Успел

      Много боли, много крови, много павших. Очень мало сил.       Руки, как деревянные: не поднять, не отпустить, ни даже бросить копьё, онемевшие пальцы словно бы к нему прилипли. Тыльные стороны ладоней одного цвета с древком, всё одинаково измазано орочьей и собственной запёкшейся кровью.       Кто-то позвал. Халет подняла голову. Её окружили воины, изнеможённые, замершие на пороге громадного облегчения так, словно бы это пропасть.       Глубокий вдох. Торжествующая улыбка и победный смех.       Сил и воли всё же хватило ещё раз вскинуть копьё легко читаемым жестом тяжёлого триумфа.       — Да здравствует жизнь!       — Жизнь!       Что-то очень похожее Халет выкрикнула, когда орков с тыла ударили эльфы. И люди упёрлись пятками в вытоптанную траву на слиянии рек, намертво вцепились в оружие и стиснули зубы. За их спинами в слиянии рек молились создателю и речным духам те, кто был особенно беззащитен перед сгустившейся орочьей злобой. Много детей. И те, кто вместо воинского ремесла выбрал взращивать и беречь общее будущее мягкой ладонью, а не острой сталью. Их стоило сберечь, и Халет почувствовала это, когда на её странный, но искренний боевой клич отозвались все, кто ещё мог стоять и знал, каким концом колоть и сечь врагов. Орки и на десять шагов вглубь не пробились. Тем, кто не лёг сразу, пришлось свернуть в реки, и могучее их течение быстро уносило мерзопакостные следы.       Клич прокатился ещё несколько раз, прежде чем, наконец, затих. Отозвались и те, кто скрывался за частоколом и неминуемо погиб бы, если бы не отчаянная людская доблесть и неожиданная эльфийская помощь.       Однажды так уже было. Но в этот раз Халет не смела и надеяться, потому что знала, что соседи вот уже пару лет заняты делом куда северней их краёв.       — Мы сделали всё, что могли, и этого хватило! А сейчас отдыхайте! Тяжёлую ношу скорби примете завтра, а сегодня её подхватят те, кто не меньше нашего хочет воздать должное падшим и убрать с глаз долой даже отпечатки вражеских лап!       Голос Халет не дрогнул. Но в мыслях она укорила брата, который не дождался этого подходящего мига и бросился за телом отца. Ни о чём, мир его праху, как всегда, горячий дурак, не подумал. Ни о том, сколько там орков. Ни о том, что где-то в тылу его сыну поёт колыбельную Хеннан.       «А она ведь уже знает».       Горестный вой встал поперёк горла. Халет оглянулась на побоище: большое, лежат вповалку… Сердце треснуло оттого, что идти их искать сил у неё не найдётся точно. Их осталось разве что на прозвучавшую уже ободряющую речь и то, чтобы добрести до воды, мимо изрубленного и изломанного ивняка.       Ветки с зелёными листьями и щепки прикрывали чистую, на первый взгляд, воду. Но к берегу прибились трупы тех, кто недостаточно глубоко нашёл свою смерть. Халет вытащила знакомого по лицу человека. По пояс зашла и пихнула дальше от берега орка в его лёгкой броне. А потом, позабыв про брезгливость, смыла с себя хоть часть грязи, почувствовала, как от воды горят раны, которые она не запомнила в мареве битвы.       «Как бы не прилечь рядом…»       Её снова окликнули. И этот раз, и первый Халет скорее уловила чутьём, чем слухом, запоздало, заторможённо, словно звали издалека через толщу мутной воды.       Она обернулась. Там, на берегу, где она оставила своё копьё и чужое тело, продрался через те же поломанные кусты высоченный эльф. Как же он был на себя не похож!       Меч в ножнах, без шлема, бледный, как восковая свеча — не тот славный воин, каким она его увидела впервые. Растрёпанный, грязный, в исцарапанных боем сказочно тонких пластинах металла — не тот лорд, который совал нос в их уклад жизни и почти каждую торговую сделку. Он так спешил, что споткнулся, шлёпнулся коленом в воду, что для эльфа так же странно, как вздрогнуть луне.       