Мечты на даче

***

Утром третьего дня, Мин Юнги уже стоял у калитки без двух минут шесть. Он сам не до конца понимал, зачем пришёл так рано. Можно было выйти ровно в шесть, будильник позволял, время было рассчитано с точностью до минуты, он ещё с вечера всё продумал, лёжа в постели и глядя в тёмный дощатый потолок, по которому лунный свет рисовал бледные полосы. Но что-то внутри какое-то смутное, ещё не оформившееся чувство, смешанное из гордости, упрямства и нежелания снова оказаться в положении провинившегося, вытолкало его из постели на десять минут раньше. Он проснулся, полежал немного, глядя в знакомый потолок, по которому уже разливался жидкий золотой свет, послушал, как за окном просыпается деревня, всё те же звуки, ставшие за эти дни почти привычными: далёкий скрип колодезной цепи, чьи-то шаги по утоптанной земле, мычание коровы где-то за холмом, а потом решительно откинул одеяло и встал. Петух сегодня молчал, то ли выспался наконец, то ли Юнги просто перестал его замечать, как перестают замечать тиканье часов в комнате. Мир за калиткой ещё только просыпался, солнце едва показалось над соседской крышей, и его лучи, ещё неяркие и нежаркие, окрашивали всё вокруг в мягкие розовато-золотистые тона. Трава была мокрой от росы — серебристой, сверкающей в утреннем свете, и воздух пах так, словно его специально настаивали на хвое, полевых цветах, ветки яблонь за забором гнулись под тяжестью ещё зелёных, мелких плодов, обещающих богатый урожай к осени. Где-то далеко, за полем, лениво залаяла собака, для порядка, без злобы. Юнги стоял, прислонившись плечом к покосившемуся столбу, и думал о том, что ещё позавчера он ненавидел это место, этот столб, эту калитку, этот воздух. А сегодня, он просто стоял и ждал. И это ожидание не было мучительным, приятным оно тоже не было. Чонгук появился ровно в шесть. Не из-за поворота дороги, не от своего дома, а со стороны поля. Видимо, уже успел куда-то сходить, что-то проверить, кому-то помочь, потому что этот человек, казалось, вообще не спал и не отдыхал. Он шёл широким, уверенным шагом, и Юнги снова, уже в который раз за эти дни, поразился тому, как Чонгук заполняет собой пространство. Не просто идёт, а занимает весь пейзаж, плечи, обтянутые уже в черную майку, прямая спина, чуть вздёрнутый подбородок. Сегодня он был без тяпки, но с топором. Настоящим, большим, с длинной деревянной рукоятью, отполированной до блеска многими часами работы, и широким лезвием, тускло блестевшим в утреннем свете. За спиной у него висел холщовый мешок с чем-то тяжёлым, Юнги услышал, как внутри что-то звякнуло, когда Чонгук скинул его на землю у калитки. — Стоишь, — констатировал он, остановившись напротив Юнги. В голосе не было ни одобрения, ни удивления. — Мог бы и поздороваться, вежливость никто не отменял, даже для городских. — Доброе утро, — отрезал Юнги ровно, без эмоций. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом, словно оценивая, и Юнги вдруг заметил то, чего не видел раньше. Может быть, просто не присматривался. У Чонгука были мелкие морщинки в уголках глаз, не старые, а такие, какие бывают у человека, который много щурится на солнце и часто смеётся, родинка над нижней губой. И ещё  лёгкая седина на висках, едва заметная в тёмных волосах, но всё же различимая в утреннем свете. Это было странно, видеть его таким. Не просто наглым деревенским парнем, а взрослым мужчиной. Но это не прибавляло ему симпатии. Скорее наоборот казалось, что этот взрослый мужчина просто получает удовольствие от унижения того, кто младше и слабее. — Сегодня прополки не будет, — сказал Чонгук, перехватывая топор поудобнее. — Пошли. Есть работа посерьёзнее. Юнги почувствовал, как внутри всё привычно сжалось. Работа