Не до конца закрытая дверь

В тот вечер Оругио нарочно оставил дверь своей комнаты не до конца закрытой. Но ждал он отнюдь не промокшего кисточника и не его растерянную маленькую хозяйку. Неведающая девочка даже после долгой беседы у потрескивающего камина не вызывала восторга, и добавлять её в круг тех, о ком он всерьёз беспокоился, Оругио не торопился. Высушить мокрые после принятой ванны волосы и шерсть забавной зверушки — одно, но смириться с фактом того, что из-за этой девчонки дорогой ему человек подвергает себя очередной опасности — совсем другое. Поэтому, выставив, возможно излишне грубо, за дверь новоявленную ученицу Кифри, Оругио принялся ждать его самого. Ждать пришлось долго. Чтобы отвлечься, хмурый волшебник коротал поздний час за книгой в свете огня, запертого в кристалле, которой он изобрёл недавно. Дождь барабанил по скату окна. Усталость брала своё. Тяжёлые веки слипались, Оругио наконец уснул. Проснулся же от ощущения присутствия ещё одного человека в комнате, складывающегося из едва слышных шорохов и шагов. Всего на мгновение приоткрыв глаза, Оругио снова закрыл их и улыбнулся, едва заметно погладив обложку книги, оставшейся на груди. — Ты… Но вдруг приподнялся на локте, чтобы взглянуть через каменный бортик балкона на дверь, расположенную на нижнем уровне комнаты. — Не волнуйся, я запер, — услышал он и посмотрел на Кифри. Без колпака, в водолазке, в платье со спущенными бретелями, держащемся на одном только поясе, выглядел он по-домашнему трогательно, так, что у Оругио сжалось и без того дрожащее от резкого пробуждения сердце. — Всё хорошо? — Кифри нагнулся, поднял упавшую на пол книгу и присел на кровать, неподалёку, но так, что рукой с одного разу не дотянуться. Кифри был весь в этом жесте. Несмотря их давнюю дружбу, на всё, что они вместе пережили, он продолжал каждый раз сохранять незначительную дистанцию, если не физическую, то эмоциональную, которой, однако, хватало Оругио, чтобы порою чувствовать себя недостаточно близким ему человеком. Даже в кругу учениц. Даже когда они были совсем одни. Даже если при этом Кифри ему улыбался. Наверное, несмотря на возраст, он так и остался тем самым снежным мальчиком, которого Оругио когда-то вытащил из воды. — Ору? — Кифри склонил голову набок, прозрачная линза очков блеснула в свете тускнеющего светильника. Оругио заколдовал его таким образом, что тот терял свою силу ближе к рассвету. Стало быть, скоро заря. — Снова полночи не спал? Кифри отвёл глаза. Погладил обложку книги. Вздохнул. — Я же тебя просил, не бери с меня пример! Чему ты научишь девчонок, если сам будешь носом клевать? — Мне хотелось дождаться, когда Агата уснёт, — произнёс Кифри тихо, будто оправдываясь. — Она никому не расскажет, но я всё равно не хочу, чтобы знали, — он отложил книгу на низкий столик и, чуть подумав, решительно потянул водолазку за ворот, распуская ремни один за другим. Оругио кинуло в жар. — Знали о чём? Кифри опять повернулся, только улыбка была другая — лукавая, будто слегка насмешливая, и взгляд здорового глаза глубокий, как пропасть. — Ты знаешь, — а голос — тихий и вкрадчивый, лишающий собственных дыхания с голосом, словно удар под дых, только без боли. Кифри подумал немного, поднялся, расстегнул пояс, стянул через голову платье, отложил вещи на неподалёку стоящее кресло. Только когда он замер, стоя спиной, и попросил затушить свет, Оругио отмер. — Я позвал тебя поговорить. — Мы можем сделать это и лёжа. Ну это уж!.. — Кифри, — выдохнул Оругио пытаясь вложить в свой осипший голос все до единой эмоции — возмущение и усталость, нежность и обожание. Сколько всего они раз за время их дружбы были настолько близки — стыдно сказать, и каждый из этих раз Оругио помнил смутно, словно воспоминания эти подёрнулись дымкой тумана. Но они были дороги, как самое дорогое сокровище. И неужели ему снова выпала именно эта ночь? Она ведь ничем совершенно не отличалась от предыдущих. Несколько жалких секунд, и он стоял рядом с Кифри, мелко дрожа, как крепко натянутая тетива. И тут же забылось всё, о чём он хотел спросить. Нет, не забылось, было задвинуто в тот дальний, пыльный угол сознания, в который и лезть бы не