Назад в прошлое

***

— Вэй Усянь! — взревел Цзян Чэн ему в спину, но Старейшине было плевать. Он бежал так, словно от этого зависела его жизнь. А может, и зависела. Сердце колотилось где-то в горле. Прохладный утренний воздух ГуСу обжигал лёгкие, но Вэй Усянь не чувствовал ничего, кроме одного-единственного желания — увидеть. Убедиться. Коснуться. Он влетел в учебный зал, едва не сбив с ног какого-то перепуганного ученика, и замер на пороге. Там, у дальней стены, в лучах утреннего солнца, сидел Лань Ванцзи. Юный. Серьёзный. Невероятно красивый. С идеально прямой спиной и белоснежной лентой на лбу. Такой, каким Вэй Ин увидел его впервые много лет назад. Только теперь Старейшина смотрел на него совсем иначе — не как на заносчивого заклинателя из ГуСу, а как на человека, который вытащил его из тьмы. Который любил его. Которого он любил. Глаза Лань Чжаня, холодные и равнодушные ко всему вокруг, поднялись на вошедшего. В них не было и тени тепла — только лёд и лёгкое недовольство тем, что кто-то посмел так шумно ворваться. Вэй Усянь улыбнулся. Широко, по-настоящему, чувствуя, как к горлу подступает предательский комок. — Лань Чжань! — позвал он, и его голос прозвучал слишком громко в тишине зала. — Как я рад тебя видеть! Никто не понял, почему этот наглый ученик из Юньмэна так сияет. Но Лань Ванцзи… на долю секунды его брови дрогнули. Он не узнавал этого человека. Но что-то в его голосе — надрыв, боль, нежность — заставило сердце второго нефрита пропустить удар. А Вэй Усянь уже строил планы. Потому что теперь у него был шанс. Шанс всё исправить. Начиная с этой самой минуты. — Ты чего уставился? — раздался за спиной запыхавшийся голос Цзян Чэна. — Совсем из ума выжил? — Возможно, — тихо ответил Вэй Ин, не сводя глаз с Лань Чжаня. — Но это самое лучшее безумие в моей жизни. — Садись, — прошипел Цзян Чэн, дёргая Вэй Усяня за рукав. — Ты привлекаешь внимание. — Я всегда привлекаю внимание, — рассеянно ответил Старейшина, но всё же позволил увести себя на свободное место. Он сел так, чтобы видеть Лань Чжаня. Не прямо — это было бы слишком вызывающе даже для него, — а чуть сбоку, чтобы краем глаза наблюдать за каждым движением белоснежного нефрита. Каким же юным он был. Каким неприступным. Каждый жест, каждый взгляд — холодная, безупречная статуя. И только Вэй Усянь знал, что скрывается под этой маской. Только он помнил горячий шёпот в темноте, дрожащие пальцы на своей спине, тихое «Вэй Ин» — такое отчаянное, такое живое. — Эй,Вэй-Сюн ? — толкнул его в бок Не Хуайсан, присаживаясь рядом. — Ты чего такой странный сегодня? Обычно ты трещишь без умолку, а тут молчишь как рыба. Вэй Усянь повернул голову и посмотрел на будущего главу ордена Цинхэ. Такого же беззаботного, такого же юного, ещё не знающего, что его ждёт впереди. Что его брат погибнет. Что он сам превратится в того, кого боятся. — Просто задумался, — мягко улыбнулся Вэй Ин. — Хуайсан, а ты бы хотел изменить что-то в прошлом? — Что? — Не Хуайсан моргнул, не понимая, к чему такой странный вопрос. — Ну… наверное, чтобы уроки отменили? А что? Вэй Усянь рассмеялся — коротко, почти грустно. — Ничего. Мечтатель я. В зал вошёл учитель. Тот самый, что в прошлый раз — или, точнее, в будущий — наказал его за неподобающее поведение и переписывание правил. Вэй Ин помнил каждую строчку из «Правил ордена ГуСу Лань». За столько лет он выучил их наизусть против воли. Но теперь… теперь он чувствовал странную благодарность. Потому что эти правила воспитали Лань Чжаня. Сделали его тем, кого полюбил Вэй Усянь. Занятие началось. Монотонный голос учителя лился, как вода, но Старейшина не слушал. Он смотрел на затылок Лань Ванцзы. На его прямую спину. На идеальный пробор в волосах. «Я знаю, что ты обернёшься, — думал Вэй Ин. — Я знаю, что ты посмотришь на меня с этим своим недовольством. И знаю, что потом… потом ты полюбишь меня. И я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. В этот раз — точно». Словно услышав его мысли, Лань Чжань чуть повернул голову. Их взгляды встретились. На одно короткое мгновение Вэй Ин показалось, что он видит в этих