посерьёзнее? После позавчерашних грядок и вчерашнего колодца это звучало почти угрожающе. Что может быть хуже? Перенос мешков с цементом на другой конец деревни? Но Чонгук уже шагал в сторону леса, за край поля, где Юнги заметил высокую поленницу, гору брёвен и чурбанов, наколотых и ещё целых, сложенных в несколько рядов. Пахло древесиной, свежей смолой и чем-то грибным, лесным, влажным. — Дрова, — коротко пояснил Чонгук, останавливаясь у поленницы. — Деду твоему на зиму нужно, сам он уже не справляется, спина не та. Будем колоть. Он скинул мешок на землю, и тот упал с глухим стуком. Юнги посмотрел на топор, потом на чурбаны — здоровенные, потом снова на топор. Перспектива отрубить себе что-нибудь ценное, например, палец или всю руку целиком — встала перед ним с пугающей отчётливостью. Он никогда в жизни не держал топор в руках. — Я не умею, — признался он. Чонгук посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в его карих глазах мелькнуло что-то знакомое,  предвкушение, с которым он вчера отправлял Юнги к колодцу. — Знаю, что не умеешь, — ответил Чонгук.— Ты вообще мало что умеешь, как выяснилось. Но я тебя научу. Иди сюда. Юнги подошёл. Чонгук взял топор за рукоять — легко, привычно, как продолжение собственной руки, — и протянул ему. — Держи. Двумя руками. Крепче, ноги расставь шире, не стой, как балерина. Если поставишь ноги вместе, после первого же удара улетишь в канаву, и я буду громко смеяться. Юнги взялся за рукоять обеими ладонями. Вес инструмента оказался неожиданно большим, руки сразу напряглись. Дерево было гладким и тёплым, как будто бы хранило тепло рук Чонгука. — Теперь смотри, — Чонгук вдруг оказался сзади, слишком близко. Юнги замер. Грудь Чонгука почти касалась его спины — он чувствовал это даже сквозь тонкую ткань футболки. А руки Чонгука легли поверх его ладоней, сжимая их с той же властной, железной хваткой, что и вчера у колодца. Чонгук был горячим, от него пахло утренней свежестью, хвоей и лёгким мужским потом. Его дыхание касалось затылка Юнги, и от этого по позвоночнику бежали мурашки, против воли, неконтролируемо, горячей волной спускаясь вниз. — Чурбан ставишь вот так, — низкий голос звучал прямо над ухом. — Ровно. Не наклоняя. Замах — от плеча. Не от локтя, как девчонка, а от плеча. Удар — сверху вниз, всей тяжестью топора. Ты не рубишь, ты позволяешь топору падать, понял? — Понял, — выдавил Юнги, ненавидя себя за то, как дрогнул его голос. Чонгук отпустил его руки, но не отступил. Он остался стоять в шаге и смотреть. — Давай, покажи, на что способен. Хотя я уже догадываюсь. Юнги замахнулся — коряво, неуклюже, — и ударил. Топор вошёл в чурбан криво, наискосок, застрял. Чурбан покачнулся и упал набок. Чонгук не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел. И от этого молчания было хуже, чем от любой насмешки. Юнги поднял чурбан, поставил обратно, ударил снова. Потом ещё раз. И ещё. С каждым ударом внутри закипала злость на топор, на чурбан, на этого человека, который стоял и смотрел. На каждое «криво», «опять локтем», «слабый замах», «вот это вообще непонятно что было» он отвечал новым ударом, вкладывая в него всю свою ярость. Пот заливал глаза, стекал по вискам, капал на землю. Футболка прилипла к спине, мышцы гудели, ладони горели, но он продолжал, раз за разом, удар за ударом, пока руки не начали дрожать так, что он едва удерживал топор. Прошёл час, а может, и больше. Солнце поднялось выше и начало припекать по-настоящему. Чонгук иногда бросал короткие замечания, и каждое из них впивалось в Юнги, как заноза. Наконец Чонгук сказал «Хватит», — и опустился на бревно. Юнги рухнул рядом, не чувствуя ни рук, ни ног, ни спины, только глухую, пульсирующую боль во всём