захотелось. — Кифри… Оругио протянул непослушные руки, ненадолго сжал скованные запястья, обтянутые длинными чёрными рукавами, гладкими и оттого немного прохладными, как кожа у ящерицы, ослабил хватку, скользнул до локтей, чувствуя грудью, насколько напряжена спина, поднялся ещё чуть выше, до плеч, и обнял поверх рук, прижимая к себе, вжимаясь губами в надплечье. Он был готов простоять так всю ночь, не двигаясь больше и ни о чём не прося. Несмотря на редкость их тайных встреч, Оругио был бы счастлив и этим. — Я так по тебе скучал, — прошептал он в сторону, лишь слегка повернув лицо, с гложущей сердце тоской про себя отмечая, что Кифри в его объятиях ни на мгновение не расслаблялся. — Не говори, что ты нет. Плечи в руках едва дрогнули. Это усмешка? Кифри погладил его по рукам и развернулся, едва улучив возможность. — Я тоже скучал. Голос звучал печально и тускло, но всё же Оругио смог уловить в нём ту теплоту, что согревала годами его одинокое сердце. Он поднял руки, сжал в пальцах снежно-белый затылок и потянул к себе. Кифри поддался всего на мгновение — этого было достаточно. Первое прикосновение к губам заставило щёки пылать огнём, как будто он вновь стал подростком, и голова закружилась, как от вина, но, к сожалению, это блаженство быстро прервалось. — Стой, погоди, — Кифри отстранился, переводя дыхание, держа за плечи. — Пожалуйста, затуши светильники. — Они сами скоро потухнут, с рассветом, — Оругио потянулся к желанным губам, обнимая Кифри за талию, но ладонь, что легла ему прямо на сердце, слегка охладила пыл. — Ты что-то скрываешь? — У меня сигил во всё тело. Оругио стало не по себе. — Не смешная шутка, — пробормотал он и опустил руки. Кифри ему примирительно улыбнулся, заглядывая единственным глазом в его глаза, обхватил его сжатые кулаки своими ладонями, удерживая так бережно и нежно, что за одно это прикосновение хотелось простить всё на свете, но Оругио стоически ждал, когда ему объяснят. Он ни с кем никогда не терпел недосказанности, особенно с Кифри, который порою бывал изворотливей кисточника. Однако тот всё молчал, делая паузу тяжелее и невыносимее с каждой секундой. — Ору, — заговорил, наконец, он тихо, потупив взгляд. — Не заставляй меня чувствовать себя ещё более глупо. Оругио осенило, о чём речь, но это казалось настолько же неправдоподобным, насколько и трогательным. — Только не говори, что ты до сих пор смущаешься. — Мы не так часто бываем с тобой близки. — Так давай будем чаще, — с лёгкостью, но почти без надежды, ответил Оругио. — Мои двери всегда для тебя открыты. — Я не могу, — с почти нескрываемой скорбью ответил Кифри. — Что тебе мешает? — Прошу тебя, — Кифри поднял ладонь и накрыл его рот пальцами. — Умоляю. Давай сегодня не будем об этом. Оругио сжал его пальцы, поцеловал и отнял от лица. — А говорил, можем лёжа поговорить, — улыбнулся он и отошёл к столу, отпустив его руку. Стоило комнате утонуть в предрассветном сумраке, Кифри настиг его сам, уже в одних брюках и без очков, зацеловал его до полуобморока и повалил на кровать. Раннее утро застало их сонные ласковые объятья. Дождь перестал, но в окно время от времени прилетали редкие капли, сорвавшиеся с обшивки покатой крыши. Оругио чуть задрёмывал, когда почувствовал неуклюжее шевеленье рядом. — Уже сматываешься? — хрипло спросил он, переворачиваясь на спину, быстро остывшую без чужого тепла. — Хоть бы разок остался. — С утра много дел — приготовить завтрак, тренировать девочек. Надо поспать хоть немного. — Выспаться ты мог бы и у меня. Если тебе со мной непривычно, я мог бы уйти в гамак, вся кровать в твоём распоряжении. — Чертовски заманчивое предложение, — улыбнулся Кифри, натягивая короткие сапоги, — но согласиться я не могу — боюсь разосплюсь не ко времени. — Да хоть корни пусти, — рассмеялся Оругио. Ему почему-то это сравнение показалось ужасно смешным. И только по тишине в ответ, он понял, что сказал что-то не то. Кифри сидел на краю кровати бледный и напряжённый, словно пружина, готовая в любой момент выстрелить под потолок. — Эй, — позвал его Оругио, тот повернулся и долго смотрел в ответ нечитаемым взглядом сквозь линзу очков. — Что-то случилось? — Ничего, — неожиданно улыбнулся