forever young

      Упругий бархат кожицы лопается под пальцами и сок течёт по загорелым ладоням. Пахнет смесью свежей травы и персикового сока. Ремус завороженно смотрит на эту прозрачную влагу, как капли медленно сползают, оставляя влажную тёмную дорожку. Ниже и ниже. Он подносит ладонь к лицу, слизывает одну каплю и во рту сразу становится приторно-сладко, как этот июньский жаркий день.       — Вот ты где! — весёлый грубый голос сворачивает позвоночник в бараний рог.       Ремус поднимает глаза. Сириус бежит к нему — счастливый, как большой пёс на воле. Тёмные волосы рассыпались по худым плечам, прилипли к щекам — нёсся, наверное, от самого замка, не сбавляя скорости. Рубашка выбилась из брюк, ворот открывает бледную кожу. Он спотыкается, ругается в своём стиле, но удерживает равновесие, взмахивая руками, словно крыльями. Ремус не может не выдавить улыбку. Слабую, слабую. Ту, что он ненавидит больше всего.       — Как всегда читаешь, — Сириус шумно валится рядом с ним на траву, подминая под себя высокие стебли. На секунду Ремусу кажется, что он сейчас задохнётся от привычного запаха. Полнолуние близко и его обоняние всегда обостряется перед превращением. Сириус пахнет нагретой кожей и сигаретами, которые курит специально, чтобы разозлить родителей.       — Голову не напечёт, Реми?       И как же его простое «Реми» режет рёбра. В голосе — неподдельное, простое, убийственное беспокойство, от которого сводит низ живота.       Глупый, глупый. Он прячется в свою скорлупу, сдвигает плечи вовнутрь, позвонками наружу. Вот так, вот так… Потом смотрит на огрызок персика в своей руке, на косточку с остатками прожилок, и ему кажется, что это его собственное сердце — такое же изъеденное, с мятой кожурой, с трудом пережёвывающее самого себя.       Сириус глядит на него забавно из-под длинной чёлки. Солнце дробится в его голубых… нет, синих глазах. До чего же они у него изумительно, чудовищно синие. Таких не бывает на свете, но Сириусу всегда доставалось невозможное. Ремусу хочется откинуть мягкие пряди волос с его лица, провести пальцем по острым граням скул, спуститься ниже. Ниже и ниже. Но он быстро сжимает руку в кулак, чувствуя, как персиковый сок уже высох и пальцы липнут друг к другу.       Сириус высокий и неуклюжий. Как и все они — только перевалившие порог шестнадцати лет, угловатые, длиннорукие, не умеющие помещаться в собственном теле. Но его улыбка — единственная, которая зарождает тепло в груди Ремуса. Тепло вязкое, прямо как лихорадка перед каждым превращением. Он давно к ней привык, но это чувство поглощает его, выкорчёвывает осторожные вздохи. Он пытается отмахнуться от этого ощущения и ухмыляется. Криво, натянуто, словно если раздвинет губы шире, то треснет по швам.       — Не напечёт, — бросает коротко и искоса смотрит, как Сириус падает спиной на мягкую влажную траву, раскидывает руки в стороны и закидывает в рот травинку. Острый подбородок смотрит вверх. Глаза щурятся на солнце и Ремус не может отвести взгляд, когда сердце колотится в груди, как ненормальное.       Он сглатывает, с усилием переводит взгляд на раскрытую книгу. Слова превращаются в серую кашу прямо как тогда, когда он ещё не умел читать.       — Что читаешь? — лениво спрашивает Сириус. Глаза закрыты, под ними — чернильные пятна привычных бессонных синяков. Травинка в уголке рта подпрыгивает.       — «Продвинутая трансфигурация».       — Ууу, скука смертная, — тянет, а в груди у Ремуса вспыхивает.       — А что не скука? — Ремус слышит собственную резкость и сам пугается её. — Бегать за снитчем? Или превращаться в собаку и носиться по Запретному лесу, пока профессор Макгонагалл не прознает?       Сириус резко распахивает глаза и смотрит удивлённо, почти с восторгом.       — Ты сегодня злой, Лунатик, — снова эта ухмылка.       — Я не злой, — Ремус отворачивается, но рука Блэка уже тянется к нему, пальцы щиплют за плечо, дразнят, требуют внимания.       Ремус проводит рукой по длинному шраму на лице, медленно втягивая густой жаркий воздух, который как студень заливает лёгкие плотной массой. Перед глазами — спокойная гладь Чёрного озера и ему хочется погрузиться на дно, прямо туда, где живёт гигантский кальмар.       — Злой, злой. И красный весь. Обгорел что ли? — Сириус вскакивает, садится и нависает над ним, закрывая солнце. Прохлада тени разливается словно журчащий ручей. — Дай-ка посмотрю.       И тянется к его лицу. Прохладные пальцы ложатся на горячий лоб. Хочется прикрыть глаза, хочется уйти, хочется остаться.       — Да нормально всё, — выдавливает он и резко отстраняется. — Отстань.       Сириус убирает руку, но смотрит странно. Этот тот взгляд, который он не раз замечал на себе — пристальный, изучающий, будто видит его впервые. И каждый раз Ремус думает, что что-то сделал не так. Разочаровал Бродягу, снова оказался не тем, кто ему был нужен.       Сириус не отводит взгляд, от которого Ремус краснеет. На губах застывает полуулыбка, вопросительная и чуть растерянная.       — Нет-нет, — качает головой и ловким движением поднимается на ноги. Ремус снова смотрит (не может не смотреть) — какой же он грациозный, утончённый. Всё в нём кричит об аристократии и что Ремусу не на что рассчитывать. Да он бы и не стал.       Горькое, горькое сожаление вновь затапливает вены.       Внезапно все звуки пропадают, кроме одного — громкого шлепка об воду.       — Какого чёрта?       Но вода уже заполняет его рот, он давится, кашляя и кашляя. Сириус смеется и встряхивает головой. Мокрые пряди липнут к щекам, к бледной шее, к разглаженному лбу. Настоящий Бродяга.       Ткань рубашки от воды стала прозрачной-прозрачной, как вода под их пятками. Ремус видит каждую косточку, каждую мышцу на теле Сириуса. Знает путь каждой венки на тощих запястьях.       Провести бы языком по ним, уткнуться в шею и вдохнуть запах, что ежедневно сводит с ума. Но Ремус не может. Он скидывает с себя тяжёлую мантию и откидывается на воду, закрывает глаза, когда уши наполняются водой. Приятный вакуум создаёт тишину. Вот бы забыться здесь. Убежать ото всех, а прежде всего от себя. Забыть про ежедневную боль, про то, что ты монстр. Пожить хоть секунду нормальную жизнь. В груди бьётся окровавленное сердце.       Бам-бам.       Ремус сжимает зубы так сильно, что челюсть сводит судорогой.       В нос снова попадает вода и слышится смех Сириуса. Ремус плюётся и снова почему-то улыбается, поднимается на ноги, тычет локтем в тощие рёбра.       — Дурак.       — Нужно уметь веселиться, Луни, — Сириус не остаётся в долгу и с силой толкает обратно в воду. Ремус выныривает и бьёт ребром ладони по водной глади, поднимает тучу брызг. Вода попадает в глаза, щиплет. А мир становится размытым и капельку разноцветным — золотым, синим, красным. Сириус визжит почти по-детски, брызгается в ответ и Ремус впервые за последнее время смеётся — искренне, с лёгким сердцем, словно им снова одиннадцать и единственная проблема — это то, что он плохо читает.       Они сто раз это делали. Вот так — возились, как ребятня. Дураки, да и только. Ремус уже забыл каково это — просто радоваться. Вода смывает всё: надвигающийся запах войны, будущее, что предначертано им всем, боль, боль, боль. На минуту, всего лишь на одну минуту, он просто мальчишка, который умеет любить. Так больно и, конечно, безнадёжно.       Они вываливаются на берег мокрые до нитки; дыхание учащённое, тяжёлое. На губах ещё блуждает тень улыбки. Солнце уже не такое жаркое, окрашивает небо розовыми мазками. А воздух густой, пока ещё густой…              Мокрые рубашки липнут к рёбрам, костлявым лопаткам. Мир сгущается вокруг одной точки. Скоро наступит ночь.       Сириус лежит, раскинув руки, вода стекает с его волос и впитывается в мягкую землю. Мокрый, счастливый, губы слегка приоткрыты в этой извечной широкой ухмылке. Ремус ловит себя на том, что мог бы смотреть на это вечно.       — Кажется, у меня солнечный удар. Мне полагается искусственное дыхание, — распахивает глаза, лукавая улыбка. Люпин почти воет, будто волк внутри хочет вырваться и разодрать то, что так мучает его. Ломает, рвётся. Это жалкое сердце утробно ворочается в груди.       