теле. Чонгук достал из мешка старую металлическую флягу, отвинтил крышку, сделал несколько глотков и молча протянул Юнги, Тот принял её, и их пальцы на мгновение соприкоснулись, горячие, мозолистые пальцы Чонгука и его собственные, дрожащие от усталости. Он сделал глоток. Вода была ледяной, колодезной, и она обожгла горло, но освежила мысли. — Хочешь знать, почему я здесь? — вдруг спросил Чонгук, глядя куда-то вдаль, на уходящие за поле холмы. Юнги замер с флягой в руке. Он не отвечал, но Чонгук и не ждал ответа. — Мне было восемнадцать, когда я уехал в Сеул, — начал он. — Думал, что весь мир будет у моих ног. Поступил в университет, выучился на журналиста, пошёл работать в редакцию. Хорошая газета, приличные деньги. К двадцати семи годам у меня была квартира в центре, машина, связи. Всё, что должно быть у успешного мужчины. Он замолчал, сорвал травинку, сунул в зубы. — А потом я однажды проснулся и понял, что ненавижу всё это. Ненавижу свою квартиру, свою работу, свой будильник, своё отражение в зеркале. Я делал всё, что от меня ожидали, и стал тем, кем должен был стать. Только вот меня самого в этом не было. Вообще. Понимаешь? Юнги молчал. — Я вернулся сюда не потому, что проиграл, — Чонгук повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза. — Я вернулся, потому что я сильнее всех, кто остался там. У меня хватило смелости выбрать себя. А большинство людей просто плывут по течению. Как ты, например. Юнги почувствовал, как внутри что-то обрывается — холодно, резко. — Что? — переспросил он. — Ты думаешь, я не вижу? — Чонгук усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. — Ты приехал сюда, потому что дед велел. Ты делаешь, что я говорю, потому что боишься ослушаться. Ты даже перед родителями не смог себя отстоять и нет сказать, просто ждёшь, когда они тебя «примут». Ты плывёшь по течению, юрист. И я здесь для того, чтобы научить тебя плыть против. Юнги сидел, сжимая флягу в дрожащих пальцах, и чувствовал, как к горлу подступает горечь. Нет. Это было не просто унизительно — это было неправдой. Несправедливо. Он не плыл по течению. У него была чёткая цель. Та самая, ради которой он просыпался каждое утро и шёл в университет, ради которой глотал учебники и выгрызал высшие баллы. Цель, которая была больше, чем дед, больше, чем эта чёртова деревня, больше, чем сам Чонгук со своими топорами и ухмылками. — Ты ничего обо мне не знаешь, — сказал он тихо. Но внутри уже закипало, и голос его стал крепче, громче. — Нет. Ты не знаешь ничего. Ты видишь перед собой городского парня, который не умеет держать топор, и думаешь, что это всё, что я из себя представляю. Ты решил, что я «плыву по течению», потому что я не ору на деда, не посылаю тебя к чёрту и не сбегаю обратно в Сеул? Это не значит, что у меня нет цели. Чонгук чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Его молчание подстёгивало Юнги больше, чем любые слова. — У меня есть цель, — продолжил Юнги, и каждое слово теперь звучало весомо, чеканно, как на судебном заседании. — Я знаю, чего хочу. Я хочу стать лучшим юристом в этой стране. Не просто хорошим, а лучшим. Хочу защищать людей, которые не могут защитить себя сами. Хочу, чтобы, когда кто-то слышал имя «Мин Юнги», они знали, этот человек не сдаётся. Ни перед кем. Ни перед дедом с его «перевоспитанием», ни перед судьями, ни перед системой. Я не плыву по течению,  я строю свою жизнь сам. Каждый день. Даже когда меня заставляют полоть морковку. Даже когда меня унижает какой-то деревенский неудачник, возомнивший себя учителем жизни. Последние слова он выплюнул, не думая, и они повисли в воздухе — острые, злые, звенящие. Чонгук смотрел на него долго и молча. В его глазах что-то мелькнуло, не обида, не