Твоё имя в моих мыслях
4 июня 2026 г., 10:34
Апрель 1977 года ворвался в Хогвартс вопреки всем законам шотландской природы — хмельной, пронзительно-синий и пахнущий согретой солнцем хвоей. Воздух за окнами древнего замка буквально дрожал от тепла, утягивая за собой утомлённых зимой студентов. Лужайки у Чёрного озера пестрели брошенными мантиями, взрывами смеха и ленивыми всполохами искр от шуточных заклинаний. Но для пятых и седьмых курсов этот райский апрель обернулся изощрённой пыткой. Вместо нагретых солнцем камней внутреннего двора их ждал полумрак библиотеки, пропитавшийся тяжёлым запахом старого пергамента, сушёной лаванды и тоскливой предэкзаменационной паники. Они подступали неотвратимо, как гроза.
Лея Хейл стремительно шла по коридору третьего этажа, упрямо игнорируя весенние сквозняки, влетавшие в стрельчатые окна. На её груди тусклым золотом отливал вышитый орёл Когтеврана. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражи, путались в её волосах, заставляя их полыхать яростным рыжим пламенем, а в глубоких светло-карих глазах то тонули синие тени, то вспыхивали янтарные искры. Она прижимала к себе увесистый том по Трансфигурации, словно щит, надеясь проскочить до тихих залов мадам Пинс без лишних встреч.
Но судьба в лице зелёных галстуков переградила ей путь прямо у поворота.
Три фигуры, небрежно привалившиеся к каменной стене, казались чужеродными пятнами на фоне этого солнечного дня. Наследники чистокровных родов, гордость и надменность Слизерина — Рабастан Лестрейндж, Эван Розье и Барти Крауч-младший. Лея внутренне подобралась, когда они синхронно отделились от стены, перекрывая коридор.
— Оу, глядите-ка, кто тут у нас, — Рабастан растянул губы в ленивой, порочной ухмылке, делая шаг вперёд. В его глазах плясало извечное, скучающее высокомерие. — Куда это мы так торопимся, Хейл? Неужели на свидание с учебником по Нумерологии?
— Похоже на то, Раб, — подхватил Эван Розье, картинно качнув головой, из-за чего светлые пряди упали ему на лоб. На его лице блуждала маска изысканной, рафинированной вежливости, за которой пряталась чистая ядовитость. — Девочка так усердно учится, словно надеется, что Министерство выдаст ей пропуск в приличное общество за красивые глазки и сто баллов по Заклинаниям.
Лея замерла. Внутри всё болезненно сжалось, к горлу подкатил жгучий ком обиды. Чтобы сдержать рвущиеся наружу слёзы, она с такой силой прикусила изнутри щёку, что во рту разлился металлический привкус крови. Но когтевранская гордость не позволила ей опустить голову. Она вскинула подбородок, встретив их взгляды своим — прямым, чистым, меняющим янтарные оттенки на ледяную синеву.
— Я иду в библиотеку, — её голос прозвучал на удивление спокойно и ровно, хотя сердце в груди колотилось как сумасшедшее. — Экзамены близко. Советую и вам заняться тем же.
Лестрейндж хмыкнул, забавляясь её стойкостью, и наклонился чуть ближе, обдав её шлейфом дорогого одеколона с нотками табака и горького миндаля.
— Нам-то зачем, милая? Наши места в жизни определены с рождения. А вот тебе придётся изрядно попотеть, чтобы после школы тебя взяли хотя бы перебирать старые архивы в подвалах.
— Ну зачем ты так, — притворно пожурил друга Розье, упиваясь моментом. — Из неё выйдет отличная секретарша для какого-нибудь мелкого клерка. Главное — выбить из головы эту глупую маггловскую спесь, Хейл. Родословную ведь учебниками не исправишь, верно?
Лея застыла под лавиной их шпилек, едва дыша от несправедливости. И в тот момент, когда Рабастан уже открыл рот, чтобы добавить очередную колкость, воздух в коридоре словно заледенел.
— Хватит. Прекратите издеваться над Хейл.
Голос Барти Крауча прозвучал как удар хлыста. Стальной, резкий, лишённый его привычной нервной смешливости. Рабастан и Эван осеклись на полуслове и недоумённо повернулись к приятелю. Барти стоял чуть позади, засунув руки в карманы брюк, его бледное лицо казалось маской, а в тёмных глазах застыло глухое раздражение. Парни переглянулись, не веря своим ушам.
— Барти, ты чего, с метлы рухнул? — Эван приподнял бровь, на его губах заиграла кривая усмешка. — Что с тобой вообще произошло? С каких пор ты вступаешься за когтевранок?
Лея тоже скользила по нему растерянным, ошеломлённым взглядом. В её глазах застыл немой, кричащий вопрос: «Что ты делаешь? Зачем?» Между ними никогда не было дружбы, но Барти всегда держался в стороне от нападок своих дружков, сохраняя странный, негласный нейтралитет.
Крауч поймал её взгляд — испуганный, меняющийся, такой уязвимый. На мгновение его желваки заходили ходуном, а в глубине зрачков плеснуло что-то тёмное и отчаянное. Он резко отвернулся от неё, криво усмехнувшись, и бросил своим друзьям с напускным пренебрежением:
— У нас просто нет времени возиться с этой грязнокровкой. Идёмте, Северус ждёт нас в подземельях.
Слово сорвалось с его губ и будто со свистом разрезало воздух. Лея вздрогнула, словно от физического удара. Она резко подняла на него глаза, и Барти заставил себя не отвернуться, глядя, как её огромные светло-карие глаза мгновенно наполняются крупными, дрожащими слезами. Весь её мир в эту секунду перевернулся. Барти Крауч, который спорил с ней на уроках Древних рун, который тайно подкладывал ей шпаргалки по Зельеварению и никогда, ни разу в жизни не опускался до этого мерзкого, пачкающего слова... назвал её так.
Тишина в коридоре стала осязаемой, удушливой. Самое удивительное, что Лестрейндж и Розье тоже замерли в глубоком недоумении. На их лицах отразился искренний шок. Да, они презирали маглорождённых, да, они считали себя выше, но даже в их извращённом кодексе чести было не принято бросаться столь грязными оскорблениями в лицо девушке прямо посреди учебного коридора. Барти перешёл черту, которую никто из них переходить не собирался.
Лея задыхалась от хлынувшей к щекам обиды. Она снова до крови прикусила губу, упрямо сглатывая слёзы — она ни за что, ни при каких обстоятельствах не заплачет перед этими змеями. Вскинув сумку, она резко рванулась вперёд, с силой толкнув плечом зазевавшегося Лестрейнджа, и мигом бросилась бежать прочь по коридору. Стук её туфель эхом отдавался от каменных сводов, пока рыжее пламя её волос не скрылось за поворотом.
Трое слизеринцев долго провожали её взглядом. Когда эхо шагов затихло, Эван Розье медленно покачал головой, его весёлость как рукой сняло.
— Ну ты и выдал, Барти, — Рабастан обернулся к Краучу, нахмурившись. В его голосе послышалось редкое неодобрение. — Ты очень сильно обидел её. Серьёзно. При всём моём презрении к её происхождению... мы ведь ни разу никого из них так в глаза не называли. Это уже слишком даже для нас.
Барти ничего не ответил. Он смотрел в пустоту коридора, где ещё мгновение назад стояла Лея. Его челюсть была сжата так, что заболели зубы, а пальцы в карманах сжались в кулаки до белых костяшек, до боли впиваясь ногтями в ладони. Перед глазами стояли её полные слёз янтарные глаза. Он ведь хотел просто увести парней, хотел прекратить этот глупый допрос, но собственная трусость и страх перед осуждением чистокровных приятелей заставили его выплюнуть это ядовитое слово, разрушив всё то хрупкое, что между ними было.
Сердце предательски ухнуло вниз. Барти не выдержал. Глухо зарычав, он сорвался с места и помчался в ту же сторону, куда убежала Лея, на ходу бросая сумку на пол и совершенно наплевав на то, что о нём подумают.
Рабастан и Эван остались стоять посреди пустого коридора. Лестрейндж проводил бегущего друга ошеломлённым взглядом, а затем медленно повернулся к Розье.
— Слушай, Эв... — Рабастан нервно усмехнулся, потирая затылок. — Наш Крауч, кажется, втюрился в Хейл по уши. Ты видел его лицо? Он ведь раньше вообще никогда не приказывал нам от неё отстать.
Эван раздражённо цокнул языком, поправляя воротник мантии, хотя в его глазах всё ещё читалось изумление от разыгравшейся драмы.
— Ничего себе проявление любви, — фыркнул Розье, качая головой. — Так влюбился, что аж «грязнокровкой» обозвал на весь этаж? Странные у него методы.
Рабастан лишь философски пожал плечами, глядя на брошенную Барти сумку.
— Ну, может, у него стиль такой. Ты же знаешь Крауча, он со странностями.
Эван на секунду задумался, а затем на его лицо вернулась привычная безмятежная маска. Он хлопнул друга по плечу и кивнул в сторону винтовой лестницы, ведущей во двор.
— Ладно, пусть сами разбираются. Пошли лучше на астрономическую башню, покурим, пока старосты не разбрелись по постам.
— С радостью, — согласился Рабастан, разворачиваясь. — А то от этих книжных червей и их драм уже голова раскалывается.
Они зашагали прочь, растворяясь в тёплом апрельском золоте хогвартского дня, оставляя позади шлейф табачного дыма и неразгаданные тайны чужих разбитых сердец.
Тем временем, Лея бежала, не разбирая дороги, сквозь пелену горячих, застилающих обзор слёз. Коридоры Хогвартса сливались в бесконечную, размытую ленту из серого камня и ярких солнечных пятен. Ей казалось, что если она остановится хоть на секунду, то задохнётся от той жгучей, несправедливой боли, которую оставило после себя хлёсткое слово, брошенное прямо в сердце. Ноги сами несли её прочь от шумных галерей, заполненных безмятежным смехом беззаботных студентов.
Миновав несколько крутых лестничных пролётов, когтевранка оказалась в глубине старого, заброшенного крыла замка. Здесь пахло сыростью, вековой пылью, осыпавшейся штукатуркой и увяданием. Лея толкнула первую попавшуюся дубовую дверь и юркнула внутрь. Некогда в этом просторном классе кипела жизнь: здесь стояли ровные ряды парт, звенели голоса и пахло чернилами. Сейчас же вокруг царило глухое, сиротливое безмолвие, нарушаемое лишь тихим гулом весеннего ветра, бьющегося в треснувшее стекло. Лея шмыгнула носом, судорожно оглядываясь. Повсюду лежали перевёрнутые стулья, а в углах скопилась густая паутина.
