Возвращаться домой в одиночестве

             

twenty one pilots

Drag Path

                           – Пожалуйста, скажи, что я в бреду.       – Ты в бреду. Не сегодня, но большую часть жизни, оттого я и люблю тебя. Как еще бы ты смог противостоять всем правилам этого мира, добрый доктор?       Дотторе в своей цифровой версии замер у самого края подпространства Ирминсуля жадно стараясь поймать слова, взгляды и вид Панталоне, который предстал перед ним в реальности. Если он все же не умер и Ирминсуль его не поглотил заблаговременно, то он и правда видит его перед собой.       Живого. До безобразия красивого. Отвлекающий своими глазами, губами, жестами, отсутствием сигареты в тонких пальцах, и острой, как ятаган, улыбкой на этом лице, которое он любит основную часть своей жизни, которую он отмеряет от их первой встречи.       – Феофан, – осторожно роняет мужчина, почти не сдерживая желания сделать шаг за пределы древа.       – Зандик, – ласково и тихо отвечает Лоне. И он здесь. Он здесь. – Я не буду извиняться.       – Ты обещал быть в безопасности. Ты обещал, Лоне. Что же теперь... Что теперь?       Сердце, и то, что от него осталось, жгло грудь, а слова не могли покинуть его пока он только и делал, что жадно смотрел на своего человека, партнера, друга, любимого и не мог, так ничего и не мог. Обнять, сжать в руках, увезти из этой душной страны, издыханной планеты, сделать хоть что-то, только бы не быть там, где они оба сражаются плечом к плечу уже долгие столетия. Омега-билд не был его телом в прямом понимании, но сознание, сознание было его. Чувства тоже его. И сейчас эти чувства ранили его остаток души и забивали гвоздь метафорического склепа.       Он вдруг с тоской подумал, что просто хотел бы отвести Лоне домой.       – Я не оставил тебя во времена создания эликсира, когда ты отталкивал меня, отпуская с ним более четырехсот лет назад, – он улыбался мягко, почти откровенно, более чем мог позволить себе в их обстоятельствах, но несчастье уже крошилось в уголках его омрачённых горечью губ, еще не случившейся потери. Он и так многое позволил Дотторе. Тот просил быть в безопасности и Лоне шел на это, как и прежде, уважая просьбы его мужчины, и по тем же причинам не мог быть рядом с ним в Нод Крае, где он снова его потерял. Снова и снова. – Почему сейчас я должен уйти? Я никуда не уйду, злато мое.       – Ты знаешь исход. Мне нужно соединиться со всеми частями души, чтобы вернуться, – Дотторе делает шаг и мерцающий блик нежно ложится на худое лицо его возлюбленного. Руки сжимаются неосознанно, и тяга увеличивается в сто крат; Феофан здесь, живой и преданный, Дотторе так хотелось утешить его или просто смотреть в его глаза до самого конца. – Видеть тебя на расстоянии руки и не суметь коснуться это пытка для меня.       – Я буду с тобой на этом пути. И я тоже скучаю, добрый доктор.       – Ради любви ты мог бы развернуться и отнести себя под опеку Царицы? Пожалуйста, свет.       – Отклонено, – улыбнулся мужчина и сделал шаг к Дотторе, силясь рассмотреть хоть что-то за заведомо непроницаемой мембраной. Дотторе вздохнул тяжелее, но сделал шаг навстречу сразу же. Он видел Лоне просто прекрасно. Он почти на пороге принятия решения выйти из Древа в биологическом теле.       – Мой драгоценный муж, как и всегда, своенравен.       – Твой супруг хочет сжечь не только это дерево кособокое, но и всю страну. Я так зол, Дотторе. Я так зол.       – Мы обсуждали план, любовь, – мягко ответил Дотторе, поднимая руку в попытке коснуться чужого абриса идеального лица. Рука опустилась ни с чем. – Ты должен был уйти сразу же, как поместил часть души в артерии земли. Не быть в городе. Не быть у корней Древа. Не быть рядом со мной.       – Я хочу быть тут, и я буду, – отрезал он, устало снимая тонкую оправу очков. – Я хочу, чтобы все это закончилось, Дотторе.       – Не режь меня без ножа, любовь.       Прощание – это всегда момент глубокой эмоциональной нагрузки. Феофан видит только мягкие блики и переплетение теней, но чувствует, он, конечно, чувствует чужой взгляд. Здесь, откуда путь Дотторе когда-то начался, переплетаются надежда и горечь. Панталоне малодушно хочет все откатить назад.       В ту тихую минуту, когда мир вокруг затаил дыхание, один из них протянул руку, словно искал спасения в этом последнем прикосновении. Его голос был мягким, почти шепотом:       – Вернемся домой, Зандик.       В глазах второго человека отражалась мечта, блуждающая между их сердцами. Он думал о том, как прекрасно было бы вернуться в те места, где все начиналось – там, где смех перекликался с эхом их взросления рука об руку, а солнце всегда светило ярче.       Он никогда не думал, что назовет Снежную домом, когда Пьеро привел его, слабого и сломленного, в обитель зимы и любви, но здесь в Сумеру, где он наконец оказался спустя огромное количество лет, на земле своего рождения, он отчетливо понимает, что здесь никогда не было ничего для него.       А в том доме, в их доме, было так много, бескрайне много уютного тепла и понимания, где-то там их по-прежнему ждали их мечты. Его собственная студия и лаборатория, банк Феофана, заполярный дворец Царицы и его наставника Пьеро, ставшими им хорошими близкими; и конечно сад, что он подарил Лоне на их годовщину. Может еще их кабинет, в котором никогда не было место работе, но всегда – их теплым вечерам с чаем и игрой на фортепиано. Младшие срезы всегда нарушали их покой, но никогда это не было для них проблемой.       Дотторе его очень любил и Лоне изменил его так, как Дотторе мечтал бы измениться сам, без нарушений в своих взглядах и убеждений, но заметно смягченный реакциями и характером. Приобретающий с каждым годом только больше от их общих желаний, целей и мечт. Дотторе с тянущей болью жаждет взять его тонкие пальцы и согреть своим дыханием, чтобы отгородить от всего, что встретит их совсем скоро.       Панталоне уже скучает, даже не успев попрощаться по-настоящему.       Но независимо от сладости этих воспоминаний, реальность обрушивалась на Дотторе, словно холодный дождь. Он понимал, что для него путь заканчивается здесь. Образ дома расплывался в его сознании, затмевался вуалью неизбежного конца. Каждый шаг вперёд был словно шаг в бездну, а каждый совместный миг – драгоценное зернышко времени, которое уже не вернуть.       Сердце колотилось в груди, и он не мог сдержать сожаления – не от страха, не от своей работы, что продолжает и продолжит приносить плоды, делая огромный вклад в будущую войну, а от чувства потери чего-то бесценного. Он взглянул на протянутую руку, и в этот миг в его душе поселилась надежда, что, может быть, дом обретется не в физическом пространстве, а в их воспоминаниях, в том, что они пережили вместе.       – Я не могу, – произнес он тише, осторожно. – Но может быть позже, верно? Ты подождешь меня, любовь?       И хотя он знал, что дорога их не ведет обратно, его сердце продолжало стремиться к тому чудесному месту – холодной заснеженной стране, где все начиналось, где сердца людей были горячее всех прочих на этой промозглой планете.       – Скоро. Я буду там с тобой очень скоро, Феофан.       Дотторе вдруг как никогда прежде почувствовал себя рыцарем, гладиатором, которого после битв и сражений за правду всегда грело ожидание к пути по направлению к своей путеводной звезде, что вела его только к одному человеку.       Все еще было впереди, но огонь в груди разжегся до смущения быстро, ярко и громоздко. Все чувства обострились, а вера в успех окрепла. Дотторе ласково подвёл руку к чужой щеке, не смог коснуться, но Феофан все равно прикрыл глаза и склонил голову к чужой неосязаемой ладони, становясь ближе к краю обрыва на самом верху храма Сурастаны.       