До завтра

Дверь открывается бесшумно. В полумраке всё кажется смазанным — я замираю у самого входа, на тонкой полоске света. Сердце замирает тоже. Раз, два, три… Я всегда считаю книги на полках, чтобы успокоиться; взгляд скользит по корешкам, привычно выхватывая из темноты золочёные буквы. Раньше, когда я не знал, где именно стоят нужные книги, взять себя в руки было почти невозможно. Сейчас я узнаю каждый фолиант с закрытыми глазами — необходимость стала привычкой. Досадной и раздражающей, не без этого… Но мир — тот, что начинается за пределами лабораторий — в разы хуже. … десять, одиннадцать… Здесь я знаю всё. Знаю, во что чаще всего складываются тени свечей и во что они не сложатся никогда. Знаю каждое чернильное пятно на столешнице и каждый загнутый уголок отчётов. Я привык к ним. Они привыкли ко мне. Стабильность. Статика. Покой. Мне не хватает его там — в хаотичном, ярком, крикливом мире-за-дверью. Именно поэтому я никогда не хлопаю этой дверью и не зажигаю новые свечи: нарушить его тихую тьму, ставшую и моей, равносильно самоубийству. Я хочу жить. … двадцать. Двадцати достаточно, чтобы привыкнуть к освещению и выровнять дыхание. Управлять сердцебиением я, к сожалению, пока не научился… Но только пока. Я слабо улыбаюсь и дёргаю воротник, пытаясь его расправить. Потом, опомнившись, методично разглаживаю. И снова дёргаю. Для живого мертвеца я поразительно много нервничаю. — Ты закончил? Его голос, тихий и далёкий — значит, опять сел разбирать свои записи?.. — звучит почти равнодушно. Я цепляюсь за это почти, как утопающий за соломинку. — Да. Прости, я опоздал. — О, не страшно, — голос становится мягче; я слышу едва уловимый скрип пера. — Последнее, чего стоит ждать от человеческого существа — это пунктуальность. Я тихо хмыкаю; дышать становится легче. — Я тоже рад тебя видеть. — И это замечательно. Он не фокусируется на этом тоже. Не вступает в бесполезную пикировку. Он никогда не делает бесполезных вещей — раньше это завораживало меня настолько же, насколько и пугало. Раньше. — Чем закончился вчерашний эксперимент? — спрашиваю я, просто чтобы не оставаться в тишине. — Получилось добиться нужной реакции? В переводе на человеческий это стало бы вопросом из разряда «как прошёл твой день?», но я прекрасно справляюсь без переводчика — по крайней мере, сейчас. Раньше я ерошил волосы, разминал спину, переминался с ноги на ногу… Раньше. До тех пор, пока не понял, что здесь можно забыть и о человеческих привычках, и о самой человечности. Последнее даётся мне труднее первого, но он не возражает. Мои вопросы ведь бывают забавными. Это больше не звучит обидно даже мысленно. У его голоса в моей голове нет интонации и оттенков, но это не мешает ему звучать. Иногда даже громче моего собственного. Он вздыхает — и мысли осыпаются прахом. — Ты правда хочешь знать? — Я бы не… — Нет, мой дорогой. Ты бы да. Я не могу сдержать улыбку. — Видишь меня насквозь? — Надеюсь, это риторический вопрос. — Нет, — я качаю головой и делаю ещё один шаг во тьму. — Но поскольку ты не хочешь на него отвечать, будем считать, что он был именно таким. Раньше его молчание казалось мне давящим. Опасным, как и он сам. Раньше. Теперь я знаю, что мне не кажется. — Ладно, — я маскирую улыбку вздохом; ещё один шаг — и я вижу его спину. — Скажи, в какой сектор отнести останки, и я пойду. — Не пойдёшь. Теперь бесцветный голос звучит почти меланхолично. Я сглатываю; грудь распирает странной лёгкостью — впервые с того самого дня. — Если я спрошу, почему, это будет считаться риторическим вопросом? — Нет. Но ты уже спросил. И ты получишь ответ. Я не жду, что он обернётся — и он не оборачивается: откладывает исписанный свиток и не глядя тянется за новым. — Ты никуда не пойдёшь, пока не захочешь уйти отсюда, — говорит он ровно, обмакивая перо в