Силы внезапно покинули её. Хейл медленно скатилась спиной по холодной каменной стене, поджала ноги к груди, уткнувшись в них подбородком, и крепко зажмурилась. Она отчаянно пыталась взять себя в руки, восстановить сбившееся дыхание. Но стоило плотно сомкнуть веки, как в темноте перед глазами с пугающей чёткостью возникал бледный силуэт слизеринца. Его кривая, напускная усмешка и это страшное, пачкающее слово: «Грязнокровка». И новые, ещё более горькие слёзы с новой силой покатились по её щекам, обжигая кожу.
В это время Барти метался по замку, задыхаясь от собственной ярости и глухого отчаяния. Он проверил библиотеку, обошёл внутренний двор, распугивая редких первокурсников своим диким, безумным видом, пока интуиция не заставила его свернуть в пустующий, полузабытый корпус. Парень застыл посреди коридора, тяжело дыша, и уже собирался развернуться, посчитав, что Леи здесь быть не может, как вдруг до его слуха донёсся едва различимый, надрывный всхлип. Он доносился из глубины коридора.
Крауч уже собирался сорваться на бег, как вдруг его левое предплечье прошила внезапная, судорожная вспышка острой боли. Парень резко вскрикнул, схватившись за руку, и искривился, едва не упав на колено. Клеймо, которое ещё не успело окончательно занять своё законное место на его коже, но уже негласно связывало его с темнотой, зажгло с неистовой силой, словно напоминая, кто он и кому принадлежит. Стиснув зубы до скрежета и преодолевая пульсирующую боль в руке, Барти упрямо пошёл вперёд, ориентируясь на тихие, полные невыразимой тоски звуки.
Лея пряталась в самом дальнем и тёмном углу кабинета. Внезапно её чуткий слух уловил тяжёлые, приближающиеся шаги. Сердце девушки испуганно пропустило удар. На секунду ей показалось, что это возвращаются Розье и Лестрейндж, чтобы продолжить свои издевательства. Панически боясь показаться слабой, она мгновенно зажала рот ладонью, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу рыдания.
Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. В полосе тусклого света на пороге показался долговязый силуэт. Лея среагировала мгновенно: перехватив волшебную палочку, она вскинула её, направляя точно в грудь вошедшего. Барти замер. Он медленно, примирительно поднял раскрытые ладони вверх, показывая, что не замышляет зла. Лея, разглядев его растрёпанные волосы и потемневший, безумный взгляд, медленно и разочарованно опустила палочку.
Крауч судорожно прикусил губу. Вид плачущей когтевранки с покрасневшими глазами и растрёпанными рыжими волосами, которая буквально сжималась в комок от его присутствия, полоснул его по живому. Он сделал робкий шаг вперёд, стараясь двигаться как можно мягче.
— Лея, пожалуйста... — тихо, почти умоляюще позвал он.
— Уходи, — Лея резко подскочила на ноги, спиной вжимаясь в стену. Голос её сорвался на крик. — Уходи немедленно, Крауч! Видеть тебя не хочу!
Но парень словно не слышал её слов. Ведомый лишь чувством вины и непреодолимым желанием всё исправить, он продолжал медленно приближаться, сокращая расстояние между ними.
— Перестань! Не подходи ко мне! — Хейл заметалась, её глаза лихорадочно забегали по заброшенному классу в поисках хоть какого-то предмета, который мог бы послужить оружием. Заметив на сломанной парте увесистую, покрытую вековой пылью старую книгу, девушка мгновенно схватила её обеими руками и яростно замахнулась на слизеринца.
— Я сказала — стой на месте!
Барти послушно остановился в паре шагов от неё, тяжело вздохнув. В его тёмных глазах, обычно полных безумного блеска, сейчас читалась лишь бездонная, искренняя мольба.
— Лея, стой. Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу поговорить. Пожалуйста, выслушай меня.
Девушка вдруг горько, истерически засмеялась, и этот смех смешался со свежей порцией слёз, хлынувших из её светло-карих глаз.
— Поговорить? — выплюнула она, задыхаясь. — О чём? Что наследник знатного чистокровного рода хочет обсудить с жалкой «грязнокровкой»? Ты ведь так меня назвал, Крауч?! Решил прийти и добавить то, что не успел сказать при своих друзьях?
Барти смотрел на неё с такой глубокой, неприкрытой виной, словно сам готов был принять от неё любое проклятие.
— Это не так, Лея... Клянусь тебе, это не так, — его голос дрожал, теряя прежнюю уверенность. — Я не хотел этого говорить. Мерлин, я меньше всего на свете хотел тебя обидеть! Я просто увидел, как Раб и Эван насели на тебя. Я хотел, чтобы они прекратили издеваться, хотел увести их подальше.
— И поэтому ты решил оскорбить меня сам?! — её крик сорвался на надрывный всхлип. — Защитил, называется! Избавил от колкостей, вылив на меня ушат самого отвратительного дерьма!
Барти не выдержал этой дистанции. Сделав резкий шаг вперёд, он сократил расстояние между ними до минимума и ловким, но аккуратным движением перехватил её запястья, мягко вырывая тяжёлую старую книгу из её ослабевших рук. Книга с глухим стуком упала на пыльный пол, подняв маленькое облачко серой взвеси.
Хейл это окончательно разъярило. Потеряв над собой контроль от близости человека, который только что растоптал её доверие, она сжала руки в кулаки и начала неистово, со всей силы бить его по груди.
— Не трогай меня! Не смей ко мне прикасаться, ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу! — кричала она, вкладывая в удары всю свою боль, обиду и разочарование.
Барти даже не шелохнулся. Он молча принимал каждый её удар, не пытаясь защититься или перехватить её руки. Он просто стоял, как нерушимая скала, упрямо сжав челюсти, и покорно ждал, пока этот бушующий ураган внутри неё утихнет, пока ей не станет хоть немного легче.
Когда силы когтевранки окончательно иссякли, а крик перешёл в удушливый, захлёбывающийся плач, она начала оседать вниз. В этот момент Барти резко, но невероятно бережно прижал её к своей груди, заключая в кольцо крепких объятий. Его руки судорожно обхватили её плечи, и он принялся баюкающим движением успокаивающе гладить её по горячим, мягким рыжим волосам, вдыхая их едва уловимый аромат весеннего ветра и лаванды.
Лея ещё какое-то время слабо, по инерции продолжала колотить его кулаками по спине, но обида и усталость взяли своё. Спустя минуту она просто обмякла в его руках, уткнувшись носом в его слизеринскую мантию и содрогаясь от безмолвных рыданий.
— Прости меня... Пожалуйста, Лея, прости меня, — без конца шептал Барти, утыкаясь подбородком в её макушку и продолжая непрерывно гладить её по волосам. Его голос, обычно такой надменный, сейчас звучал сломленно. — Я испугался... Испугался, что они поймут. Я не хотел тебя так называть. Клянусь тебе, чем угодно клянусь — ни я, ни Розье, ни Лестрейндж, вообще никто и никогда в этой жизни больше не посмеет назвать тебя этим словом. Я лично каждому глотку перегрызу. Только не плачь, умоляю.
Лея затихла. Его слова, полные отчаянной решимости, на секунду повисли в пыльном воздухе кабинета. А затем она медленно, с трудом отстранилась и подняла на него свои огромные, опухшие от слёз светло-карие глаза. В её взгляде больше не было прежней растерянности — янтарные искры окончательно сменились ледяной, непроницаемой синевой когтевранского упрямства.
— Я никогда тебя не прощу, Крауч, — чётко, раздельно, со стальной, леденящей душу уверенностью произнесла она, глядя прямо в его потемневшие зрачки.
После этих слов она решительно высвободилась из его ослабевших объятий. Одним резким движением Лея подобрала с пола свою сумку, быстрым взмахом руки размазала остатки слёз по щекам и, ни разу не обернувшись, стремительно вышла прочь из кабинета, громко хлопнув дверью.
Барти остался стоять посреди заброшенного класса в полном одиночестве. Тишина, вернувшаяся в комнату, казалась ему оглушительным приговором. Липкое чувство невыносимого бессилия, осознание того, что он собственноручно уничтожил единственное светлое чувство в своей жизни, ядовитой змеёй сдавило горло. Эмоции, которые он так долго сдерживал под маской безразличия, лавиной хлынули наружу.
— Сука! Какой же я ублюдок! — в ярости закричал Крауч, и его голос сорвался на безумный хрип.
Словно обезумев, он набросился на старую мебель. Парень с диким криком пнул ближайшую парту, заставляя её с грохотом перевернуться. В следующий миг он схватил уцелевший стул и с размаху разнёс его о каменную стену, превращая в щепки. Он крушил всё, что попадалось под руку: швырял об пол старые чернильницы, рвал пожелтевшие свитки, заменяя физической болью ту невыносимую ментальную пустоту, что разрывала его изнутри. Он орал на самого себя, проклиная свой страх, свою чистокровную фамилию и тот день, когда позволил себе проявить трусость.
Лея бежала по пустынному коридору заброшенного корпуса, и до её слуха доносился этот страшный, глухой грохот. Она отчётливо слышала, как за её спиной Барти Крауч буквально разносит кабинет в щепки, круша всё на своём свете. Внутри неё всё кричало о том, чтобы остановиться. Ей безумно хотелось развернуться, прибежать обратно, крепко обнять его, прижаться к его груди и сказать, что она всё поймёт, что она будет рядом, несмотря ни на что.
Но здравый смысл и горькая реальность их мира отрезвляли лучше любого заклинания. Она — маглорождённая волшебница, чьё существование презирается его окружением. Он — чистокровный наследник одной из самых влиятельных семей магической Британии, которому уже с рождения предначертана безупречная карьера, шикарная жизнь и чистокровная невеста из приличного рода. Между ними лежала непреодолимая пропасть из предрассудков и надвигающейся войны. И это глупое, жестокое слово, сорвавшееся с его губ, лишь подтвердило, что их иллюзиям пришёл конец.
Выбегая из полумрака заброшенного крыла на залитую солнцем парадную лестницу, Лея на полной скорости едва не сбила с ног двоих студентов. Это были Рабастан Лестрейндж и Эван Розье. Они так и не дошли до астрономической башни, решив всё же отыскать своего внезапно сбежавшего приятеля.