Он ему верил. Они будут дома.                     От искр и бушующего огненного шторма их отделяло только чувство стремительно ускользающего времени.       Феофан мечтал, чтобы их финал мог бы наполнить их личную историю надеждой и светом, даже несмотря на горечь прощания.              Окончание их пути стало для обоих настоящим испытанием. Они расстались, и в ту секунду, когда каждый из них произнес свое последнее "Прощай", в воздухе повисло нечто свежее и хрупкое.       – Прощай, Феофан, – сказал Дотторе бархатно усмехнувшись, не в силах повернуться лицом, чувствуя, что слова срывающиеся с губ будто были вырваны с корнем из его сердца.       – Прощай, Зандик, – ответил Лоне мягко, как он всегда и обращался к своему доктору, ни разу не изменяя себе. Он гордился им и ни что не могло нарушить его высокого чувства восхищения этим человеком. Несмотря на их личную трагедию, план удался. Глаз Бога скрылся в недрах изящного плаща, в который Лоне укутался сильнее, чувствуя холод и дрожь, несмотря на огненный ад позади извергающий из себя ярость и боль многовекового дерева.       В этот момент мир вокруг словно замер, оставив их в безмолвии.       Пустота охватила Феофана, а гора горечи осела в груди Зандика и развеялась вместе с ним по ветру.       Каждый из них оказался в своем одиночестве, блуждая по темным коридорам мыслей. Время текло медленно, и каждый миг разлуки становился все тяжелее, как груз, не дающий дышать.       Панталоне, под присмотром солдат, успешно выбрался из города, медленно пересекая пески, когда ночное небо вдруг озарилось свечением, мерцавшим из далека. Лоне склонил на мгновение голову в отчаянии, окруженный своими людьми, что также скорбно держались, защищая его и молчаливо почитая память второго предвестника отдавшего жизнь за борьбу и несправедливость. Его помощница, заметив звездный свет, словно хвост от кометы, осторожно указала в сторону Селестии, и чуть выше нее, и с пониманием отступила, судорожно сжимая края формы, с горечью наблюдая за опустошенным Панталоне. Все они ждали хоть какого-то чуда от господина Второго.       Отпустив приближенных дальше, Панталоне с удивлением всмотрелся в небо. Огонь оторвался от общего пожара и танцевал высоко в небе, будто шептал о надежде, о неизвестных путях и возможностях.       Он закрыл глаза и представил себе Дотторе, всех его частей, редкую улыбку на его лице, тепло, которое они разделяли.              Пламенный хвост огонька все светился прямо над высотой пожарища, и в его излучении Лоне почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Он представил, как, возможно, где-то там, в другой, более удачной вселенной, другой Феофан и другой Зандик могут тоже чувствовать этот свет – как ниточка, связывающая их миры. Каждый миг ожидания заполнял пустоты, которые остались после ухода друг друга.       – Это еще не конец. Ты обещал, – прошептал он себе с нежностью рассматривая звездное небо, и уверенность наполнила его. Он сделал шаг в сторону этого огонька, полагая, что, возможно, он ведет к чему-то большему, чем просто расставание; к встрече, к новому началу, к надежде.       И в то самое время, в темных тенях своего одиночества, в пустоте и бесконечности Дотторе тоже поднял глаза к несуществующему небу. Он увидел пламя и почувствовал, как в его сердце зажигается тот же огонь надежды. Он не знал, что впереди, но знал одно – их пути вдруг могут вновь пересечься, потому что в этом мире, полном чудес, ни одно прощание не является окончательным. Ему на это не нужно право. Он сам приведет их друг к другу. Вся его работа имела всегда только одну цель – они снова должны встретиться.       Он обещал.       

