Доверие

- И что ты будешь делать? - спрашивает Исо, опираясь на машину, в руке он нервно крутит бутылку. Все его мысли занимают тревоги о неясном будущем, что он даже не замечает и не слышит звук немного со спехом идущей Фадиме. - Увезу маму и бабушку подальше, чтобы их не нашли. Хорошо, что Фадиме и Кочари поверили, что ты не знаешь. Напряженный голос Оруча произносит последние слова, и все кажется шуткой, нереальностью. Перебираю в голове все похожие слова в попытке представить, что Оруч сказал что-то другое, не то, что может разбить мое сердце. Не то, что может убить мою веру в Исо, в то, что он всегда видел просто меня, просто Фадиме, женщину, из которой вырвали ненависть. Но все ложь. Наивная Фадиме. Одинокая Фадиме. Даже сейчас мне наивно хочется верить в ложь и не думать, что все это время Исо не обманывал меня. Он ведь сам сказал, что мы будем смотреть только на нас двоих, так почему сейчас я чувствую, что он лгал мне даже в этом? Лгал, потому что хотел защитить свою бесчестную семью. Они все придумали с Оручем уже давно. Остались только наивная Фадиме и Кочари, так и не ставший в устах Исо и Оруча кем-то больше, чем Кочари. Какого это, когда твоя опора исчезает? Какого чувствовать, что доверие не оправдали? Земля уходит из-под ног. Колени встречаются с бетоном. Боль вспышкой — но не та, главная. Та, что внутри, сильнее. Как будто кто-то потянул за рычаг, отдав в руки полное право выплеснуть свою боль. — Фадиме! Два голоса. Оруч и Исо. Они рядом в одно мгновение. Чьи-то руки подхватывают её, чьё-то дыхание — над ухом. — Я бежала к тебе, — выдыхает она, глядя сквозь слёзы на Исо. — Я просто хотела... обнять тебя... и упала. Исо смотрит на её разбитые колени, на содранную ладонь. Его лицо искажается — не от брезгливости, а от боли. Он видит её падение как своё поражение. — Единственная моя, — голос ломается, но он берёт себя в руки. — В следующий раз не беги. Просто позови. Я сам прибегу. Куда угодно. Когда угодно. Только позови. «В следующий раз». Он говорит так, будто он точно будет. Будто он имеет право на «следующий раз». Сейчас, когда она слышит его голос, такой любящий, такой, которые говорил ей, что он будет держать её внутри своей грудной клетки, такой, который стал главной опорой, она не может больше сдерживаться, она не знает во что ей верить. Ей просто хочется упасть в его объятия прямо сейчас и забыть каждое слово, сказанное Оручем. Но в голове застряло: «Хорошо, что Фадиме и Кочари поверили». Она для них — Кочари. Всего лишь. Даже сейчас. — Мне нужно умыться, — тихо говорит она, отстраняясь. — Я сейчас. В туалете на заправке тесно, темно и пахнет сыростью и пылью. Кафель под ногами холодный, грязный. Над раковиной висит мутное зеркало в потёках. Лампочка мигает, и тени прыгают по стенам, как живые. Фадиме смотрит на себя, ей кажется, что все нереальность, она не узнает ту, кого видит в отражении в зеркале. Та, кто смотрит в ответ, — чужая. Красные глаза. Размазанная тушь. Губы искусанные в кровь - еще вчера она была невестой, желавшей поскорее зажечь хну на ладони и любить мужа на всю силу, которую способно было её сердце. «Наивная Фадиме. Одинокая Фадиме». Она думала, что выплакала всё там, снаружи, когда падала на камни. Но сейчас понимает — то были не слёзы, это была пощечина, пощечина от отца, твердящего, что Фортуна нельзя доверять. Чувств становится слишком много, они подкрадываются из глубины души и душат своей невыносимостью. Это невыносимо терпеть и переживать. Она открывает кран. Вода льётся ржавая сначала, потом прозрачная. Сначала льется холодная вода, но этого недостаточно, чтобы укротить свои чувства. Ей нужная очень холодная. Фадиме подносит дрожащие ладони к лицу, но не умывается — замирает. Смотрит на свои пальцы. На те самые, которыми час назад гладила его щёку. Смотрит на волосы, в которые вплетены бусины как обещание о скорых счастливых днях, о том, что они всегда будут выбирать друг друга и быть вместе, несмотря не на что. И тогда это начинается. Не крик. Не плач. Не истерика с битьём посуды — здесь и бить-то нечего. Пустая и тупая боль. Она хватается за края раковины. Костяшки на руках мгновенно белеют. Голова падает вниз, лоб касается холодного крана. Глаза закрыты, но слёзы всё равно текут — не потому что грустно, а потому что организм не знает, что ещё делать с этой болью. Она не знает, сколько времени проходит, прежде чем снова посмотреть на себя. Ей кажется, что внутри что-то лопнуло. Не сердце — сердце бьётся так громко, что заглушает всё. Что-то другое. Какая-то нить, которая держала её целой. Последняя нить, связывающая осколки. Нить абсолютного доверия человеку, которому доверять в этой Вселенной было равно невозможности, человеку, которого с детства её научили ненавидеть. Она не издаёт ни звука. Вот это самое страшное — она молчит. Рот открыт, лицо искажено, слёзы текут градом, но звука нет. Потому что если она сейчас закричит — если выпустит это наружу — она уже не сможет остановиться. Она взорвётся. Разлетится на миллион кусков по этому тесному, вонючему туалету, и никто не сможет собрать её обратно. Мысли приходят не по одной — они наваливаются все сразу, как стая голодных псов. «Он знал. Каждый раз, когда смотрел на меня, он знал» — Господи, какая же дура». Она поднимает голову. Смотрит в зеркало. Та женщина, что смотрит на неё, — разбита. Не просто плачет — разбита. Изнутри. Там, где никто не увидит. Она ударяет ладонью по стене. Не больно. Стена старая, мягкая почти. Но звук есть — глухой, беспомощный. Как она сама. — Зачем? — шепчет она в пустоту. — Зачем обещал мне? Зачем дал мне надежду поверить в то, что я больше не одинока… Ответа нет. И не будет. Потому что ответ она знает сама. Она чувствует, что задыхается, опускает голову, хватается за грудь и пытается уравновесить себя без холодной воды, потому что холодной воды не будет, когда сейчас она будет хранить эту тайну в себе. Она смеётся. Тихо. Страшно. Этот смех не похож на смех — больше на кашель умирающего. На звук, который издаёт сломанная кукла, если нажать на живот. Она поднимает голову. Медленно, будто каждое движение требует нечеловеческих усилий. И снова смотрит в зеркало. И впервые в жизни не узнаёт себя. Не потому что лицо опухло от слёз. Не потому что тушь размазана. А потому что в глазах — пустота. Та самая пустота, которую она носила в себе все годы вражды. Которую он выжег своей любовью. Которая вернулась — полная, чёрная, тёплая, как зверь, свернувшийся в груди. «Я выжила без тебя раньше. Значит, выживу и сейчас». Она хочет в это верить. Прямо сейчас — хочет. Но что-то внутри сопротивляется. Что-то маленькое, глупое, отчаянное кричит: «А если он правда любит? Если это была ошибка? Если он хотел, как лучше?» Она затыкает это «что-то» так же, как затыкает свой рот ладонью, чтобы не закричать. И выходит, потому что её отсутствие становится уже слишком подозрительным…