Заметив когтевранку, чьё лицо было красным от слёз, а мантия заляпана вековой пылью, слизеринцы резко замерли.
— Эй, Хейл, ты чего... — удивлённо начал было Рабастан, приподняв брови.
Но они ничего не успели спросить. Лея лишь мазнула по ним диким, полным боли взглядом и, даже не притормозив, пронеслась мимо, скрываясь на верхних этажах замка.
Парни озадаченно переглянулись. Хмель весеннего дня окончательно выветрился из их голов, уступая место нарастающему беспокойству.
— Похоже, там совсем всё плохо, — хмуро протянул Эван, теряя свою привычную вальяжность. — Идём, живее.
Они быстрым шагом, переходящим на бег, устремились вглубь заброшенного корпуса, откуда всё ещё доносились глухие, пугающие удары и яростные крики. Спустя пару минут парни ворвались в полуразрушенный класс и застыли на пороге от увиденного.
Кабинет был уничтожен. Повсюду валялись обломки мебели, стёкла и разорванная бумага. Посреди этого хаоса, тяжело и прерывисто дыша, стоял Барти. Его мантия была разорвана на плече, дыхание вырывалось из груди со свистом, а костяшки пальцев были разбиты в кровь. Он замахнулся, чтобы ударить по остаткам последней парты, находясь в состоянии абсолютного, неуправляемого бешенства.
— Барти! Да остановись ты, чёрт тебя дери! — крикнул Розье, бросаясь вперёд.
Рабастан среагировал быстрее: он подскочил к другу сзади, мёртвой хваткой обхватив его за плечи и блокируя удары. Крауч яростно задергался, пытаясь вырваться, его глаза были абсолютно дикими, не видящими ничего вокруг.
— Отпусти! Отпусти меня, Раб! — хрипел Барти, задыхаясь от ярости и бессилия.
— Да успокойся ты, придурок! — Эван зашёл спереди, с силой схватив Крауча за лицо, заставляя его сфокусировать взгляд. — Всё, хорош! Ты себя так угробишь! Из-за чего ты так убиваешься? Из-за девчонки?!
Барти вдруг резко обмяк в руках Лестрейнджа, словно из него разом выпустили весь воздух. Он опустил голову, тяжело дыша, и крупная капля крови из разбитой губы упала на серую пыль пола. Слизеринцы бережно усадили его на единственный уцелевший перевёрнутый ящик. Вокруг них снова сомкнулась тяжёлая, пыльная тишина заброшенного класса, сквозь которую едва пробивались весёлые лучи далёкого, чужого апреля.
***
Тяжёлая, удушливая тишина заброшенного класса плавилась от остаточного тепла безумной магии, которой Барти только что крушил всё вокруг. Воздух, густо пропитанный горьким запахом жжёного дерева, застарелой сырости и разбитых чернил, давил на грудь. Барти сидел на единственном уцелевшем перевёрнутом ящике, бессильно опустив голову. Его руки, покрытые ссадинами и тёмными каплями крови, крупно дрожали, а разорванная на плече мантия обнажала напряжённые, вздрагивающие мышцы. Эван и Рабастан стояли чуть поодаль, молча созерцая этот хаос и с трудом узнавая в сломленном парне своего вечно ироничного, эксцентричного приятеля. — Мерлин, Барти, на тебя же лица нет, — негромко произнёс Эван, нарушая молчание. Он подошёл ближе, его изысканные, чистокровные манеры на миг уступили место искренней тревоге. — Ты из-за этой когтевранки устроил здесь персональный филиал ада? Из-за девчонки, которую сам же только что смешал с грязью? Крауч судорожно вздохнул, и этот звук больше походил на сдавленный всхлип. Он медленно поднял голову, являя друзьям потемневшие от безумия и отчаяния глаза. Его нижняя губа была разбита, а на бледных щеках горели лихорадочные пятна. — Вы ничего не понимаете... ни черта вы не понимаете, — хрипло, едва слышно прошептал Барти, сжимая кулаки так, что свежие раны на костяшках снова закровоточили. — Я испугался. Понимаете вы, высокомерные ублюдки? Я просто испугался! Рабастан нахмурился, скрестив руки на груди, и оперся о полуразрушенный косяк двери. В его обычно безразличном взгляде мелькнуло сочувствие, смешанное с глубоким недоумением. — Кого ты испугался, Барти? Нас? Или своего отца? — прямо спросил Лестрейндж. — Мы же видели, как ты на неё смотрел. Ты ведь дышать не мог, когда она была рядом. Зачем надо было так бить наотмашь? Мы бы позубоскалили и ушли, мы не собирались ломать её. А ты... ты её уничтожил. — Да потому что я трус! — сорвался на крик Крауч, вскакивая с ящика и тут же хватаясь за левое предплечье, где под тканью рубашки всё ещё тлело, напоминая о себе, невидимое для других клеймо страха и верности тёмным идеалам. — Я увидел, как вы прижали её в коридоре. Увидел твои ухмылки, Раб, и твои ядовитые шпильки, Эв. И внутри меня всё перевернулось. Я хотел закрыть её собой, хотел закричать, чтобы вы катились к чертям и не смели дышать в её сторону! Но тут я вспомнил, кто я. Вспомнил своего отца, который за один только слух о моей симпатии к маглорождённой запер бы меня в подвалах и стёр мою личность в порошок. Вспомнил наше «общество», где за жалость к таким, как Лея, уничтожают без суда и следствия. Парень заметался по разгромленному классу, пиная носком туфли обломки стула. Его голос ломался, переходя на безумный, отчаянный шёпот. — Я испугался, что вы догадаетесь. Что вы увидите, как сильно она мне дорога, и расскажете остальным. И тогда... тогда ей бы не поздоровилось уже по-настоящему. Мой собственный страх выплюнул это мерзкое слово. Я думал, что уведу вас, что спасу её лицо... а в итоге сам вонзил ей нож в спину. Она смотрела на меня своими огромными глазами, в них синий цвет сменялся янтарным пожаром, а потом... потом там появились слёзы. Из-за меня. Из-за того, что я — ничтожество, неспособное защитить любимого человека. Эван Розье тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу, убирая светлые пряди со лба. Весеннее солнце, пробивавшееся сквозь разбитое окно, казалось насмешкой над их мрачной чистокровной реальностью. — Значит, всё-таки любишь, — тихо констатировал Эван, присаживаясь на край уцелевшей парты. — Хреново твоё дело, Барти. Ты же знаешь, что у нас нет права на такие чувства. Нам с рождения расписали жизнь: министерские приёмы, чистокровные жёны, идеальные портреты в гостиных. Нас учат презирать маглорождённых не просто так — это защита. Чтобы мы не ломались вот так, как ты сейчас. — Да к чёрту эту защиту! — Барти резко остановился, тяжело дыша и глядя на свои окровавленные руки. — Она обмякла в моих объятиях, парни... Я держал её, гладил эти рыжие волосы, которые пахнут лавандой и весной, умолял о прощении. Я поклялся ей, что никто больше не назовёт её так. А она... она посмотрела на меня так холодно, словно дементор душу выпил. Её голос был как сталь. «Я никогда тебя не прощу, Крауч». И я знаю, что она права. Я бы сам себя не простил. Рабастан подошёл к другу и с силой сжал его плечо, заставляя парня затихнуть. — Хватит казнить себя, — твёрдо сказал Лестрейндж. — Что сделано, то сделано. Хейл — гордая когтевранка, она не примет твою жалость. И ты должен понимать: даже если бы ты не сказал этого слова, у вас нет будущего. Она маглорождённая, ты — Крауч. Твой отец сотрёт её с лица земли, если узнает, что она мешает твоей безупречной карьере. Может, то, что она тебя возненавидела, — это лучший исход для неё самой? Так она будет в безопасности от твоего сумасшедшего мира. Барти горько ухмыльнулся, и эта гримаса исказила его бледное лицо. Он снова опустился на ящик, пряча лицо в ладонях. Из разбитых пальцев на щеки перекочевали мазки крови, делая его похожим на раненого зверя. — В безопасности... — эхом отозвался он. — Да я сам для неё главная опасность. Тем временем Лея бежала по длинным, залитым солнцем переходам Хогвартса, постепенно замедляя шаг, когда заброшенный корпус остался далеко позади. Навстречу ей попадались весёлые, беззаботные студенты: младшекурсники Гриффиндора громко обсуждали предстоящий матч по квиддичу, пахнущий свежей травой и тыквенным соком, а у окон старшекурсники Пуффендуя лениво перелистывали конспекты, смеясь и подставляя лица тёплым апрельским лучам. Этот мир продолжал жить своей яркой, предэкзаменационной жизнью, совершенно не замечая, что внутри одной шестикурсницы только что выжгли целую вселенную. Лея больше не плакала. Горячие слёзы высохли на её щеках, оставив после себя лишь стянутую кожу и жгучую, осязаемую пустоту. На внутренней стороне щёки всё ещё саднила рана, напоминая о том, как сильно ей пришлось сдерживаться перед слизеринской троицей. Девушка шла, прижимая к себе сумку, а её мысли упрямо возвращались туда, в пыльный, полуразрушенный класс. Она всё ещё чувствовала призрачное, отчаянное тепло объятий Барти. Чувствовала, как его судорожные, дрожащие пальцы гладили её по рыжим волосам, и как его ломающийся, умоляющий голос умолял о прощении. В глубине души, где-то за барьером из уязвлённой гордости, ей было безумно, до крика жаль его. Лея ведь слышала, с каким остервенением он крушил мебель после её ухода. Она слишком хорошо знала Барти, чтобы понять: в его разорванной надвое душе сейчас бушевала смертоносная буря. Хейл прекрасно понимала, как тяжело быть единственным сыном грозного, фанатичного судьи Барти Крауча-старшего. Она понимала, как страшно выбиться из жесткого, безжалостного круга чистокровных магов, где за малейшее проявление жалости или — упаси Мерлин — любви к маглорождённым тебя мгновенно сотрут в порошок, лишат имени и выбросят на обочину жизни. Ей хотелось вернуться. На какую-то безумную секунду ей отчаянно захотелось прибежать обратно, упасть в его объятия, прижаться к его израненной груди и прошептать, что она всё понимает, что она готова быть рядом, несмотря на весь этот сходящий с ума мир. Но Лея Хейл слишком хорошо знала цену собственной гордости и человеческого достоинства. Одно дело — понимать его скрытые мотивы и страхи, и совсем другое — позволить вытирать об себя ноги ради его минутного спасения перед друзьями. Она была когтевранкой, её разум всегда искал истину, и сейчас эта истина была жестокой: она никогда не станет той, кого будут стыдливо прятать по тёмным углам замка. Она не позволит оскорблять себя ради сохранения чьего-то чистокровного статуса или спокойствия деспотичного отца. У Барти Крауча была своя дорога — шикарная, предопределённая с самого рождения жизнь волшебника высшего сословия. Его ждали министерские приёмы, блестящая карьера, одобрение чистокровного общества и, в конце концов, брак по расчёту с какой-нибудь безупречной, ледяной чистокровной волшебницей. А у неё, маглорождённой Леи Хейл, был свой путь — трудный, честный, пробиваемый собственными силами и знаниями. Их дороги пересеклись в школьных коридорах лишь для того, чтобы этот тёплый апрель 1977 года навсегда оставил на их сердцах неизлечимые, глубокие шрамы.***