золотистых глазах что-то большее, чем просто раздражение. Узнавание? Нет, не может быть. Но лёгкий румянец, тронувший бледные щёки второго нефрита, сказал Старейшине больше, чем любые слова. Он улыбнулся — мягко, тепло, так, как улыбался только Лань Чжаню, оставшись с ним наедине. И Лань Чжань резко отвернулся, слишком быстро, слишком неестественно, даже уши его порозовели. Вэй Усянь чуть не рассмеялся вслух. — Опять ты за своё? — прошипел Цзян Чэн. — Мы на первом занятии, а ты уже хочешь, чтобы тебя выгнали? — Ах, Цзян Чэн, — мечтательно протянул Вэй Ин, откидываясь на циновку. — Ты не представляешь, как хорошо, что я снова здесь. — Ты ненормальный. — Возможно, — согласился Старейшина, снова бросая взгляд на спину Лань Чжаня. — Но теперь у меня есть шанс сделать всё правильно. Цзян Чэн только закатил глаза, не понимая ни слова. А когда занятие закончилось, Вэй Усянь поднялся с места и направился прямо к выходу из зала — но не к двери, а к Лань Ванцзы. Тот уже собирался уходить, держа в руках свитки. — Лань Чжань! — окликнул его Вэй Ин. Второй нефрит замер. Повернулся. Холодный взгляд. — Нарушаешь тишину. — А я всегда её нарушаю, — улыбнулся Вэй Усянь, подходя ближе. — Но у меня к тебе дело. Важное. — Говори. Старейшина глубоко вдохнул. В голове пронеслась тысяча фраз: «Я твой муж из будущего», «Я люблю тебя», «Пожалуйста, не умирай». Он отбросил их все. — Ты не против, если я буду сидеть рядом с тобой на следующем занятии? — спросил он с самой невинной улыбкой, на которую был способен. Лань Чжань молчал. Долго. Так долго, что Вэй Ин уже приготовился услышать отказ. — Как хочешь, — наконец сказал Лань Ванцзи и, развернувшись, вышел из зала. Вэй Усянь остался стоять на месте, ощущая, как сердце замирает в груди. Потому что он заметил. Лань Чжань не сказал «нет». И это было началом. Второй нефрит ордена ГуСу Лань никогда не нарушал правил. Никогда. *** Он вставал с зарей, медитировал ровно положенное время, ел только положенную пищу и никогда не повышал голоса на старших. Его жизнь была безупречной, как чернильная линия, выведенная твёрдой рукой. И сейчас он сидел на своём привычном месте в учебном зале, слушая монотонный голос учителя. Ровно. Спокойно. Правильно. Только внутри всё кипело. Потому что Лань Чжань помнил. Он помнил, как Вэй Усянь улыбался ему сквозь слёзы. Как его тело обмякло в руках после битвы на Кровавом берегу. Как холодный меч пронзил чужую грудь, и мир рассыпался на осколки. А потом была тьма. И свет. И снова этот зал. Лань Чжань проснулся утром в своей старой комнате, в теле шестнадцатилетнего юноши, и первые несколько ударов сердца просто смотрел в потолок, не в силах пошевелиться. «Это сон, — подумал он тогда. — Ещё одно испытание. Ещё одна насмешка небес». Но сон не заканчивался. Боль в груди не утихала. А когда он вышел из комнаты и увидел старшего брата — живого, молодого, ещё не сломленного горем, — у него подкосились ноги. — Ванцзи? — мягко спросил Лань Сичэнь, склоняя голову. — Ты плохо спал? — Нет, — ответил Лань Чжань, и это было ложью. Первой ложью в его новой старой жизни. Он не спал совсем. Он думал. О Вэй Ине. О том, что, если это правда, если он действительно вернулся в прошлое — значит, Вэй Усянь тоже где-то здесь. Такой же молодой. Такой же живой. Такой же, каким был до того, как мир растоптал его. Лань Чжань решил, что найдёт его. Сразу же. Схватит за руку и не отпустит. Заберёт в ГуСу, спрячет от всех, от Цзян Чэна, от войны, от самого себя. Но когда он вошёл в учебный зал и увидел Вэй Усяня — небрежно развалившегося на циновке, слишком громко смеющегося с Не Хуайсаном, с этими его дерзкими глазами и вечной улыбкой, — Лань Чжань замер. Потому что Вэй Ин был другим. Не таким, каким он запомнил его в первый день их знакомства. В прошлый раз — в тот самый первый раз — Вэй Усянь сразу полез к нему. Дразнил. Провоцировал. Смотрел с вызовом. Сейчас же Старейшина… смотрел так, словно видел призрака. Словно тоже помнил. Лань Чжань сел на своё место. Руки слегка дрожали. Он спрятал их в широкие рукава, надеясь, что никто не заметит. Но он заметил