Бам. И ещё раз.       — Ты чего застыл? Всё в порядке? Какой-то ты сегодня… — не договаривает.       Ремус сжимает бескровные губы в тонкую полоску. Чего он пристал? Неужели ничего не видит, не понимает? Бродяга смотрит — по-собачьи, жалобно. Таким взглядом, от которого Люпин никогда не может отмахнуться.       — Всё хорошо.       Хорошо, хорошо, хорошо.       — Рем, — Блэк становится серьёзным, отводит глаза, ковыряет блестящую пуговицу на рубашке. — А ты когда-нибудь влюблялся?       Внезапно ладони становятся липкими, как от персикового сока, но эти оранжевые кругляшки давно валяются на траве и блестят пушистыми боками. Ремус чувствует, как кровь приливает к щекам, к ушам, к кончикам пальцев. Он ненавидит себя за эту мгновенную, предательскую реакцию. За то, что не может соврать легко и непринуждённо, как всегда получалось у Сириуса.       — Не знаю, — выдавливает он наконец. — Нет, наверное.       — А я знаю, — Сириус вздыхает, прикрывает глаза, и ресницы его отбрасывают длинные тени на скулы. А веки прозрачные-прозрачные, как нежные крылья бабочек. — Знаешь как это? Пиздецки хреново, Рем. Думаешь о нём и не знаешь… А, ерунда.       Грустно машет рукой. А у Ремуса внутри всё горит. Он знает, он точно знает — зверь внутри не спит. Он ревёт, он хрипит. Ему давно знаком этот крик.       Конечно, он знает. Конечно, Сириус влюблён. А как иначе? Влюблён, влюблён. В какую-нибудь красивую девчонку из Рейвенкло или звонкую и тонкую с Хаффлпаффа. В любую, кроме…       — Дура она, — сам удивляется, как слова выскакивают из него — резко и горько. Как полынь-трава, которую они когда-то путали с амброзией. — Раз ничего не замечает.       Сириус открывает глаза и смотрит на Люпина. В них нечто новое. То, что Ремус боялся распознать и хотел (и от этого боялся ещё сильнее). Боялся даже надеяться.       — Она? — вдруг Блэк улыбается той самой своей светлой улыбкой, от которой в животе полыхает пожар. — Реми, это не она.       Ремус сжимает мокрую траву, а под ногтями лопается бархатистая кожица. Ну вот, снова руки станут липкими. Смотрит вниз ошарашенно, по рукам расползаются прозрачные струйки. Бледная ладонь осторожно накрывает его и сок размазывается между ними.       — Рем… — голос Сириуса тихий, такой спрашивающий. И Ремусу хочется всхлипнуть, поддаться вперёд, прижаться к влажным губам, провести горячим языком по высокой скуле. Зарыться, зарыться глубоко в эти мягкие космы, которые сейчас медленно сохнут на почти погасшем солнце. Ремусу слишком хочется…       — Рем, посмотри на меня.       Он мотает головой и пытается вырвать свою руку. Подняться, схватить мантию и книгу, и быстро убежать в безопасные коридоры замка.       — Пожалуйста… — еле слышный шёпот морозит внутри. — Я думал, ты догадаешься… Реми, слышишь?       — Не надо, — Люпин не смотрит на Сириуса. Это жалкое, слабое сопротивление — последнее перед тем, как стена рухнет. — Я… ты не можешь…       Ремус падает на спину и закрывает глаза ладонями.       — Могу, — Блэк отводит его руки, снова нависает над ним. Вокруг — вуаль из тёмных волос. — Хочу. Давно хочу.       Ремус прижимается лопатками к холодным камешкам берега. Губы у Сириуса почти как персиковый сок, только в сто раз лучше. Шрам на щеке вкуса озёрной воды. Ремус тяжело выдыхает в подставленную шею, потом спускается ниже — прямо туда, где бьётся жаркое, жаркое сердце Бродяги.       А потом снова захлёбывается в его прохладных ладонях. Сириус целует его щёки, каждый шрам на лице, горбинку носа. Шутливо дразнит в ухо, а потом смыкает зубы на мочке.       И целует, целует замёрзшие скулы.       — А т-ты… — голос Сириуса хриплый, Ремус еле разбирает слова. — Что ты, Лунатик? Хотя бы на один процент?       Ремус тянется в это тепло, не может ничего поделать. Закрывает глаза. В груди что-то трещит по швам. Может зверь наконец вырвался наружу, может, годами выстроенная броня, выдолбленная ложь самому себе, сотни «нельзя» и тысячи «так не бывает». Он чувствует, как сквозь эти руины пробивается свет — такой же яркий, как улыбка Сириуса.       — На сто один, — шепчет он.