злость, скорее удивление, смешанное с чем-то, чего Юнги не мог понять. Потом он медленно, очень медленно кивнул. — Вот так-то лучше, — сказал он тихо. — Оказывается, у городского есть зубы. Он поднялся, подхватил топор и кивнул на поленницу. — Отдых закончен, вставай. У нас ещё половина горы. Остаток утра прошёл как в тумане. Юнги колол дрова механически, не чувствуя ни усталости, ни боли, ни удовлетворения от расколотых чурбанов. В голове крутились собственные слова, и он не мог понять, гордится ли он тем, что наконец высказался, или жалеет об этом. Чонгук больше не комментировал его работу. Он просто стоял рядом или работал сам, когда Юнги выдыхался, его молчание теперь казалось другим, не презрительным, а задумчивым. Словно он впервые увидел перед собой не просто городского мальчика, а человека, с которым, возможно, стоит считаться. К полудню они закончили. Гора наколотых дров высилась почти в два раза выше, чем была утром. Юнги стоял, опираясь на топорище, мокрый от пота, с дрожащими руками и горящими ладонями, и смотрел на дело своих рук. Пустота внутри не проходила. — Завтра в это же время, — сказал Чонгук, закидывая топор на плечо. — Без опозданий, и постарайся не выглядеть таким дохлым, работа другая будет. Он ушёл, не попрощавшись. Юнги проводил его взглядом, широкую спину, удаляющуюся по тропинке к соседскому участку, и ничего не почувствовал.

***

Дом встретил его прохладой и запахом свежей выпечки. Бабушка, едва заслышав его шаги на крыльце, уже спешила навстречу, вытирая руки о передник. — Юнни! — всплеснула она руками, едва увидев его. — Боже ж ты мой, на кого ты похож! Бледный, мокрый весь, руки дрожат... Да что ж он с тобой делает, этот Чонгук? Я же просила его полегче! Ты посмотри на себя! — Всё нормально, бабуль, — Юнги попытался улыбнуться, но улыбка вышла вялой и неубедительной. — Я просто устал немного. — «Устал немного»! — передразнила бабушка, подталкивая его к столу. — Ты с ног валишься! Садись сейчас же, я суп сварила, твой любимый, куриный, с домашней лапшой. И пирожки с капустой только из печи достала. Ешь давай, пока горячее. Юнги опустился на стул, чувствуя, как ноет каждая мышца. Бабушка уже суетилась вокруг, накладывая в тарелку густого, ароматного супа, придвигая тарелку с румяными пирожками, наливая ему морс в высокий стакан. Её движения были быстрыми, но бережными, а лицо, встревоженным. Она поджала губы, разглядывая внука, и в её глазах читалась неподдельная тревога. — Ты только посмотри, — продолжала она, качая головой. — Руки все красные, в мозолях. Спина небось болит? Плечи? Я же говорила Тэену: «Старый, не смей мальчика мучить, он городской, непривычный». А он своё: «Ничего, земля лечит». Да разве ж так лечат? Загонял тебя Чонгук. — Бабуль, — Юнги взял ложку и опустил её в суп, — правда, всё нормально. Я сам справляюсь. — Справляешься! — она всплеснула руками. — Да ты на себя в зеркало посмотри! Тени под глазами, щёки впали, губы белые. Я вот что думаю, может мне с Чонгуком поговорить? По-соседски, попросить, чтобы он с тобой помягче был. Он парень хороший, но строгий больно. Я ему скажу: «Чонгук, внучек, ты уж пожалей его немного, не гоняй как сидорову козу». Он послушает, он меня уважает. — Нет, — сказал Юнги, и это прозвучало быстрее и твёрже, чем он ожидал. Он поднял глаза от тарелки и посмотрел на бабушку. — Не надо с ним говорить. Пожалуйста. Бабушка замерла, не донеся половник до кастрюли. — Почему? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Ты же еле на ногах стоишь. Что ж тут такого, попросить человека быть подобрее? Юнги помолчал, подбирая слова. Он не мог объяснить ей настоящую причину. Не мог сказать. Потому что если ты попросишь его быть помягче, он решит, что я слабак. Что я пожаловался. Что я сам не справляюсь и бегаю за помощью к бабушке. Не мог сказать, что перед Чонгуком, перед этим наглым, властным человеком с его холодными глазами и насмешливой ухмылкой, ему нужно выглядеть сильным. Даже если внутри всё дрожит, даже если руки отваливаются и если хочется просто лечь и не вставать. — Я должен сам, — сказал он наконец. — Понимаешь? — Продолжает говорить парень. — Если ты поговоришь с ним, это будет выглядеть так, будто я не справляюсь, как будто я слабый. А я не слабый, бабуль. — Гордо кивает Юнги. —  Я просто устал, но я справлюсь. Честно. Бабушка долго смотрела на него, и в её глазах читалась целая гамма чувств тревога, жалость, гордость и что-то похожее на понимание. Она вздохнула, поставила половник на место и опустилась на стул рядом с ним. — Ты у меня гордый, — сказала она тихо. — Весь в меня, я в молодости тоже такая была, ни за что не попрошу помощи, даже если с ног валюсь. Твой дед, когда за мной ухаживал, говорил: «Хвасу, ты как скала — ни сдвинуть, ни обойти». — Она грустно улыбнулась. — Ладно. Не буду я с Чонгуком говорить. Но ты мне пообещай, если совсем тяжко станет — скажешь. Не ему, так мне. Договорились? — Договорились, — сказал Юнги и только сейчас почувствовал, как сильно замёрз, хотя на улице стояла жара. Он взял ложку и начал есть. Суп был горячим, наваристым, домашним. Таким, какой бывает только у бабушки. Он обжигал горло, но это было приятно. Дед за своим концом стола всё это время молчал. Он сидел над кружкой чая, и его лицо было непроницаемым. Но когда Юнги покончил с супом и принялся за пирожок, Тэен вдруг отставил кружку и хмыкнул. — Руки покажи, — велел он. Юнги нехотя вытянул руки вперёд. Ладони были красные, с натёртыми мозолями, кое-где кожа треснула и запеклась кровью. Дед долго смотрел на них, потом кивнул.  — Рабочие руки, — сказал он. — Это хорошо. И больше ничего не добавил. Но в его глазах Юнги заметил что-то новое, возможно это было. уважение. А может, просто стариковское удовлетворение от того, что его план работает. Юнги не стал разбираться. Он доел пирожок, допил брусничный морс и поднялся из-за стола. — Пойду полежу немного, — сказал он. — Иди-иди, — засуетилась бабушка. — Поспи часок-другой. Я пока ужин приготовлю.

***

Юнги лежал в своей комнате, глядя в потолок, по которому солнечные пятна медленно ползли к западу, и чувствовал, как внутри ворочается что-то тяжёлое и тёмное. Утренняя рубка дров, разговор на бревне, собственные слова, брошенные Чонгуку в лицо, всё это крутилось в голове, не давая покоя. Он попытался закрыть глаза и провалиться в спасительную темноту, но перед внутренним взором снова и снова вставало лицо Чонгука. Холодное, с этой вечной усмешкой в уголках губ. Через полчаса бесплодных попыток Юнги встал, натянул кроссовки и вышел из дома. Деревня дремала в послеполуденной истоме. Солнце уже перевалило за полдень и теперь лило с неба густой, почти осязаемый зной. Даже собаки попрятались в тень, и только кузнечики продолжали свой бесконечный концерт в траве. Юнги шёл по пыльной дороге, сам не зная куда. Ему просто нужно было двигаться. Нужно было вытрясти из головы мысли, которые жужжали, как назойливые мухи. Дорога вывела его на край деревни, туда, где за последними домами начиналось поле, а за полем темнела стена соснового леса. И там, на перекрёстке двух просёлочных дорог, стоял старый вяз. Юнги остановился. Дерево было огромным. Гораздо больше, чем ему помнилось из детства. Его ствол, корявый и морщинистый, был таким толстым, что его, наверное, не смогли бы обхватить и трое взрослых мужчин. Кора, старая и потрескавшаяся, напоминала карту какой-то неведомой страны. Крона раскинулась широким