он ничуть не притворно, но с тенью застывшей грусти. — Вспомнил дурной сон. — Сейчас, со мной, увидел? — озадачился и немного расстроился Оругио. — Нет, — покачал головой Кифри. — На днях. Просто я его забыл, а сейчас вдруг вспомнил. — Расскажешь? — Не стоит. Он неприятный. — Не страшно. — Я не хочу, — от твёрдости, что вновь проступила у Кифри в голосе, стало немного не по себе. Оругио наблюдал, как тот медленно одевается, и думал, что любил бы его, даже стань Кифри деревом в самом деле. Но в идеале он бы подобного просто не допустил. Пожертвовал бы чем угодно, но не допустил бы. Кифри оделся и опустился на край кровати, так что тянуться почти бы и не пришлось. Он сам протянул руку и погладил Оругио по гладкой щеке, пройдясь после по отросшей бородке, с щемящей нескрываемой нежностью, как мог сделать только любящий человек. — Ты самый добрый и самый нежный на всём белом свете, — произнёс он, ничуть не меняясь в лице. Оругио вздохнул, невольно нахмурившись. — Ну вот, теперь ты меня смущаешь. — Я всего лишь излагаю факты. Слова эти тронули до глубины души, тем более, что других подобных Оругио почти не помнил. Только вот опыт был слишком горьким, чтобы принять их всей душой. — Что ты задумал? — спросил он у Кифри, схватив за плечо и удерживая рядом с собой. — Ничего, — спокойно ответил тот. — Я сказал тебе то, что давно хотел. Что у меня на сердце, — и рассмеялся. — Кто-то стал слишком подозрительным, — вытянул губы в трубочку Кифри и звонко поцеловал его кончик носа. Такого Оругио не смог вынести и отпустил его, пока не возникло желание сгрести в охапку и положить под бок, чтобы лежал и никуда больше не торопился. — Будешь с тобой, — проворчал, нехотя откидываясь на подушки. — Подозриругио, — поддразнил Кифри, как у них с детства водилось. — Недоговорифри, — парировал Оругио недовольно. Кифри вновь задержал на нём взгляд с улыбкой, отправил на прощание воздушный поцелуй в духе своего незабвенного учителя, легкой походкой спустился по лестнице и осторожно вышел за дверь. Вскоре дождь зарядил по новой. Застучал по стеклу, зашуршал в траве по холмам, забурлил в ещё не впитавшихся в землю с вечера лужах. Оругио сквозь сон различил шаги, но от усталости глаза отказывались открываться. — Кифри, ты? — спросил он, едва шевеля языком и улыбнулся, услышав: — Я, Ору. — Забыл поцеловать меня на прощание? — Может быть. Оругио от взыгравшего любопытства медленно разлепил веки. Кифри стоял перед ним, словно бы не решаясь на что-то, и теребил в руках свой колпак. — На самом деле я забыл кое-что другое. В груди у Оругио заворочалось знакомое подозрение. Сердце заныло. — Постой, ты же был без него. — В этом-то и проблема, Ору. Больше я его забывать не буду. Дальше всё произошло молниеносно: Кифри сел рядом и нахлобучил колпак ему на голову. Оругио от охватившего его ужаса не произнёс ни слова. Голову медленно заполняла непроглядная тьма, но пока ещё что-то видел, он различил лицо Кифри, и губы, что прошептали: — Прости меня, Ору, это для твоего же блага. Я очень сильно тебя люблю… Кифри вышел из комнаты зорчего, когда на часах было без десяти пять утра. Он притворил дверь, но не закрыл её полностью, зная, что Оругио удивится, если увидит утром какие-то изменения. Возможно, эта ночь, как и множество предыдущих канули в небытие из-за глупости, но Кифри не мог допустить, чтобы его умный друг о чём-нибудь догадался. И это стремление хранить всё в тайне действительно не давало его самому покоя, укрепляя в нём если не страх возможного неприятия (потому что Оругио уже сотни раз доказал, что примет его любым), то уж чувство вины точно. Он мог стереть Ору воспоминания и об их близости, но это стоило сделать в самом начале. Теперь их работа, быт и личные отношения были так сильно переплетены, что удалить одну часть без проблем для всего остального было попросту невозможно. Вглядываясь в сероватый дождь за окном, Кифри в который раз пообещал себе, что разберётся со шляпниками, вернёт себе глаз, и тогда для них с Оругио наступят благословенные добрые времена. Но до тех пор ему было нужно, чтобы дверь в комнату зорчего, ночами, в тайне от всех, оставалась для него не до конца закрытой.