — довольно обыденно фыркает и ворчит себе под нос, полностью игнорируя месиво позади себя. Будто он просто удовольствия ради поднялся на крышу полюбоваться закатным солнцем и оживающим ночью Супаку. Для удовольствия, что правда, не хватало только сигареты, жаль, что все он запасы он уже давно выкурил. Для многих до сих пор было вопросом то, как его лёгкие ещё функционировали. — А чего стесняться? Ты и не такое видел и слышал, милый. — вампир всё ещё дразнится и со всем ехидством измывается над партнёром, с ухмылкой ожидая той самой яркой реакции, которую он получает каждый раз, когда представляется случай смутить юношу. Однако сейчас… тишина. Никаких криков и потоков мата, красных от приливших крови ушей или летящих в него предметов, даже если сейчас это могли быть чьи-то конечности. Мужчина где-то с минуту молчит, прежде чем медленно, хлюпая ботинками по ещё не застывшей бордовыми пятнами крови, подойти к принявшему позу креветки Сэму и опуститься рядом, свешивая одну ногу и прижимая к себе вторую. Солнце скрылось за линией горизонта лишь наполовину, тьма где-то над их головами начала сгущаться. Падающие розовые лучи красиво отсвечивали на стёклах панорамных окон высотных зданий, превращая всю архитектуру зданий в один большой цветной витраж. Кажется, даже шум внизу стих, будто сама столица приготовилась к переходу между днём и ночью. Ни одного облака, лишь небесный простор и затихающее светило, разбрызгавшее своими лучами всё вокруг яркими, пестрящими цветами. Конечно, Супаку — это такое же змеиное гнездо, но было бы глупо отрицать всю его красоту и привлекательность. Зло всегда притягательно, да? Никому не нужна уродливая правда об ужасах, творящихся в этом городе, когда существует красивая правда и сказка о столице будущего. — И чего замолчал? У тебя же обычно рот не закрывается. — таким уставшим, пожалуй, Митчелл ещё никогда не звучал. Сейчас, когда розовый свет окропил его лицо, намного заметнее под его глазами выделялись тёмные мешки, его вечно взъерошенные волосы, теперь действительно похожи на гнездо из-за слипшейся меж прядями крови, обкусанные из-за нервов потрескавшиеся губы. Он просто выдохся, и сейчас наслаждался теми единственными минутами покоя, впервые за всё их нахождение здесь. Никаких эмоциональных или другого рода потрясений, просто безмолвная колыбель заката и дорогой человек рядом. Ну, как человек. Вампир, чьё дыхание в свою сторону раньше выводило парня до чрезмерной озлобленности и желание кого-нибудь убить. — Ну ничего себе. Так соскучился по моему голосу? Я всего лишь минуту — наёмник уже хотел что-то добавить, как короткое и уже ставшее родным «заткнись» его прервало. Ладно, ему показалось, перед ним всё тот же малыш Сэмми, правда, в предобморочном от усталости состоянии. — Так мне открыть рот или закрыть? Ты определись как-нибудь. — Да тебе что не скажи, ты назло наоборот сделаешь. Я тебя, упыря, уже наизусть за это время успел выучить. — снова щурится и недовольно морщится от бьющих прямо в глаза лучей солнца. Всё-таки, ночь и присущая ей темнота ему были куда больше по душе. — Да неужели? Какой проницательный, ути пути. — шутливо дует губы и беззастенчиво кривляет юного дона писклявым голосом, за что моментально, в качестве кармы, получает удар кулаком поддых, правда, слабый, то ли из-за усталости Сэма, то ли из-за шуточного контекста их разговора. А Джеймс на это лишь выразительно вскидывает бровь с выражением лица, безмолвно говорящим: «И это всё?». На что парень только цокает языком и поворачивает голову к лицу напротив. Ни намёка на раздражение, хоть тот и жмурится. — А ты будто бы дохуя проницательный. — Ну, явно получше некоторых. — Придурок ты. — вздыхает, устало качнув головой и проигнорировав