чернильницу; я стою за его спиной и при желании могу увидеть записи, но вместо этого смотрю на отточенные движения его пальцев. — Пока тебя не утомит атмосфера. Пока тебе не надоем я. Когда же это произойдёт, ты попрощаешься под любым предлогом, который может показаться мне важным, и уйдёшь отдыхать. Его голос звучит мягко, но режет не хуже скальпеля. — Ты вернёшься в свою комнату. Зашторишь окна. Запрёшь двери. Ляжешь на кровать. Закроешь глаза. Начнёшь думать о чём-то приятном, чтобы поскорее заснуть, но собьёшься, как сбиваешься всегда, и вспомнишь меня. Я не вижу его лица, но могу поклясться: он сейчас стерильно улыбается. — Вспомнишь, как однажды ассистировал мне и как долго потом смывал с рук кровь. Вспомнишь первую книгу, которую прочитал здесь — этот трактат о магическом воздействии на лимбическую систему показался тебе скучнее моих примечаний к нему, верно? Он не дожидается ответа. Я и не стал бы отвечать. — Ты много чего помнишь, мой дорогой, и это заслуживает уважения. Он осторожно сворачивает свиток, вытирает перо, снимает перчатки… И всё-таки оборачивается. — Но ты с завидной регулярностью забываешь о главном. Я не человек. Я читаю это в его хищном прищуре ещё отчётливее, чем обычно. — Мне ведь не нужно договаривать, правда? — Это риторический вопрос? — откликаюсь я почти мгновенно — и ловлю себя на том, что судорожно облизываю губы. Он тихо хмыкает. И мягко-мягко говорит: — Когда ты смотришь на меня, ты не видишь меня. Ты оперируешь понятиями, которые тебе доступны: интеллект, безумие, ужас. Этого достаточно, чтобы понять, кто я такой. Но этого никогда не будет достаточно, чтобы понять, что я такое. Молчание. Молчание. Молчание... Тихий вздох — почти неслышный. — Я бы сказал, что мне жаль, если бы мне было жаль. — Но тебе не может быть жаль, — заканчиваю я тихо. Я хотел бы ошибаться. Я так хотел бы… Но он легко пожимает плечами, не отводя от меня цепкого взгляда, и улыбается, как улыбался всегда, когда я отвечал правильно. Раньше?.. Сейчас?.. Какая, к дьяволу, разница? Я прихожу в себя, только когда кожу обжигает холодом; дверная ручка выскальзывает из дрожащих пальцев, и здесь не поможет даже мой маленький ритуал. Единственный ритуал, способный помочь в моём случае — это жертвоприношение. И то — едва ли… Мысли обрываются, одна за другой. И ни одна из них не стоит того, чтобы пытаться облечь её в слова. Ему не нужно моё понимание. Не нужно моё прощание. Не нужно моё прощение. Ему ничего от меня не нужно. Я — человек. Кем бы я ни был раньше и сколько бы раз ни терял себя, я… Я резко дёргаю ручку — так, что она едва не остаётся в пальцах. Я — человек. Человек, который должен уйти. Уйти — и никогда не возвращаться. Я… Тьма сгущается. Перед глазами всё плывёт. Тихий вздох лезвием рассекает тишину. — О, я ведь совсем забыл попрощаться. Что ж, мне… — Не нужно. Я говорю это раньше, чем успеваю подумать. Осмыслить. Взвесить. — Не нужно?.. Тьма пропитана его удивлением — и дело не в моём отказе проявить вежливость. Дело в том, что он действительно видит меня насквозь. Это и правда бывает забавно. — Абсолютно, — я киваю темноте. — Говорить вот так — хуже, чем не говорить вообще. А мы обязательно поговорим. В том числе и о том, что ты такое. Дверная ручка послушно проворачивается в пальцах. — До завтра, Вальдемар. Я чувствую его напряжение кожей — так же остро, как собственное. Режущее. Больное. Знакомое до последней капли, падающей с зазубренного лезвия. Я прихожу сюда именно поэтому. И я приду снова. — До завтра, — повторяю я не то себе, не то ему. — Я постараюсь не опаздывать. Я резко распахиваю дверь — и комнату заливает светом, ярким-ярким… Живым. Я иду по коридору на ощупь, почти ослепший, и напитываюсь этим светом. Кем бы я ни был, мне не за что тебя прощать. Чем бы ни был ты, нам незачем прощаться.