      

             

│ ┃┊ ┋╵╷╹╽╿╽╹╷╵┋┊┃│

                                  

      Но ◻◻◻◻ достойны ли они ◻◻◻ хотя бы одного ◻◻◻◻◻◻ взгляда ◻◻ Богов? ◻◻◻◻◻

             

│ ┃┊ ┋╵╷╹╽╿╽╹╷╵┋┊┃│

      Может сильные духом, обычные люди, намного сильнее завораживают кого-то там наверху. Ведь чужая борьба становится кульминацией их эмоциональной связи и соединения душ, несмотря на физическое расставание.       Когда пришло время прощания, воздух вокруг наполнился мощной энергией. Один из них, словно истёртый в звездную пыль, почти ушел, его форма становилась размытым изображением на страницах Тейвата, но дух оставался сильным, наполненным воспоминаниями.       В этот момент Лоне замер, и недоверчиво всмотрелся в ночную пустоту. Фатуи шли дальше, молчаливые и опечаленные, а он… Он не мог сдвинуться с места.       Волшебные глаза девятого были открыты, холодный ночной воздух пустыни не волновал одинокую душу. Он ждал мужа и его личная скорбь заставляла оставаться на месте, каждый шаг казался тяжелее предыдущего. Лоне, осилив себя, сделал шаг дальше от города, но сразу остановился, почувствовав, как его душа тянется к другому человеку, которого больше не было.       Набираясь смелости, он протянул руку...       Между ними возникла невидимая нить, и в этот миг они вновь ощутили друг друга – как будто были здесь и сейчас, как столетия назад, когда весь мир исчезал, и оставались только они вдвоем.       Дотторе вдруг пораженно выдохнул и глаза, о, его чудесные глаза, смотрели прямо в лицо Лоне.       Не было маски, не было среза, не было предвестников, только Зандик и его супруг. Они были рядом и смотрели друг на друга, не веря…       Словно вспышка света, Дотторе заключил его в объятия. Это было не просто физическое прикосновение, а целый океан эмоций, повергший их в трепет. Они встретились взглядами, и в этих глазах был отражен весь путь, пройденный вместе.              Лоне всхлипнул, тонко и нежно, и его непревзойдённые сиреневые глаза закрылись, когда Дотторе шепнул ему что-то ласковое и наконец их губы соприкоснулись – легкий и нежный поцелуй, их печать вечной связи. Он был наполнен сладостью, влагой, что доверяла приоткрыть правду, насколько важны были для них эти украденные у Судьбы мгновения.       Поцелуй был легким и трепетным, излучал любовь и доверие, как будто каждая частичка их сердец сливалась воедино и обвивалась нежностью.       Они могли бы думать, что это всего лишь мечта, но в тот момент они знали, что любовь – это нечто большее, чем просто физическое присутствие. Это была энергия, которая никогда не исчезнет. Этот поцелуй стал символом их совместной истории.       И это было подарком. Дотторе знал это точно, и вероятно впервые, был благодарен кому-то за пределами неба, кому-то, кто никогда не управлял этой вселенной, кто просто случайно оказался свидетелем одинокой вечной любви обычных смертных, обыгравших саму суть.       Несмотря на то что один из них терялся в мироздании, момент остался застывшим в их памяти. Они были вместе, как и прежде – живые, словно в том идеальном дне, когда все начиналось, и ничего не могло их разлучить.       Лоне открыл глаза уже зная, что Зандика больше нет, что его проницательные глаза потерялись в вечности. Но нежность, доверие, и ласковое надтреснутое «Люблю», оставленное утерянным Дотторе на губах существующего Лоне, подчеркивало вопреки, что их любовь выходит за пределы физического мира.              – Я буду ждать.