С того злополучного апрельского дня незаметно пролетело несколько месяцев, унося с собой весенние грозы, шотландские туманы и душную панику экзаменационных недель. На смену им пришло долгожданное, щедрое на солнце лето. Напряжение, сковывавшее коридоры Хогвартса, наконец спало: удушливые залы мадам Пинс опустели, уступив место беззаботному смеху у Чёрного озера. Лея Хейл, собрав в кулак всю свою когтевранскую волю и острый ум, блестяще сдала все промежуточные экзамены, обеспечив себе заслуженный перевод на финальный, седьмой курс. Но внешние академические триумфы не могли заглушить ту мёртвую тишину, что поселилась в её сердце. С той кошмарной ссоры в заброшенном классе она больше ни разу не взглянула в сторону Барти Крауча и его неизменных спутников. Проходя мимо слизеринского стола в Большом зале, где вечно пахло жареной говядиной и терпким яблочным сидром, Лея упрямо смотрела строго перед собой, высоко вскинув подбородок. Никто из окружающих студентов даже не догадывался, каких невероятных, изнуряющих усилий ей это стоило. Каждую ночь, засыпая под мерный шум ветра в башне Когтеврана, она видела один и тот же сон: как Барти шепчет слова извинений, как его горячие ладони путаются в её рыжих волосах. В глубине души, вопреки здравому смыслу, ей до безумия, до дрожи в пальцах хотелось снова прижаться к его груди, вдохнуть шлейф горького миндаля и коснуться его губ. Но гордость держала её на плаву, словно надёжный щит. Крауч, в отличие от неё, поначалу отчаянно пытался разорвать этот ледяной кокон. Он караулил её у кабинета Древних рун, пытался заговорить на Астрономической башне, но каждый раз натыкался на такое глухое, непроницаемое равнодушие, что в конце концов отступил. Но не сдался. Барти превратился в безмолвную тень, следовавшую за ней по пятам. Он наблюдал за Леей издалека: со своего места в Большом зале, сквозь кружево ветвей в школьном дворе, выискивая взглядом её огненную макушку. Как он и обещал в тот пыльный, страшный день, её больше никто не смел тронуть. Рабастан Лестрейндж и Эван Розье, покорно подчиняясь воле своего безумного друга, не только сами обходили Хейл дальней дорогой, но и одним лишь тяжёлым взглядом пресекали любые попытки других чистокровных магов отпустить колкость в сторону маглорождённой. Конечно, Рабастану и Эвану совершенно не нравился объект столь нездорового обожания со стороны Барти, они считали эту привязанность опасной глупостью, ломающей его чистокровное будущее, но ради дружбы помалкивали. Они молча были рядом, когда Крауча накрывали очередные приступы глухой ярости, и страховали его на каждом шагу, разделяя с ним душную атмосферу слизеринских подземелий. Первый месяц лета Лея провела с отцом в Шотландии. Они уехали в тихую, уединённую деревушку, на родину её покойной матери, которая ушла из жизни, когда девочка была ещё совсем крошкой. Шотландское лето встретило их ароматом цветущего вереска, влажной хвои и солёного морского ветра, долетавшего со стороны скалистых утёсов. В маленьком каменном уютном доме время словно замедлило свой ход. Мистер Хейл, добродушный, слегка седеющий мужчина с мягким взглядом, окружил дочь заботой, пытаясь отогреть её после тяжелого учебного года. Они подолгу гуляли по холмам, собирали дикую землянику, и отец часто рассказывал Лее о матери, о её звонком смехе и доброте, бережно храня память о ней в каждой детали их скромного быта. Эти тихие вечера у камина, когда пахло домашним уютом и заваренным чаем с чабрецом, понемногу возвращали Лее душевное равновесие. В один из таких тёплых, разомлевших июльских дней Лея возилась на кухне. Дом наполнился густым, умопомрачительным ароматом пекущейся шарлотки — сладкие нотки корицы, ванили и запечённых яблок лениво выплывали через открытое окно в сад. Из гостиной доносилось негромкое бубнение телевизора — отец смотрел дневной выпуск новостей, устроившись в старом кресле. Атмосфера была настолько мирной, что Лея на мгновение забыла обо всех хогвартских драмах, аккуратно поправляя фартук. Вдруг в тишину дома ворвался резкий, настойчивый стук в массивную входную дверь. Лея от неожиданности вздрогнула, едва не выронив полотенце. Мистер Хейл неторопливо поднялся с дивана, половицы в коридоре тихо заскрипели под его шагами. По пути к двери он заглянул на кухню, с мягкой улыбкой посмотрев на дочь. — Лея, милая, ты кого-то ждёшь сегодня? — поинтересовался он, поправляя очки на переносице. Девушка растерянно обернулась от кухонного стола, удивлённо приподняв аккуратные брови. — Нет, пап, я никого не звала. Наверное, это почтальон или миссис Макларен из соседнего дома решила зайти. Мужчина понимающе кивнул, сделал шаг к дочери и тепло поцеловал её в макушку, пахнущую вишнёвым блеском и яблочным пирогом, после чего направился в прихожую. Щёлкнул замок, дверь со скрипом отворилась, впуская в дом свежий поток предвечернего воздуха. На пороге стоял Барти Крауч. Без своей привычной хогвартской мантии, в простой тёмной рубашке с подвёрнутыми рукавами, он казался одновременно чужим и пугающе близким в этом простом маггловском доме. Его лицо было бледным, в волосах запутался ветер, а в глазах металась дикая, голодная решимость. — Здравствуйте, сэр, — вежливо произнёс Барти, слегка склонив голову. Его голос звучал глухо, но уверенно. — Простите за беспокойство. Меня зовут Барти. Лея дома? Я могу её видеть? Мистер Хейл, совершенно не подозревавший о той драме, что разыгралась между этими двумя в замке, добродушно и открыто улыбнулся симпатичному юноше. В его глазах все друзья дочери из волшебного мира были желанными гостями. — Да, конечно, Барти, проходи. Она как раз на кухне, пирог печёт, — мужчина отступил в сторону, приглашая парня войти. — Давай, иди прямо по коридору, не стесняйся. Крауч на секунду замер, удивлённый таким мягким, чисто человеческим приёмом, после чего благодарно улыбнулся одними губами. — Спасибо большое, мистер Хейл. Лея, услышав шаги в коридоре, взволнованно обернулась к дверному проёму. Сердце предательски пропустило удар, а в груди разлился странный, лихорадочный жар. — Пап, кто там пришёл? — громко спросила она, вытирая ладони о фартук. В дверях показался отец, его лицо светилось искренней радостью. — Лея, к тебе тут молодой человек приехал. Из школы, как я понял. Девушка открыла рот, чтобы спросить имя, но в следующую секунду из-за спины отца шагнул Барти. Время для Леи словно остановилось. Воздух на кухне сделался густым и горячим, вытесняя сладкий аромат яблочной шарлотки. Хейл судорожно вздохнула, чувствуя, как мгновенно вспотели ладони. Весь её напускной холод, который она так тщательно выстраивала месяцами, едва не треснул под прицелом его тёмных, умоляющих глаз. — Привет, Лея, — негромко поздоровался Барти, замирая у самого входа. Когтевранка с трудом сглотнула, пытаясь вернуть контроль над собственным голосом, который от волнения стал слегка охрипшим и надтреснутым. Она перевела взгляд на отца. — Папа... пожалуйста, оставь нас наедине. Нам нужно поговорить. Мистер Хейл почувствовал внезапно возникшее между молодыми людьми напряжение, но деликатно промолчал. Он лишь понимающе улыбнулся, ободряюще похлопал Барти по плечу и вышел из кухни, аккуратно прикрыв за собой дубовую дверь. Как только щелчок замка отрезал их от остального дома, Лея решительно сделала несколько шагов вперёд, останавливаясь вплотную к слизеринцу. Она снизу вверх посмотрела на него, и её тон, вопреки бушующему внутри пожару, прозвучал леденящим шёпотом: — Что ты здесь забыл, Крауч? Как ты вообще посмел прийти в мой дом после всего? Уходи. Барти судорожно спрятал руки в карманы брюк, судорожно сжимая пальцы — он безумно переживал, его буквально потряхивало от страха быть отвергнутым окончательно. — Лея, стой. Нам нужно поговорить, — его голос упрямо дрожал, но он не отводил взгляда. — После того дня в заброшенном классе ты не проронила ни единого слова. Ты смотрела сквозь меня, словно я пустое место. Я так больше не могу. Это невыносимо. Лея вдруг сделала ещё один шаг, сокращая расстояние между ними до каких-то жалких миллиметров. Она порывисто наклонилась к его лицу, так близко, что её пухлые губы едва не коснулись его сухих губ, и ядовито, прерывисто прошипела прямо ему в лицо: — Нам больше не о чем разговаривать, Барти. Всё было сказано тогда. Репутация чистокровного мальчика спасена, так чего же ты ещё хочешь? С этими словами она резко отвернулась, демонстрируя ему свою прямую спину, и с подчёркнутым безразличием потянулась к форме для выпечки, пытаясь продолжить готовку шарлотки. Её руки ходили ходуном. Крауч болезненно сжал челюсть, но отступать не собирался. Слишком долго он жил в этой удушающей тишине. Он шагнул следом, сокращая дистанцию, и его большая, мозолистая и невероятно горячая ладонь накрыла её крохотную, замершую на столе ручку. Лея мгновенно затаила дыхание, боясь пошевелиться. По её коже лавиной пронеслись колючие мурашки, когда Барти склонился к её уху. Его