всё. Как Вэй Ин не слушал учителя. Как смотрел в его спину — не с насмешкой, а с какой-то щемящей нежностью. Как ответил Не Хуайсану на какой-то вопрос, и голос его дрогнул. А потом Вэй Усянь подошёл к нему после занятия. — Лань Чжань! — позвал он. И в этом голосе было столько боли, столько надежды, столько всего, что Лань Чжань едва не сломался. Он повернулся. Сделал лицо холодным. Равнодушным. Как учили. Как надо. — Нарушаешь тишину. Но внутри кричало: «Вэй Ин! Вэй Ин, это ты? Скажи, что это ты!» — А я всегда её нарушаю, — ответил Вэй Усянь, улыбнувшись. И Лань Чжань узнал эту улыбку. Не ту, наигранно-наглую, которую Вэй Ин показывал всем. А ту — настоящую, тёплую, которую он дарил только ему. Только Лань Чжаню. По ночам. В их комнате. Когда мир спал. — У меня к тебе дело, — продолжил Вэй Усянь, подходя ближе. — Важное. Лань Чжань молчал, боясь, что если откроет рот, то скажет слишком много. Что спросит: «Ты помнишь, как я держал тебя за руку, когда ты умирал?» Вэй Ин замялся. Помедлил. А потом спросил с той самой невинной улыбкой, которая никогда не была невинной: — Ты не против, если я буду сидеть рядом с тобой на следующем занятии? Сердце Лань Чжаня пропустило удар. «Ты не против, если я буду рядом с тобой» — эти же слова Вэй Усянь сказал ему в их первую ночь в Цзиньлиньтае. Когда всё пошло не так. Когда они оба были слишком пьяны и слишком честны. Лань Чжань хотел крикнуть: «ДА! ДА, САДИСЬ РЯДОМ! НИКОГДА НЕ УХОДИ!» Вместо этого он сжал пальцы в кулаки и произнёс, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Как хочешь. И ушёл. Он почти бежал по коридору, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное, невыносимое, почти болезненное. Завернул за угол, прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза. Вэй Усянь здесь. Вэй Усянь жив. И он тоже всё помнит. — Второй господин Лань? — раздался рядом испуганный голос какого-то ученика. — Вам плохо? Вы… вы плачете? Лань Чжань поднял руку к лицу. Щека была мокрой. — Ветер, — глухо сказал он и быстро пошёл прочь. Но в груди уже созрело решение. Он больше не допустит ошибок. Не позволит Вэй Ину уйти в тень. Не даст ему умереть. Даже если для этого придётся сломать все правила ордена ГуСу Лань. Даже если для этого придётся сломать себя. Лань Чжань шёл по знакомым коридорам и думал только об одном: как сказать Вэй Иню, что он помнит. Как сказать ему, что он никогда не переставал его любить. И что в этот раз он не отпустит. Никогда. На следующее занятие Вэй Усянь явился непривычно тихим. Он не носился по коридорам, не дразнил Цзян Чэна, не пытался заговорить с каждым встречным. Просто вошёл в зал, огляделся и… направился прямо к месту рядом с Лань Чжанем. Тот уже сидел на своём месте. Спина прямая, взгляд устремлён вперёд. Ни один мускул не дрогнул, когда Вэй Ин опустился на циновку в опасной близости — ближе, чем позволяли правила. — Привет, Лань Чжань, — шепнул Старейшина, и в его голосе снова прозвучала та странная теплота, от которой у второго нефрита сжималось сердце. — Тишина, — ответил Лань Ванцзы, даже не поворачивая головы. Но под столом его пальцы дрожали. Вэй Усянь не стал спорить. Он просто взял кисть, развернул свиток и принялся… писать. Не конспект лекции, нет. Он рисовал. Маленького кролика на полях. Потом ещё одного. Потом целую стайку. Лань Чжань краем глаза наблюдал за этими быстрыми, уверенными движениями. Он знал эту привычку. Знал, что Вэй Ин всегда рисовал кроликов, когда скучал. Или когда волновался. Или когда хотел привлечь его внимание. В прошлый раз — в тот самый первый раз — эти рисунки его только раздражали. Сейчас же от них хотелось плакать. «Ты помнишь, — лихорадочно думал Лань Чжань. — Ты помнишь кроликов. Ты помнишь нашу гору. Ты помнишь, как я учил тебя играть на гуцине, а ты постоянно сбивался и смеялся. Помнишь… меня». Он резко поднял руку: — Учитель, я плохо себя чувствую. Могу ли я уйти? — Конечно, второй господин Лань, — обеспокоенно ответил наставник. — Возможно, вам стоит посетить лекаря. Но Лань Чжань уже поднимался. И тут Вэй Усянь тоже встал. — Я провожу, — сказал