шатром, давая густую, прохладную тень, которая в этот час казалась спасительным оазисом посреди раскалённого поля. А ветви были увешаны выцветшими ленточками, полинявшими от дождей и солнца. Красные, синие, белые, жёлтые, зелёные, некоторые совсем старые, превратившиеся в бесцветные нити, другие посвежее, ещё хранящие яркость. Они трепетали на лёгком ветру, как множество бесшумных флажков, и в этом трепетании было что-то завораживающее, почти гипнотическое. Юнги стоял и смотрел, сам не зная, что надеется здесь найти. Ответ? Знак? Просто тень и тишину? Он уже собирался развернуться и уйти, когда услышал лёгкие, быстрые шаги, совсем не похожие на тяжёлую поступь взрослого. На дороге показался мальчик. Ему было лет десять, может, чуть больше. Босой, в выцветшей красной футболке и коротких штанах, с облупленным от загара носом и взъерошенными, давно не стриженными волосами. В кулаке он сжимал ярко – жёлтую ленточку. Мальчик бежал к вязу, не заметив Юнги, стоящего в тени ствола, и только подбежав почти вплотную, вдруг увидел его и замер. — Здрасьте, — сказал он, переводя дыхание. — А вы... это... вы внук деда Тэена, да? — Да, — ответил Юнги, не зная, что ещё сказать. — Меня зовут Юнги. — А, — мальчик кивнул, потом с сомнением покосился на дерево. — А вы тоже желание загадывать пришли? — Нет, — ответил Юнги. — Просто гуляю. А ты, значит, за этим? Мальчик вздохнул с видом человека, у которого на плечах лежит непростая задача. — У меня бабушка заболела, — сказал он тихо, опуская глаза на ленточку, зажатую в грязных пальцах. — Мама говорит, ничего серьёзного, поправится. А я всё равно хочу, чтобы она быстрее поправилась. Говорят, если загадать у вяза и повязать ленточку, желание сбудется. Только надо, чтобы никто не видел. А вы вот стоите. Юнги почувствовал себя неловко. — Я могу отойти, — предложил он. — Да ладно уж, — махнул рукой мальчик. — Вы ж не будете смеяться? Некоторые взрослые смеются. Чонгук говорит, что это глупости всё, что желания надо не загадывать, а выполнять. Но он всё равно сюда приходит иногда. Просто стоит и смотрит, как будто ждёт чего-то. Странный он, правда? Юнги ничего не ответил. Мальчик тем временем подошёл к дереву, встал на цыпочки и привязал жёлтую ленточку к низкой ветке, старательно, неуклюже, высунув язык от усердия. Потом закрыл глаза, что-то прошептал, и лицо его на мгновение стало очень серьёзным, как у взрослого, который только что заключил важную сделку с судьбой. — Всё, — сказал он, открывая глаза. — Теперь точно поправится. Он развернулся и побежал обратно по дороге, поднимая босыми пятками облачка рыжей пыли. Юнги проводил его взглядом и снова остался один. — Вот, значит, как, — произнёс он вслух, сам не зная зачем. — Что — «вот, значит, как»? Голос раздался сбоку, от тропинки, ведущей к лесу. Юнги не вздрогнул, он уже начинал привыкать к тому, что Чонгук появляется без предупреждения, как охотник, который всегда знает, где ты находишься. Чонгук стоял, прислонившись плечом к сосне, и смотрел не на Юнги, а на вяз. Сегодня, после работы, он был без топора, но с тем же мотком верёвки на плече. В закатном свете его лицо казалось отлитым из бронзы, твёрдое, неподвижное, с резкими тенями под скулами. — Мальчишка правду сказал? — спросил Юнги, не отвечая на его вопрос. — Ты приходишь сюда. Просто стоишь и смотришь? — Тебе-то что? — Чонгук перевёл взгляд на него. — Ничего, — пожал плечами Юнги. — Просто интересно, что такой человек, как ты, может искать у дерева желаний. Ты же у нас всё сам делаешь. Мечты — для слабаков, желания — для тех, кто не умеет работать. Думаю, ты так считаешь. Чонгук усмехнулся. — Ты сегодня какой-то особо дерзкий, юрист. То ли дрова тебе мозги прочистили, то ли ты решил, что