рваное, обжигающее дыхание коснулось нежной кожи её шеи, заставляя девушку внутренне содрогнуться от сладостной пытки. — Мне тяжело, Лея... Мне чертовски больно от того, что ты меня ненавидишь, — выдохнул он ей в самую шею, и в его голосе было столько подлинного, невыплаканного страдания, что защитные барьеры когтевранки начали рушиться. Лея с силой сжала челюсти, резко развернулась в кольце его рук и упрямо вскинула голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты сам виноват в том, что я тебя ненавижу! — выкрикнула она, но её голос в этот момент так предательски, так беззащитно задрожал, выдавая всю её внутреннюю слабость, что Барти сразу понял: никакой ненависти там нет. Там была лишь глубокая, израненная любовь. На бледных губах слизеринца вдруг появилась лёгкая, едва заметная, но невероятно нежная ухмылка. Лея мгновенно вспыхнула, её щеки залил густой румянец. — Чего ты ухмыляешься?! — возмутилась она, пытаясь оттолкнуть его. — Тебе смешно?! — Нет, Хейл, мне не смешно, — Барти вдруг перехватил её за талию, прижимая к себе ещё ближе, и его ухмылка растаяла, уступая место пугающей, обнажённой искренности. — Я ухмыляюсь, потому что ты лжёшь. Твой голос дрожит, Лея. Ты не ненавидишь меня. Ты сгораешь точно так же, как и я. Я приехал сюда, потому что медленно схожу с ума без тебя. Я болен тобой, слышишь? Этот твой вишнёвый блеск, твои рыжие волосы, твои глаза, которые меняют цвет, когда ты злишься... они преследуют меня каждую секунду. Мне плевать на отца, плевать на Слизерин, плевать на весь этот проклятый чистокровный мир, если в нём нет тебя. Ты — всё, что у меня есть живого. Лея застыла, потрясённая до глубины души. Её сердце колотилось где-то в районе горла, заглушая все мысли. Она ошеломлённо смотрела в его потемневшие, полные лихорадочного блеска глаза, не зная, что сказать на это безумное, отчаянное признание. Пытаясь найти опору, она подняла свои светло-карие глаза, поймала его взгляд и совершенно необдуманно, повинуясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, всего на долю секунды опустила взгляд на его губы, после чего судорожно прикусила собственную нижнюю губу. Барти заметил этот мимолётный жест. Его ухмылка вернулась — теперь торжествующая и хищная. Он протянул руку, медленно заправляя за ушко выбившуюся огненную прядь её волос, заставляя Лею затрепетать от этого нежного прикосновения. Юноша начал медленно наклоняться, давая ей последний шанс сбежать, но Лея не шелохнулась. В следующее мгновение его пересушенные, слегка обветренные губы с жадностью накрыли её пухлые, нежные губы со вкусом сладкого вишнёвого блеска. Поцелуй, начавшийся как трепетная, робкая мольба о прощении, мгновенно перерос в страстный, сокрушительный ураган, копившийся внутри них долгие месяцы разлуки. Лея со стоном капитулировала перед собственными чувствами. Забыв обо всех обидах, она запустила свои тонкие пальчики в его растрёпанные тёмные волосы, притягивая парня к себе ещё ближе, растворяясь в его запахе. Барти действовал решительно: подхватив её под бёдра, он одним плавным движением посадил когтевранку на край кухонного стола, вжимаясь своим телом в её податливое тело и не разрывая этого удушающего, пьянящего поцелуя. Увлёкшись, Крауч случайно задел локтем стоявшую на краю старую солонку. Она с глухим стуком покатилась по дереву и с дребезгом упала на пол. Из гостиной тут же донёсся встревоженный голос мистера Хейла: — Лея, всё в порядке? У вас там ничего не разбилось? Этот приземлённый, родной голос отца мгновенно привёл Лею в чувство, словно на неё вылили ушат ледяной воды. Она резко, с трудом оторвалась от губ Барти, тяжело и прерывисто дыша. Глаза её лихорадочно блестели, а вишнёвый блеск на губах был безжалостно размазан. — Да, пап! Всё хорошо, просто ложку уронили! — крикнула она в ответ дрожащим голосом, пытаясь унять дрожь во всём теле. Барти, тяжело дыша, стоял прямо перед ней, облокотившись руками о стол по обе стороны от её бёдер. На его губах блуждала самодовольная, пьяная ухмылка. Он медленно провёл большим пальцем по собственным губам, слизывая остатки её поцелуя. — Обожаю твой вишнёвый блеск, Хейл, — тихо, с хрипотцой прошептал он, глядя на неё потемневшими зрачками. Лея, умирая от смущения и внезапно вернувшегося чувства вины, резко спрыгнула со стола, поправляя смятый фартук и отходя от него на безопасное расстояние. — Это ошибка, Барти... Господи, это огромная ошибка, — она покачала головой, пряча взгляд. — Мой ответ на твои признания — нет. Всё это... всё это сейчас неуместно. Наш мир рушится, скоро война. Мне нужно время. Мне нужно подумать, я не могу так сразу. Крауч послушно кивнул, его взгляд стал мягче. Он сделал шаг к ней, протягивая руку, чтобы снова коснуться её лица и успокоить, как вдруг его лицо резко исказилось от дикой, неописуемой гримасы боли. Парень глухо вскрикнул, мгновенно согнулся пополам и судорожно схватился правой ладонью за левое предплечье. Боль была настолько внезапной и сокрушительной, что Барти не удержался на ногах и тяжело осел прямо на кухонный пол, намертво стиснув челюсти, так что на шее вздулись вены. Лея испугалась не на шутку. Позабыв обо всей своей напускной холодности, она мгновенно опустилась на колени рядом с ним, её глаза округлились от ужаса. — Барти! Боже, Барти, что с тобой?! Что случилось, скажи мне?! Крауч, тяжело и хрипло дыша сквозь зубы, дрожащими пальцами схватил край рукава своей тёмной рубашки и с силой закрутил его вверх, обнажая левое предплечье. Лея вскрикнула, прижав ладонь к губам. На его бледной коже уродливым чёрным клеймом выжигалась Тёмная Метка — змея, выползающая из черепа. Но самым страшным было то, что все вены, расходящиеся от рисунка по его предплечью, на глазах становились иссиня-чёрными, пульсируя от ядовитой, карающей магии Тёмного Лорда. Она подняла на него глаза, мгновенно наполнившиеся крупными, испуганными слезами, и её голос сорвался на плач: — Из-за чего это, Барти?... Почему она так горит? Крауч попытался криво улыбнуться сквозь стиснутые зубы, хотя по его лбу крупными каплями катился холодный пот. — Это из-за того... из-за того, что моё сердце принадлежит маглорождённой, Лея, — прохрипел он, превозмогая пульсирующую боль, которая буквально выжигала его изнутри. — А Лорд... Лорд терпеть не может таких, как ты. Метка чувствует мои эмоции. Она наказывает за «неправильные» чувства. Хейл сжала губы, её сердце разрывалось от жалости и ужаса. Она бережно коснулась его здорового плеча, глядя на это уродливое клеймо рабства. — Зачем?.. Зачем ты пошёл к нему, Барти? Зачем ты сделал это с собой? — тихо спросила она, глотая слёзы. Парень нашёл в себе силы поднять на неё взгляд, и в его глазах, несмотря на боль, читалась абсолютная, фанатичная нежность. — Сердцу не прикажешь, Лея... Если оно выбрало именно тебя, то я уже ничего не могу с этим поделать. Пусть жжёт. Пусть убивает. Мне плевать. На несколько минут на кухне воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и тихим тиканьем настенных часов. Чёрные вены на руке Барти постепенно начали бледнеть, а пульсация магии утихла, оставляя лишь тупую, ноющую боль. Лея, немного успокоившись, тихо спросила, нарушая молчание: — Как твои родители приняли новость о том, что ты... что ты стал Пожирателем Смерти? Барти издал короткий, болезненный и полный горькой иронии смешок, откидывая голову назад и упираясь ею в кухонный шкаф. — Мой отец? Хейл, ты плохо знаешь Барти Крауча-старшего. Ему абсолютно наплевать на меня. Ему важнее его драгоценный статус, его безупречная репутация в Министерстве и то судейское кресло, ради которого он готов перешагнуть через собственного сына. Он даже не заметил бы, если бы я сдох прямо у него в кабинете. Лея аккуратно вытерла выступающую на ресницах слезу, чувствуя, как внутри всё сжимается от сочувствия к этому брошенному всеми мальчику. — А мама?... Что сказала твоя мама? При упоминании матери лицо Барти мгновенно изменилось. Вся его напускная циничность и безумие испарились, уступая место чистой, детской грусти. Он мягко, очень тепло улыбнулся, и в этой улыбке Лея увидела того настоящего Барти, которого он так тщательно прятал от всего мира. — Её больше нет среди живых, Лея... Она ушла. Но она... она была самой лучшей, самой доброй женщиной и матерью на свете. Она единственная, кто по-настоящему любил меня в том холодном доме. Лея тоже мягко улыбнулась сквозь остатки слёз, чувствуя странное, хрупкое единение их сиротских душ. — Моя мама тоже была очень хорошим человеком, — тихо отозвалась она. — Папа говорит, я на неё похожа. Спустя некоторое время, когда карающая магия окончательно отступила и Барти стало заметно лучше, Лея поднялась на ноги. Она помогла ему пересесть на стул, аккуратно опустив рукав его рубашки, чтобы скрыть страшный знак. Налив в большую глиняную кружку горячего, ароматного чая с чабрецом, она поставила её перед парнем и, ласково потрепав его по плечу, направилась к двери. — Пап! — позвала она, приоткрывая дверь в гостиную. — Иди к нам на кухню, чай готов. Шарлотка как раз подоспела. Мистер Хейл с радостью откликнулся на зов дочери. Спустя минуту они уже сидели все вместе за круглым столом маггловского дома. Мужчина увлечённо расспрашивал Барти об учебе на шестом курсе, о хогвартских традициях, а Крауч, вежливо поддерживая беседу и согревая пальцы о тёплую кружку, то и дело бросал на Лею быстрые, многозначительные взгляды. И в этих взглядах, вопреки наползающей на магический мир темноте и уродливой метке на руке, всё ещё теплился тот самый яркий, незабываемый апрель.***