он, и это прозвучало не как предложение, а как утверждение. — Не нужно, — отрезал Лань Ванцзи. — А я всё равно пойду, — улыбнулся Вэй Ин, и в этой улыбке было столько знакомого упрямства, что Лань Чжань на мгновение забыл, как дышать. Они вышли из зала под возмущённое шипение Цзян Чэна и любопытные взгляды остальных учеников. Лань Чжань быстро шёл по коридору, сворачивая в самые пустынные переходы. Вэй Усянь не отставал. Он вообще дышал ему в спину — слишком близко, слишком настойчиво. — Лань Чжань, — позвал Вэй Ин, когда они оказались в безлюдном внутреннем дворике, заросшем старыми соснами. — Лань Чжань, остановись. Второй нефрит замер. Но не обернулся. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — голос Старейшины дрогнул. Молчание. — Потому что я хочу, — продолжил Вэй Усянь, делая шаг вперёд. — Я очень много чего хочу тебе сказать. Но я боюсь. Боюсь, что ты не поймёшь. Боюсь, что ты подумаешь, будто я сошёл с ума. Боюсь, что… — он замолчал, судорожно вздохнул. — Что я снова всё испорчу. Лань Чжань стоял не двигаясь. В груди разрывалось что-то огромное, давно сдерживаемое. «Скажи ему, — приказал он себе. — Скажи сейчас. Или никогда». Он медленно повернулся. Вэй Усянь стоял в двух шагах. В нелепых, слишком больших для него белых одеждах — Лань Чжань только сейчас заметил, что это его одежда. Его. И от этого открытия заломило в висках. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзы, и это имя прозвучало так, словно он выдохнул его после тысячелетней задержки дыхания. Старейшина замер. Глаза расширились. — Ты… — прошептал он. — Лань Чжань… ты тоже? Больше они не говорили. Лань Чжань сделал шаг — один, второй — и схватил Вэй Ина за ворот этих дурацких одежд, притянул к себе, врезался в его губы так отчаянно, словно от этого зависела жизнь. Потому что, наверное, так и было. Вэй Усянь издал сдавленный звук — не то всхлип, не то смешок — и ответил. Его пальцы вцепились в плечи Лань Чжаня, комкая белую ткань. Он пах лотосами. И солнцем. И тем самым, родным, от которого у второго нефрита темнело в глазах. — Я думал, я один, — выдохнул Вэй Ин прямо в губы, когда они на секунду оторвались друг от друга. — Думал, что схожу с ума. Что это какой-то жестокий сон. — Не сон, — Лань Чжань провёл дрожащими пальцами по его щеке. — Я здесь. И ты здесь. — Но как? — голос Старейшины сорвался. — Почему? Зачем? Лань Ванцзи покачал головой. — Не знаю. И не хочу знать. Я просто… — он замолчал, потому что слова были слишком слабы для того, что он чувствовал. Вэй Усянь понял. Он всегда понимал Лань Чжаня без слов. Даже в этой жизни. Даже в этой эпохе. — Значит, — тихо сказал он, утыкаясь носом в плечо мужа (и снова это слово обожгло горло), — у нас есть второй шанс? — Да, — твёрдо ответил Лань Ванцзы, обнимая его так крепко, что трещали кости. — И я не упущу его. Из-за угла донёсся шум голосов. Кто-то искал их. Наверное, Цзян Чэн или встревоженный учитель. Лань Чжань не отпустил. — Нас увидят, — прошептал Вэй Ин, но не двинулся с места. — Пусть, — ответил второй нефрит, и в его голосе впервые прозвучало что-то почти вызывающее. — Я больше не буду прятаться. Не буду ждать. Не буду молчать. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Вэй Усяню. Красные, заплаканные, но сияющие. — Вэй Ин, — сказал Лань Чжань. Громко. Чётко. На весь этот проклятый мир. — Я люблю тебя. С первого дня. И в последний. И сейчас. И всегда. Старейшина Илин Вэй Усянь, который видел смерть, который воскресал, который убивал и спасал, разрыдался. Беззвучно. Прямо на груди самого холодного заклинателя ордена ГуСу Лань. А Лань Ванцзи просто стоял, гладил его по волосам и повторял снова и снова: — Я здесь. Я с тобой. И больше я тебя не оставлю. Из-за дерева выглянул перепуганный Не Хуайсан, открыл рот, закрыл и бесшумно исчез обратно. Он ничего не видел. Ни-че-го. А в небе над ГуСу светило весеннее солнце. Такое же яркое, как в день, когда всё началось. И такое же тёплое, как в день, когда всё должно было закончиться, но не закончилось. Потому что иногда небеса дают второй шанс. Даже тем, кто в него уже не верил.