тебе теперь всё можно. — А что, нельзя? Чонгук оттолкнулся от сосны и шагнул ближе к парню, ближе настолько, чем позволяли даже самые вольные деревенские приличия. Между ними оставалось не больше полуметра. Юнги почувствовал знакомый запах хвои, лесной свежести, — и заставил себя смотреть в глаза напротив, гордо подняв подбородок. — Ты думаешь, что у тебя есть цель, — сказал Чонгук тихо, и голос его прозвучал не насмешливо, а скорее задумчиво. — Думаешь, ты не такой, как все. Что ты плывёшь против течения. Но ты всё ещё здесь, на моём поле, с моим топором в руках. И ты всё ещё делаешь то, что я говорю. Так кто из нас на самом деле управляет твоей жизнью? Юнги сжал зубы. Слова Чонгука били точно в цель — и от этого было больнее. — Ты ничего не знаешь о моей жизни, — сказал он. — Ты видишь только то, что здесь. Но ты не знаешь, зачем я приехал. Что я пережил. Что я буду делать, когда вернусь обратно. Ты видишь только то, что я гну спину на твоём поле, и делаешь выводы, но это не вся картина. Это даже не половина. Чонгук смотрел на него изучающе. Потом вдруг поднял руку и коснулся своего виска, словно поправляя несуществующую прядь. — Знаешь, что я загадал бы? — спросил он, глядя куда-то поверх плеча Юнги, на закат, на ленточки, трепещущие на ветру. — Если бы верил во все эти глупости. Юнги молчал. — Я бы загадал, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я твой враг. Юнги замер. Сердце пропустило удар. — А как я должен на тебя смотреть? — спросил он, и голос прозвучал хрипло. Чонгук перевёл взгляд на него. В закатном свете его глаза казались чёрными, одна сплошная тьма. От чего у Юнги перехватило дыхание. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но то, как ты смотришь сейчас, уже лучше. Он отступил, поправил моток верёвки на плече и зашагал прочь. Юнги проводил его взглядом, и вдруг понял, что сжимает кулаки, Не от злости, но точно убеждет, что от чего-то другого. Он не повязал ленточку, незагадал желание. Но почему-то ему казалось, что вяз его услышал. Или, может быть, не вяз. Может быть, кто-то другой. Солнце садилось за холмы. Ленточки тихо шелестели на ветру. Юнги постоял ещё немного, глядя на дерево, на жёлтую ленточку мальчика, и вдруг подумал, ведь Чонгук так и не сказал, что не верит. И от этой мысли почему-то стало теплее.

***

Вечером он долго лежал на кровати, глядя в потолок. За окном садилось солнце, но ему было всё равно. Он прокручивал в голове все разговоры с Чонгуком. Юнги перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. За окном стрекотали кузнечики, и где-то далеко, на соседнем участке, снова раздался стук топора. Ритмичный и уверенный. Чонгук, наверное, заканчивал то, что они не успели утром. Или просто работал для души. Юнги закрыл глаза. Ненависть никуда не делась. Она всё ещё была, смешанная с обидой и уязвлённой гордостью. Он всё ещё ненавидел Чонгука. За то, что тот смотрел на него сверху вниз, читал себя вправе судить, не зная его, показывая себя умнее его. Но теперь он знал о Чонгуке немного больше. И от этого ненавидеть его становилось почему-то труднее. За окном стемнело, стук топора стих. Где-то далеко залаяла собака, и ей ответила другая, а с реки потянуло вечерней прохладой. Юнги закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. Но даже во сне он знал, что снова будет стоять у калитки без двух минут шесть. Потому что не может иначе, он не хочет показывать слабость. У него есть цель, и он к ней идёт. Даже если для этого придётся колоть дрова, терпеть издевки Чонгука, ненавидеть его и одновременно, вопреки всему, ждать завтрашнего утра, чтобы поскорее увидеть его снова. Он справится. Лето продолжалось и оно обещало быть самым трудным в его жизни.