упавшие на глаза пряди тёмных волос. Зелёные глаза ещё какое-то время изучают лицо напротив, иногда задерживаясь в чужом взгляде дольше положенного, пока не соскальзывает на губы. Затем, будто бы что-то для себя решив, Митчелл раздражённо дёргает уголком губ и подаётся вперёд, жадно впиваясь губами в чужие. Его пульс участился так, что перехватило дыхание, в висках быстро застучало. Одна из рук, непослушно елозя по мокрому бетону, всё-таки находит воротник куртки и, сжимаясь в кулак, тянет вперёд, на себя, сокращая расстояние между их телами ещё сильнее. Настолько сильно парень сминал губы вампира под своими, с таким желанием он оттягивал их своими зубами, оставляя синяки, с таким рвением тянулся всё за новым и новым прикосновением, что начинало казаться, будто он страдал обезвоживанием неделями, и наконец дорвался до стакана чистой, холодной воды. И несмотря на то, что Сэм задыхался от собственного напора, он не хотел отрываться от мужчины ни на минуту. Джеймс же отреагировал почти моментально, хотя от внезапной инициативы и такого напора на долю секунды впал в ступор. Кто он такой, чтобы отказываться от предложенной сладости? Тем более столь им желанной и ценной в своём редком проявлении. Даже сквозь поцелуй можно было ощутить улыбку, коснувшейся его бледных губ. Одна из его рук тут же легла на затылок парня, крепко сжимая пряди коротких волос и вырывая из горла Митчелла хриплый стон, завибрировавший на собственных губах. Пальцы второй ладони уже заскользили по мужскому бедру, когда во рту стало слишком мокро. На язык буквально хлынула горячая жидкость с отвратительным, как сейчас Джеймс подумал, металлическим вкусом. Почему-то именно сейчас его еда вызывало в нём такое отторжение. В искреннем непонимании, мужчина отстраняется и, нахмурившись, стал рассматривать лицо напротив. Чересчур бледное, осунувшееся лицо. Розовые лучи солнца до этого скрывали то, насколько побелела кожа парня за те недолгие десять минут. Тот, задыхаясь, начал отхаркивать собственную кровь, сильнее вжимая ладонь в тот самый бок. Его рука всё это время не покидала больное место, потому что пыталась скрыть место ранения отравленным лезвием одного из наёмников-близнецов. Вся ладонь была в крови, вся одежда была в крови. Как долго он так сжимал собственный бок, пытаясь предотвратить неизбежное? В воздухе была настолько сильная концетрация запаха крови, что вампир и не заметил, что что-то не так. — Сэм, ты… — кажется, его руки начало бить мелкой дрожью. Он судорожно переводил взгляд то с заливающего всё вокруг алой жидкостью ранения, то на мутневшие с каждой секундой зелёные глаза. Митчелл через силу поднимает собственные руки и обхватывает ими лицо наёмника, причём с такой нежностью, какой он ещё никого не одаривал. На лице расцветает совсем не свойственная юноше улыбка, начав лихорадочно шептать, понимая, что так он сумеет сказать куда больше с тем небольшим остатком сил, что у него был. — Я люблю тебя так, так, так, так, так сильно… — можно было физически ощутить то, с какой болью он это говорил. Непонятно, то ли из-за растекающейся по венам обжигающей боли, то ли это свет так падал, но его глаза слезились. Как же давно Сэм не плакал… Может быть, он был в бреду из-за потери крови, когда это говорил. А может быть, он решил сказать это, чтобы, умирая, ни о чём не жалеть. — Хорошо, что я в итоге подставился… Я не думаю, что смог бы жить без тебя. — он игнорирует слова Джеймса о том, что яд распространяется и нужно что-то делать. Игнорирует ту панику, которая то и дело фальшивыми нотами проскакивает в его голосе. И даже попытки остановить собственную «предсмертную речь» игнорирует. — Знаешь, ты ведь первый человек, которого я смог полюбить. Я думал, что я какой-то