Поэтому не привычное «высокий лорд», а обеспокоенное:       — Карантир?       Он поднялся сам, бормоча много раз одно какое-то слово, которое Халет то ли не знала, то ли не могла разобрать. Через три громких всплеска он встал рядом и пошатнулся. Она подшагнула, придержала его, отчего-то неустойчивого, рукой, не побоявшись непосильного, особенно сейчас, веса, окинула взглядом всё, что только открывала броня.       Ничего не нашла.       А Карантир сгрёб её в объятия, по-медвежьи крепкие и цивилизованно-стальные. Теперь сапогами она чувствовала воду, но никак не дно, а руки из почти буквально последних сил положила на жёсткую спину.       Зря он так. Её гудящие ноги вспомнили, что им не обязательно держать всю остальную Халет. И изнеможение хлынуло, как холод в незабитую щель.       — Успел… — у Карантира дрожал шёпот. И, кажется, даже сквозь броню колотилось сердце. — Я успел.       Её сердце, напротив, замерло. Он испугался. Он спешил. Вдруг обрели смысл все их случайные перебранки, начиная с той, которая из-за венка, весёлое «дочь воеводы» и частые просьбы объяснить пару фраз. Терпение к её ломаному синдарину, её собственный смех над тем, как он злится, когда не понимал логику построения ругательств… Он мог спрашивать об этом кого угодно. Но предпочитал её.       Неужели?.. Халет выдохнула, почти всхлипом, и согнула пальцы, ногтями вцепившись в неподатливую оболочку, берёгшую явно большую и полную доброты душу.       — Я опять не справилась. Их было так много… Мы ушли от зла, а оно нас никак не оставит. Куда нам от него скрыться? Куда нам ещё идти? Не вечно же у вас в должниках?       — Никуда.       — Сейчас-то, конечно…       Она подумала, что Карантир её сейчас привычно назовёт, её метким, отцовским словом, которое «вредина». Но прозвучало всего лишь имя.       — Халет?       — Ась?       Он переложил руки так, чтобы позволить ей хоть чуть-чуть отстраниться. Было одновременно и больно, и глубоко всё равно на это.       Халет заглянула ему в глаза, вровень, не задирая голову. Что она плакала — ясно. А он чего? Но даже так, сквозь следы исчерпавшей себя тревоги, на самом их дне горел и манил свет. Не укор за её минутную слабость, не тяжесть от того, что ему опять пришлось заступиться за её племена, а глубокая, терпкая нежность, которую не перебил испуг.       Карантир ничего не сказал. Словами. Но его поцелуй проломил её хрупкое отрицание. Да, невозможно, но вот она чувствует его губы, прижимается своими, неглубоко и почти невинно, достаточно долго, чтобы пару раз выдохнуть, и плотно, чтобы нельзя было ошибиться. Не первый её и его, вероятно, но их — первый. Скомканный, отчаянный, полный трепета и любви, которые на это время вытеснили и усталость, и горе.       А потом он её отпустил. Неожиданно, заглянув перед этим в глаза с заметным испугом. Халет даже ругнуться забыла, когда ей пришлось вспоминать, как стоять, и что они с Карантиром существуют отдельно.       — Я тоже тебя…       — Лорд Морифинвэ! — зазвучал звонкий, явно эльфийский и словно бы насмешливый женский голос. Халет всё ещё не понимала. — Вы же там? Знаю, вы заняты, но вас убедительно просят…       — Да чтоб тебя, белки ехидной…       — «Белку».       И Халет снова позвали с чуть другой стороны и тоже совсем не по имени.       — Давно ты вождь?..       — Не спрашивай…       И им пришлось разойтись.       Они всё обсудили потом, в другой, мирный вечер. Этому не помешали ни скорбь, ни гордость, ни мелкий публичный спор, когда Карантир предложил защиту. Иначе и быть не могло, потому что хоть и звал их долг в две разные стороны, хоть и не случалось таких разговоров ещё между эльфами и людьми, но в воздухе висела и их связывала неоспоримая данность.       Она всё же ждала его, пусть и не как спасителя. И он… успел.