После того июльского дня в Шотландии заросший вереском сад Хейлов стал свидетелем частых визитов почтовых сов. Птицы прилетали на рассвете, когда туман ещё стелился по холмам, и приносили завернутые в пергамент письма, пахнущие сургучом и горьким миндалём, а ещё коробочки с шоколадными лягушками и засахаренными вишнями из «Сладкого королевства». Лея каждый раз картинно закатывала глаза, ворча на навязчивость слизеринца, но в душе её расцветало тихое, тёплое ликование. Она бережно прятала записки в ящик стола. Мистер Хейл, наблюдая за дочерью за завтраком, заговорщически подмигивал ей поверх утренней газеты. — Ну и кто этот настойчивый кавалер, милая? Неужели тот бледный юноша, который так хвалил твою шарлотку? Он тебе нравится? — Папа, перестань, — вспыхивала Лея, пряча лицо за чашкой с чаем. — Мы просто друзья. После всего, что случилось, мы едва склеили то, что осталось от нормального общения. Однако Барти не ограничивался письмами. До конца каникул он приезжал ещё несколько раз. Один раз гроза разыгралась настолько яростно, что размыла дороги, и мистер Хейл, проявив истинно шотландское гостеприимство, настоял на том, чтобы парень остался на ночь. Разумеется, строгий отец лично выделил гостю комнату в другом конце коридора. Мужчина трижды за вечер проверил, закрыты ли двери, и со значением покашлял, проходя мимо Барти. Впрочем, Крауч лишь почтительно улыбался. Ночью, когда дом погрузился в сон, Лея слышала его тихие шаги за дверью — он просто стоял в коридоре, охраняя её покой, не смея нарушить личные границы, но безмолвно напоминая о своём присутствии. Когда лето растаяло в золоте ранней осени, Лея и её однокурсники вернулись в Хогвартс уже в статусе выпускников. Сентябрь принёс с собой запах сырого камня, жжёных листьев и удушающий страх перед грядущими экзаменами ЖАБА. На седьмом курсе времени на глупые обиды просто не осталось. Неожиданно для всего замка, Лея сблизилась не только с Барти, но и с его вечными спутниками. Сначала это были сдержанные кивки в коридорах, затем — случайные обсуждения сложных тем по Трансфигурации, и вот уже спустя несколько недель весь Хогвартс ошеломлённо наблюдал, как примерная рыжеволосая когтевранка сидит за столом в Большом зале в окружении Рабастана Лестрейнджа и Эвана Розье. Львиную долю времени Хейл, разумеется, проводила в библиотеке, обложившись фолиантами. Ей чудом удалось сотворить невозможное — уговорить всю слизеринскую троицу готовиться к экзаменам вместе. — Хейл, ты издеваешься? Какие Древние руны в субботу вечером? — стонал Розье, утыкаясь лбом в дубовый стол, от которого пахло старым воском и пергаментной пылью. — Эван, если ты не сдашь Руны, отец лично скормит тебя какому-нибудь акромантулу, — строго отчеканила Лея, пододвигая к нему тяжёлый свиток. — Пиши перевод, не отвлекайся. — Она невыносима, — ворчал Рабастан, лениво вычерчивая пером формулу по Нумерологии. — Барти, забери свою женщину, она тиран. Крауч, сидевший рядом с Леей, лишь тихо посмеивался, подпирая подбородок рукой. Но стоило Розье и Лестрейнджу углубиться в чтение, как атмосфера между ними менялась. Оставаясь наедине у дальних стеллажей, Барти становился невыносимо дерзким. Под прикрытием массивного стола он лениво опускал свою горячую, сильную ладонь на колено Леи, медленно ведя пальцами вверх по ткани её юбки. Девушка замирала, её дыхание перехватывало, а сердце пускалось вскачь. — Крауч, прекрати, мадам Пинс увидит, — шипела она, пытаясь сбросить его руку, но парень лишь наклонялся ближе, обжигая её ухо своим рваным, бархатным шепотом. — Пусть смотрит. Мне плевать, Хейл. Ты сегодня слишком красивая, чтобы я думал о Заклинаниях. Лея густо краснела, кусала губы и тихо, сдавленно смеялась, утыкаясь носом в учебник по Зельеварению, чтобы скрыть счастливую улыбку. Их видели вместе повсюду. Она приходила на тренировки Слизерина по квиддичу, кутаясь в тёплый шарф, пока Барти на бешеной скорости рассекал морозный осенний воздух. Некоторые старомодные слизеринцы поначалу пытались шептаться за её спиной, но один лишь ледяной, обещающий скорую расправу взгляд Лестрейнджа или Розье заставлял их заткнуться. Ругаться с будущей элитой — и, как поговаривали, уже отмеченными Тёмной Меткой магами — никто не хотел. На родном факультете Леи её выбор приняли тепло: когтевранцы, романтичные и мудрые, верили в силу настоящей любви, и предрассудки о «змеином» факультете их мало волновали. Однако реальность то и дело напоминала о себе. Приступы Тёмной Метки у Барти происходили всё чаще, особенно когда его накрывали сильные эмоции. Лея, будучи лучшей на курсе по Зельям, провела недели в лабораториях, чтобы создать особое успокаивающее снадобье. — Так, пей всё до дна, — строго говорила она, протягивая ему флакон с дымящейся серебристой жидкостью в одном из пустых классов. Она лично проверяла рукава его рубашки, следя за тем, чтобы иссиня-чёрные вены вокруг клейма бледнели. — Если пропустишь хоть один приём, я узнаю, Крауч. И тогда сама скормлю тебе бубонтюберную патоку. — Слушаюсь, мой строгий профессор, — улыбался он сквозь оставшуюся боль, выпивая горькое зелье и целуя её тонкие пальцы. Ближе к декабрю, когда замок припорошило пушистым снегом, а в воздухе разлился аромат мандаринов и хвои, Барти, Рабастан и Эван стали часто исчезать из школы на целые недели. Лея видела их бледные, измождённые лица по возвращении и понимала без слов: они были на собраниях Волдеморта. Тревога селилась в её груди удушливым комом. — Барти, что там происходит? Скажи мне правду, к чему вас готовят? — со слезами на глазах спрашивала она, цепляясь за воротник его мантии в полумраке Астрономической башни. Юноша лишь бережно обнимал её, утыкаясь носом в рыжую макушку, пахнущую вишней. — Всё хорошо, маленькая. Всё под контролем, не думай об этом. Главное — что мы здесь, вместе. Чтобы отвлечь её от мрачных мыслей, Крауч устраивал для неё невероятные романтические свидания. Он заклинал потолок заброшенного класса, превращая его в купол, усыпанный падающими звёздами, доставал редкие эльфийские вина и осыпал её лепестками зимних роз. На Рождество мистер Хейл сам пригласил Барти к ним в Шотландию. Это был самый сказочный вечер: они сидели у камина, отец Леи шутил, а Барти, отогревшийся душой, выглядел по-настоящему счастливым, домашним парнем, далёким от ужасов надвигающейся войны. В январе Хогвартс снова закружил студентов в вихре лекций. Лея, помимо экзаменов, с трепетом ждала свой особенный день — ей должно было исполниться 18 лет, возраст полного совершеннолетия. Но за два дня до заветной даты Барти неожиданно исчез. Его постель в спальне Слизерина осталась нетронутой, он не оставил ни записки, ни предупреждения. Лея сходила с ума от беспокойства. Она буквально зажимала Рабастана и Эвана в школьных коридорах, требуя ответов. — Лестрейндж, ради всего святого, где он?! — её голос дрожал от сдерживаемых слёз. — Розье, не молчи! Вы же его друзья, вы должны знать! Эван лишь хмурился, пряча глаза, а Рабастан тяжело вздыхал, качая головой: — Лея, клянусь, мы сами не знаем. Был экстренный вызов от Лорда... или от его отца, мы не уверены. Барти сорвался посреди ночи. Нам ничего не сказали. Жди. В свой день рождения Лея проснулась с удивительным, почти волшебным чувством предвкушения. Солнце ярко заливало спальню Когтевранской башни, искрясь на морозных узорах окон. Она сделала привычную утреннюю рутину, заколола пышные рыжие волосы, нанесла на губы любимый вишнёвый блеск и вышла в коридор. У самой лестницы её уже поджидали Рабастан и Эван. Стоило ей подойти, как парни расплылись в широких улыбках. Розье тут же сгрёб её в охапку, а Лестрейндж протянул небольшую изящную коробочку, перевязанную синей лентой. — С днём рождения, Хейл! Расти большой, не будь такой занудой на Рунах, — рассмеялся Эван. — Спасибо, мальчики, — Лея искренне улыбнулась, обнимая их в ответ, но её взгляд непроизвольно метнулся за их плечи, выискивая знакомую долговязую фигуру. Барти не было. Весь день прошёл как в тумане. Девушка вздрагивала от каждого шороха, оборачивалась на каждый стук кошачьих лап в коридоре, надеясь увидеть его. Но наступил вечер, ужин подошёл к концу, а Крауч так и не появился. Сердце когтевранки сжималось от глухой, обидной тоски. Когда за окнами замка воцарилась глубокая, глухая ночь, и зимняя луна осветила пустую гостиную Когтеврана, Лея сидела в кресле у угасающего камина, бесцельно перелистывая страницы книги. Вдруг к ней подбежала запыхавшаяся девочка-первокурсница. — Лея... там, у входа, за дверью... тебя ждут два парня. Сказали, это срочно. Лея мгновенно подобралась, сердце забилось в бешеном ритме. Она прикусила губу, чувствуя вкус вишни. — Они со Слизерина? — быстро спросила она. Получив испуганный, но утвердительный кивок малышки, Лея вскочила на ноги. — Спасибо! — бросила она на ходу и выбежала в холодный коридор. Увидев в полумраке коридора лишь Рабастана и Эвана, Хейл почувствовала, как внутри всё разочарованно рухнуло. Улыбка на её лице вышла натянутой и блеклой. — Привет ещё раз... Что-то случилось? Почему вы так поздно? Где Барти? Парни переглянулись. Эван неловко почесал затылок, отводя взгляд, а Рабастан сделал шаг вперёд, и на его лице заиграла таинственная, интригующая усмешка. — Спокойно, Хейл. Никто не умер, — мягко произнёс Лестрейндж. — Но для тебя есть сюрприз. Кое-кто очень просил нас доставить тебя в назначенное место. Лея недоверчиво прищурилась, её светло-карие глаза опасливо полыхнули янтарным оттенком. — Сюрприз? И где же он? Что вы задумали? На этот раз ответил Розье, его голос звучал заговорщически, а в глазах плясали смешинки: — Он ждёт тебя на седьмом этаже. В Выручай-комнате, Лея. Иди туда, и побыстрее, пока старосты не начали обход. Мы свой долг выполнили. Беги. Лея иронично закатила глаза, слушая туманные, таинственные загадки парней, но на душе у неё мгновенно потеплело, а обида растворилась без следа. Она мягко, искренне поблагодарила Рабастана и Эвана, которые заговорщически подмигнули ей на прощание, и стремительно бросилась вверх по винтовым лестницам, едва сдерживая дыхание от волнения. Поднявшись на пустынный, залитый лунным светом седьмой этаж, когтевранка остановилась напротив глухой стены. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Лея медленно пошла вдоль коридора, слегка касаясь кончиками пальцев прохладной каменной кладки, упрямо ища глазами и чувствами малейший намек на потайную дверь. Прошло несколько долгих, томительных минут. Внутри неё уже начало нарастать горькое разочарование, а в голову поползли мысли, что слизеринцы просто решили подшутить над ней в её праздник. Как вдруг древняя магия замка отозвалась на её отчаяние. Серая стена перед ней мягко, призрачно засветилась серебристым сиянием, и спустя мгновение из ниоткуда проступили четкие контуры изящной деревянной двери. Лея судорожно прикусила губу, чувствуя сладковатый вкус своего вишнёвого блеска, и аккуратно, стараясь не шуметь, потянула на себя тяжёлую ручку. Атмосфера внутри Выручай-комнаты поражала своей изысканной, глубокой романтикой и интимной уединённостью. Здесь не было привычного школьного пафоса. Пространство утопало в мягком, приглушённом полумраке, который бережно рассеивали десятки парящих под потолком восковых свечей. Воздух был густо пропитан пьянящим, уютным ароматом хвойного дыма от камина, дорогого пергамента и едва уловимыми нотками горького миндаля. Повсюду были разбросаны мягкие пушистые ковры, шёлковые подушки глубокого изумрудного и бронзового оттенков, а у стены стоял изящный книжный стеллаж. У этого стеллажа, задумчиво перелистывая пожелтевшие страницы старого фолианта, стоял Барти. В ту самую секунду, когда дверь отворилась, юноша уловил тонкий, любимый ванильный шлейф духов, который всегда шёл за Леей следом. Он стремительно обернулся, его лицо озарилось мягкой, невероятно нежной и облегчённой улыбкой. Лея не смогла сдержать ответной улыбки, её светло-карие глаза с янтарным отливом радостно блеснули. Однако, сделав шаг навстречу, она присмотрелась к лицу парня при колеблющемся свете свечей и испуганно замерла. На его бледной, прикушенной нижней губе виднелась полоса тёмной, уже подсохшей крови, а под глазами залегли глубокие тени от усталости. Забыв обо всём на свете, встревоженная когтевранка подбежала к нему вплотную и первым делом нежно, трепетно провела подушечкой большого пальца по его ране. — Больно? — тихо, с придыханием спросила она, преданно заглядывая в его потемневшие глаза. — Барти, где ты был? Что случилось? Слизеринец слабо улыбнулся, перехватывая её тонкое запястье и целуя ладонь. — Всё нормально, маленькая. Теперь всё хорошо, — хрипло отозвался он. Барти порывисто, с какой-то отчаянной жадностью привлек её к себе, крепко обнимая за талию и утыкаясь носом в огненные волосы волшебницы. — Прости меня. Прости, что пропал на эти адские два дня и ничего не сказал. Я не выбирал это, Лорд вызвал лично... Но я так спешил вернуться к тебе. Умирал без тебя. Лея искренне, тепло улыбнулась, утыкаясь лицом в его плечо и чувствуя, как уходит всё накопившееся за день напряжение. Барти тем временем медленно отстранился, его руки слегка подрагивали от волнения, что было совсем на него не похоже. Он запустил руку в карман брюк, достал крохотную бархатную коробочку и протянул её девушке. — С днём рождения, моя кареглазая когтевранка, — тихо произнёс он, не сводя с неё пристального взгляда. Хейл с величайшей осторожностью, затаив дыхание, приподняла крышку коробочки. На чёрном атласе покоилось изящное, тонкое золотое колечко, в центре которого чисто и ярко переливался маленький, безупречный драгоценный камушек. Девушка ошеломлённо округлила свои огромные глаза, в которых сейчас отражалось пламя свечей, и перевела непонимающий, потрясённый взгляд на юношу. — Барти... что это? Это же не просто подарок, верно? Крауч коротко, нервно покашлял, пытаясь справиться с волнением, и на его бледных щеках проступил едва заметный румянец. Он взял её руку в свои горячие ладони. — Это твоё помолвочное кольцо, Хейл. Если ты, конечно, согласишься стать моей, — он горько, но нежно усмехнулся. — Просто встречаться со мной в Шотландии ты так и не захотела, твердила, что всё это неуместно... Поэтому я решил действовать радикально. Послушай меня, Лея. Я знаю, что сейчас наступают самые тёмные, страшные времена. Мир за стенами этого замка катится в бездну, и никто из нас не знает, что будет завтра, через месяц или после выпуска. Нам грозит война. Но среди всего этого хаоса, безумия и темноты, которые окружают меня, ты — единственный мой свет. Мой якорь. Моё спасение. Я не хочу тратить время на глупые условности. Я хочу, чтобы ты знала: я хочу быть с тобой всю свою жизнь. Защищать тебя, любить тебя, принадлежать только тебе, какая бы участь нас ни ждала. Ты выйдешь за меня? Лея слушала его, и из её глаз невольно брызнули горячие слёзы — чистые слёзы абсолютного, переполняющего сердце счастья. Она тихо, прерывисто засмеялась сквозь эти слёзы, снова прикусила губу и несколько секунд молча смотрела на сияющий камушек, взвешивая всю тяжесть и одновременно всю святость этого момента. А затем едва заметно, но уверенно кивнула. Барти на миг оцепенел, словно не веря своей оглушительной победе и её реакции. Его глаза расширились. — Лея... скажи вслух. Ты согласна? Ты не шутишь? Девушка звонко, счастливо рассмеялась, смахивая слезинки с румяных щёк, и уверенно повторила: — Да, Барти! Да, я согласна! Я люблю тебя, сумасшедший ты слизеринец! Крауч облегчённо выдохнул. Его трясущиеся от переполнявших эмоций руки аккуратно достали кольцо, и он медленно, с благоговением надел его на безымянный палец её левой руки. Кольцо село идеально. В следующее мгновение он бережно, но безумно страстно припал к её губам коротким поцелуем, подхватил Лею и с восторженным, хриплым смехом закружил её вокруг себя посреди комнаты, заставляя полы её мантии взметнуться в воздухе. Их времяпровождение в Выручай-комнате текло плавно, гармонично, словно отрезанное от всего остального жестокого мира. Когда за толстыми каменными стенами Хогвартса воцарилась глухая, морозная январская ночь, влюблённые перебрались на пол к камину. Они устроились на пушистом ковре в окружении мягких подушек. Лея сидела, откинувшись на грудь Барти, а он перебирал её огненные пряди, вдыхая аромат ванили. Они тихо, полушёпотом мечтали о будущем. Говорили о том, как купят маленький уютный домик где-нибудь на побережье Шотландии, вдали от министерских интриг и чистокровных снобов. О том, как Лея будет исследовать древние руны, а Барти... Барти просто будет рядом. Они отчаянно пытались представить, какой будет их жизнь, если у этой сложной, израненной истории случится счастливый финал. В какой-то момент Лея затихла, вслушиваясь в мерный стук его сердца. Мысли о том, что Барти носит на руке страшную метку, и что его в любой момент могут отнять у неё, заставили её сердце сжаться от внезапного порыва острой, щемящей нежности. Она судорожно прикусила губу, резко обернулась к юноше и в следующую секунду сама, ведомая непреодолимым чувством, страстно прильнула к его губам. Барти слегка удивился её внезапной инициативе, но мгновенно ответил на поцелуй, перехватывая инициативу. Спустя несколько мгновений Лея, сама не ожидая от себя такой смелости, грациозно перекинула ноги и села к нему на колени, углубляя поцелуй, запуская пальцы в его тёмные волосы и прижимаясь к нему всем телом. Крауч почувствовал, как градус сладостного напряжения между ними стремительно растёт. Из последних сил сдерживая лавину собственного желания, он аккуратно прервал поцелуй, отстранил её лицо за подбородок и прерывистым, потяжелевшим голосом спросил: — Лея... маленькая, стой. Что ты делаешь? Ты понимаешь, к чему это ведёт? Когтевранка, мгновенно ставшая пунцово-красной от смущения, спрятала лицо у него на шее, снова прикусила губу и едва слышно, но твердо прошептала: — Я знаю, Барти... Я хочу тебя. Во всех смыслах. Я хочу полностью принадлежать тебе, особенно теперь. Крауч тихо, бархатно засмеялся, утыкаясь лбом в её лоб. Его глаза горели тёмным, обожающим пламенем. — Глупенькая моя... Раз уж я сделал тебе предложение, и ты ответила «да», нам вовсе не обязательно заниматься сексом прямо сейчас, из-за страха перед завтрашним днём. Это всё произойдёт, Лея, обязательно. Но только тогда, когда ты будешь полностью готова. Я подожду. Лея отстранилась, преданно посмотрела в его бездонные тёмные глаза и покачала головой: — Я уже готова, Барти. Правда. Только... мне страшно. Немного страшно от неизвестности. Вдруг я потом забеременею? Ребёнок от любимого человека — это огромное, невероятное счастье, конечно... Но сейчас война. Тёмный Лорд... Твой отец... Тебя могут убить в любой момент, Барти. Я боюсь остаться одна в этой темноте. Крауч посерьёзнел. Он бережно обрамил её лицо своими большими, тёплыми ладонями, заставляя смотреть только на него. — Посмотри на меня, Лея. Всё будет хорошо, слышишь? Я клянусь тебе всей магией, какая у меня есть: если у нас будет ребёнок, я расшибусь в лепешку, но обеспечу вам полную, абсолютную безопасность. Я спрячу вас так, что ни Лорд, ни Министерство вас не найдут. А за меня не бойся. Меня так просто не убить, ведь у меня теперь есть ради кого жить. Слышишь? Не бойся ничего. Лея слабо, трогательно улыбнулась сквозь набежавшие слёзы. Барти, не выдержав этой хрупкой красоты, начал медленными, невесомыми поцелуями собирать мокрые дорожки с её горячих щёк, целуя веки, виски и, наконец, снова возвращаясь к её пухлым вишнёвым губам. Это был первый раз Леи — сакральный, чистый момент перехода хрупкой грани, полностью лишённый