неправильный. Или сломанный. А мне просто такого же придурка, как я, не хватало… смешно. — он снова задыхается в кашле, чувствуя, как лёгкие наполняются собственной кровью. Даже дышать до невозможного больно. — … Прошу. — сказал ещё тише, чувствуя, как последние силы покидают тело. Юноша слегка обмякает, подаётся вперёд и кладёт подбородок на моментально подставленное плечо, снова что-то прохрипев. — Не говори Онисиму, как я умер, а то он меня с того света достанет. И семье моей ничего не говори… Кэрил точно будет много плакать, если узнает. — он сбивчиво вздыхает и поджимает губы, умолчав про брата с отцом. Даже перед смертью его сжирала обида. Его утешало лишь то, что тот, кого он любит, сейчас рядом с ним. Так спокойнее. Веки медленно слепились, дыхания осталось совсем мало. Солнце полностью ушло за горизонт, уступая место тьме. Первая минута. Тишина, причём приятная. А затем яркий свет. Вот он, ещё девятилетний мальчик, бегает по дому вместе с Фоглетом и Кэрушей наперегонки, Виэль пытается их нагнать и проследить за тем, чтобы их троица не разнесла дом, пока родители с тётей Инессой и дядей Кроули на кухне пьют чай и болтают. Тогда в их дома часто можно было услышать искренний, звонкий смех. Вторая минута. Перед глазами всплывает хмурый Онисим, отчитывающий тогдашнего подростка за то, что тот в очередной раз влез в драку. Но после очередной шутки, мужчина начинает смеяться, но затягивает один из бинтов чуть крепче положенного, довольно улыбаясь на недовольное шипение. Третья минута. Это был их первый концерт как группа. В руках красовалась новая гитара, которую он полностью кастомизировал под себя, ночами после работы засиживаясь в гараже и пытаясь не помереть от едкости используемой краски. Его друзья, которые за время их репетиции успели два раза поругаться и три раза помириться. И громкие аплодисменты с криками после того, как они закончили выступать. Четвёртая минута. Первый концерт сестры. Несмотря на всю свою занятость и свалившиеся на голову в связи с новым статусом проблемы, он нашёл время для того, чтобы прийти, даже купил лайтстики вместе с букетом её любимых цветов. Нужно было видеть то, как засияли её глаза, когда она его увидела. Ничего не могло его так осчастливить, как её улыбка и горящие глаза. Пятая минута. Это был их общий с тётей Несс подарок на день рождения Кроули. Сэм очень старался, несмотря на то, что никогда раньше таким не занимался и постоянно где-то, да портачил. Несс же постоянно его подбадривала, трепала по волосам и учила с самого начала, пока у того не получалось. Было забавным то, как они позже прятали тот самый подарок от самого мужчины. Шестая минута. Самое пекло. Жара где-то градусов 30, а Кроули, как бы это странно не звучало, учил своего племянника ухаживать за огородом, заманив того под предлогом того, что тот ему поможет. Несмотря на то, что парень полностью сгорел, даже кончики ушей и пробор пострадали, но он ничуть не пожалел о том, что согласился помочь. По крайней мере, вид садовода-огородника-дяди его очень забавлял. А сам дядя наслаждался видом перепачканного в грязи Сэма, которой раза два точно умудрился получить по голове тяпкой. Долго же они тогда друг над другом смеялись. Седьмая минута. Джеймс. Встреча с ним, раздражающие шутки и «гейские» подкаты, его чрезмерная приставучесть. Та самая ночь, когда парень в пьяном бреду впервые поцеловал его. Когда его впервые касались чужие руки. Затем утро после той самой ночи, когда юноша умирал от похмелья и стыда одновременно. А потом… Резкая боль в районе шеи. Острая, будто его сейчас насквозь пронзили раскалёнными прутьями. Только тогда он услышал крики, и мужской, и женский, столь далёкие и в то же время знакомые. После чего — темнота.