пошлости и грубости, превратившийся в гармоничный, чувственный танец двух израненных душ, нашедших друг в друге абсолютное спасение. Барти действовал с величайшим трепетом и осторожностью, бережно избавляя её от одежды, словно снимал покровы с драгоценного артефакта. Когда его горячие ладони впервые скользнули по её обнажённой, гладкой коже, Лея судорожно вздохнула, и по её телу пронеслась лавина колючих мурашек. Колеблющийся свет свечей окрашивал её рыжие волосы в янтарно-золотые тона, делая девушку похожей на лесную нимфу. Крауч аккуратно уложил её на мягкие шёлковые подушки, покрывая поцелуями шею, ключицы, заставляя когтевранку плавиться в его руках от нахлынувших, совершенно новых, неизведанных до сегодняшнего дня впечатлений. Каждый его поцелуй, каждое ласковое скольжение пальцев отзывалось внутри неё сладким, томительным пожаром, выжигающим остатки страха. Когда наступил момент окончательного единения, Лея от внезапной, обжигающей боли невольно вскрикнула, до крови прикусив губу и зажмурив глаза. Барти мгновенно замер, сдерживая собственное неистовое, бушующее желание, тяжело дыша. Он принялся бережно шептать ей на ухо самые сокровенные, успокаивающие слова, обжигая дыханием шею: — Ты моя... только моя, Лея. Расслабься, маленькая. Смотри на меня. Я здесь, я с тобой. Ничего не бойся, моя хорошая, я буду очень осторожен... Всё самое сложное позади. Дыши, любовь моя. Он нежно слизнул выступившую каплю крови с её губы. Лея медленно открыла глаза, встречаясь с его преданным, полным бесконечной любви и обожания взглядом. Напряжение отступило. Постепенно, с каждым его мягким, порывистым движением, оставшаяся боль начала уступать место умопомрачительному, лавинообразному наслаждению. Девушка до боли сжала его крепкие плечи, полностью отдаваясь во власть этих чувств. Пространство вокруг них перестало существовать: не было ни Хогвартса, ни войны, ни Тёмной Метки. Оставшаяся часть ночи превратилась в чистую, глубокую магию единения, где два сердца бились в один оглушительный такт, навек скреплённые золотым кольцом на пальце рыжеволосой когтевранки.***
В Выручай-комнате воцарилась звенящая, наполненная истомой и умиротворением тишина, нарушаемая лишь ленивым потрескиванием хвойных поленьев в камине. Воздух, густой и тёплый, казался осязаемым: в нём причудливо смешались ароматы растопленного воска, горьковатого миндаля, исходящего от кожи Барти, и тонкий, дразнящий шлейф ванильных духов Леи. Сумасшедший ритм их сердец постепенно замедлялся, выравниваясь в один глубокий, спокойный такт. Парящие под потолком свечи оплавились, бросая мягкие, янтарные блики на шёлковые подушки изумрудного цвета и разметавшиеся огненные локоны девушки. Барти лежал на спине, подтянув под голову одну из бархатных подушек, и крепко, но бережно прижимал Лею к своему обнажённому плечу. Его длинные пальцы лениво и ласково перебирали её мягкие, растрёпанные волосы, то и дело накручивая огненную прядь на палец. Лея уткнулась носом в изгиб его шеи, слушая мерный стук его пульса, и легонько чертила пальчиком невидимые узоры на его груди, то затихая, то судорожно вздыхая от переполнявшего её хрупкого, почти нереального счастья. На её безымянном пальце тускло и благородно поблёскивало золотое кольцо — негласный залог того, что эта безумная ночь навсегда связала их судьбы. — Ты как, маленькая? — негромко, с хрипотцой в голосе спросил Барти, прерывая молчание и нежно целуя её в макушку. В его тёмных глазах, обычно полных лихорадочного блеска и скрытой угрозы, сейчас царили бездонная нежность и обожание. Лея приподняла голову, заглядывая в его лицо, и на её пухлых губах, с которых уже давно стёрся вишнёвый блеск, расцвела робкая, сонная улыбка. Её светло-карие глаза сияли чистым янтарным светом. — Знаешь, мне кажется, я только сейчас по-настоящему задышала, — тихо призналась она, прижимаясь щекой к его горячей ладони, которую он тут же приложил к её лицу. — До этого всё было каким-то ненастоящим... вечный страх, учебники, метка, взгляды в Большом зале. А сейчас мне так спокойно, Барти. Как тогда, летом в Шотландии. Только ещё лучше. Крауч мягко усмехнулся, убирая упавшую ей на лоб прядь. Но стоило его пальцам скользнуть чуть ниже, к её плечу, как Лея невольно замерла, заметив, что чёрные вены на его левом предплечье, хотя и побледнели после объятий, всё ещё уродливыми нитями проступали под кожей возле Тёмной Метки. Девушка вздохнула, её пальцы коснулись этой запретной зоны, бережно оглаживая края зловещего рисунка. — Тебе ведь всё равно придётся вернуться туда, верно? На эти собрания... к нему, — в её голосе снова промелькнули нотки той удушающей тревоги, которая преследовала её последние месяцы. — Барти, я боюсь. Каждый раз, когда ты исчезаешь, я думаю, что это конец. Что я больше никогда не услышу твой дурацкий смех. Барти на мгновение нахмурился, его челюсть упрямо сжалась, но он быстро взял себя в руки, не желая разрушать хрупкую магию их уединения. Он перехватил её ладошку, переплетая свои пальцы с её пальцами, и поднёс кольцо к своим губам, запечатлевая на нём долгий поцелуй. — Послушай меня, Хейл, — твёрдо и серьёзно произнёс он, глядя ей прямо в душу. — Я обещал тебе, что выживу, и я сдержу это слово. Лорд видит во мне полезное орудие, мой отец видит безупречного наследника. Пусть видят. Пусть думают, что полностью контролируют меня. Но моя душа, моё сердце и каждая капля крови в этом теле принадлежат только тебе. И ради того, чтобы вернуться в эту комнату, к моей упрямой когтевранке, я пройду через любой ад. Ты веришь мне? Лея затаила дыхание, чувствуя, как по коже пробежали мурашки от его обжигающих, честных слов. Она прикусила губу, кивнула и порывисто потянулась вверх, накрывая его губы коротким, но невероятно глубоким, скрепляющим их безмолвную клятву поцелуем. — Верю, — прошептала она в самые его губы. — У тебя просто нет выбора, Крауч. Они провели в постели ещё около часа, тихо переговариваясь, делясь детскими воспоминаниями, смеясь над строгой мадам Пинс и строя совершенно безумные планы на каникулы, пока предрассветные сумерки не начали робко пробиваться сквозь зачарованные окна Выручай-комнаты. Пора было возвращаться в реальность. Когда Лея, аккуратно поправив мантию и пригладив волосы, наконец вышла в пустые, дышащие утренней прохладой коридоры Хогвартса, замок только начинал просыпаться. Воздух пах сырым камнем и остывшим за ночь каминным дымом. На седьмом этаже, прислонившись к массивной рыцарской статуе, её по-прежнему преданно ждали Рабастан и Эван. Слизеринцы выглядели заспанными и слегка помятыми, но стоило им увидеть сияющее, хоть и немного смущённое лицо Леи, как они мгновенно подобрались. — Ну надо же, живая, — хмыкнул Лестрейндж, окинув её внимательным, проницательным взглядом. Его серые глаза потеплели, когда он заметил едва уловимые изменения в её осанке и то, как бережно она прижимала левую руку к груди. — Мы уж думали, нам придётся выламывать дверь Выручай-комнаты, чтобы спасти тебя от этого сумасшедшего. — Раб, заткнись, — беззлобно отозвался Эван Розье, делая шаг вперёд и тепло ухмыляясь. Он заметил блеск золота на её пальце и понимающе приподнял брови. — Поздравляю, Хейл. Судя по всему, наш Крауч всё-таки сделал то, ради чего извёл половину запасов совиной почты Великобритании. Ты теперь официально наша головная боль. Лея густо покраснела, но гордо вскинула подбородок, пряча руку в карман мантии, хотя улыбка сама собой просилась наружу. — Спасибо, мальчики... И за то, что привели меня туда, и вообще. За то, что вы рядом с ним. Ему это нужно, даже если он никогда не признается. — Мы знаем, — серьёзно, без привычной иронии ответил Рабастан, переглянувшись с другом. — Он наш брат, Лея. А теперь, раз уж ты сделала его хоть немного похожим на человека, ты тоже под нашей защитой. Так что если кто-то из когтевранцев или, упаси Мерлин, гриффиндорцев косо на тебя посмотрит — только скажи. — О да, Розье лично превратит их мантии в крысиные хвосты, — рассмеялась Лея, чувствуя, как уходит остаток ночного напряжения. С этого утра жизнь в Хогвартсе окончательно вошла в новое, удивительное русло. К началу завтрака Большой зал наполнился привычным шумом: звоном серебряных приборов, ароматом свежеиспечённых тостов, черничного джема и крепкого кофе. Студенты разных факультетов лениво обсуждали приближающиеся экзамены ЖАБА и шептались о новостях из «Ежедневного пророка». Но стоило Лее войти в зал и уверенным шагом направиться к когтевранскому столу, как по рядам старшекурсников прокатилась волна приглушённых вздохов и перешёптываний. Многие когтевранцы, заметив сияющий взгляд своей лучшей ученицы и изящное кольцо на её пальце, понимающе заулыбались. Для её факультета, ценившего глубину чувств и искренность, эта история любви маглорождённой девушки и чистокровного слизеринца казалась чем-то возвышенным, ломающим уродливые стереотипы общества. Девочки-сокурсницы тут же окружили её, тихонько расспрашивая и восторженно разглядывая подарок, на что Лея лишь загадочно улыбалась, бросая быстрый взгляд через весь зал. Там, за слизеринским столом, окружённый угрюмыми и высокомерными чистокровными магами, сидел Барти. На его губах играла едва заметная, торжествующая ухмылка, а в тёмных глазах горел тот самый янтарный отблеск, который он украл этой ночью у Леи. Рядом с ним Рабастан и Эван демонстративно громко обсуждали квиддич, пресекая любые попытки других змей отпустить ядовитый комментарий в сторону когтевранского стола. Этот мир стремительно катился к войне, темнота сгущалась за стенами замка, но здесь, в лучах холодного январского солнца, их общая тайна и их общая сила делали их абсолютно неуязвимыми перед грядущей бурей.Конец одной главы — начало другой...
