Личный проект

      Скарамучча — его лучшее творение, богоподобное существо. До совершенства, увы, тому ещё далеко, но ведь Дотторе здесь именно для этого. Разве имело значение, что создала его Райдэн, если основную работу проделали в Снежной? Вначале этим занимался Прайм, и целью его исследований было на основе одной куклы создать других. Задача же Омеги заключалась в самом Скарамучче, его преображении. От изначального Кабукимоно не осталось ни имени, ни цельного тела. Только искра жизни, сущность, которую у Фатуи всё никак не получалось воссоздать.       И это раздражало. Руки тянулись стереть отпечаток Архонта — сломать или модернизировать, не так важно, — присвоить, чтобы при взгляде на куклу люди видели в первую очередь искусную работу Второго Предвестника, а не умелицы из Инадзумы. Более никто не мешался под ногами: оригинальный Зандик был мёртв, клоны давно переключились на другие исследования. Теперь выступать против того, чтобы сутками лежать на операционном столе, мог лишь сам Скарамучча. Но разве его мнение хоть когда-то имело вес?       — Я просил вправить плечо, а не заниматься самоуправством, — Шестой кривился, показательно отстранялся, но не уходил.       Потому что только взамен на доступ к своим механизмам он мог получить желаемое. Хотя бы здесь, в лаборатории, его слышали, с ним договаривались.       Омега почти любовно ощупывал искусственное тело, водил пальцами там, где у обычного человека находились рёбра. Размышлял.       — Я хочу поместить в тебя фрагмент светоносной руды. Примеси должны вступить в реакцию с ядром, и, возможно, твоя работоспособность повысится. На данном этапе сложно прогнозировать.       — Скорее система дестабилизируется, — Скарамучча, всем видом демонстрировавший отвращение к очередной забаве Второго, поёрзал на кушетке.       Тепло рук на имитации кожи напоминало о превосходстве ума Зандика. В отличие от творения Райдэн, его клонов можно было считать живыми. Застывшими во времени, но людьми, не куклами. Это то, чего Скарамучча всегда был лишён, однако к чему так иррационально тянулся.       — Какая разница? Ты здесь, и я смогу внести коррективы, — Омега легко пожал плечами и растянул губы в снисходительной улыбке. — Неудача — это тоже результат, ты ведь знаешь.

***

      Иногда Скарамучча задумывался о природе их отношений с Дотторе, особенно в моменты, когда результаты абсурдных и часто ненужных исследований нагоняли его и с особой силой ударяли под дых. Например, думалось на удивление ясно, когда он корчился возле мраморного подоконника в коридоре Заполярного дворца, силясь доковылять до лаборатории Омеги. Прямо как сейчас. Знал же, что так и будет — ядро начнёт отвергать кусок грязной породы, принудительно встроенный в оболочку.       Шестой даже не задыхался, как человек при проблемах с сердцем! Ему бы польстило, если бы Дотторе сделал что-то, создавшее видимость нормальности. А нынешние ощущения и описать было сложно. Просто ошибка, распознаваемая телом как критическая. У людей аналог этого — боль.       Управляться с конечностями становилось всё тяжелее. Прерывисто сипя, Скарамучча цеплялся за косяки и с сожалением думал, что, скорее всего, в этот день Омега сюда даже не заявился. Но точно был тот, старый, в нелепой маске на всю голову. И его комната находилась намного ближе…       Мальчишка не общался ни с кем из клонов, кроме Омеги. Вышло как-то само, после смерти оригинала куклой заинтересовался только один Дотторе. Да и поддерживать связь с этими ребятами — фриками, как на подбор, — желания не было. Впрочем, мозги имелись и у них, так что завалиться к старшему сегменту Скарамучча посчитал вполне приемлемым решением.       — Вытащи из меня камень, — просипел он, теребя износившуюся ткань на груди.       Крепкие узлы никак не поддавались, пальцы подрагивали.       Второй то ли растерянно, то ли выжидающе — содрать бы эту дрянную маску с его рожи — глядел в сторону пришедшего из-за рабочего стола. Хотелось верить, что трясло Скарамуччу от злости, а то, что мысли начинали путаться, ему только казалось. Потому что если его сознание угаснет прямо здесь, от позора он не отмоется никогда.       — Омега, ублюдок конченый, приварил его к оболочке ядра. Я не могу функционировать! Не нашёл его, займись этим ты, — Шестой был близок к тому, чтобы начать умолять, фантомный зуд в груди расползся до самых пят.       Но — о, Архонты, спасибо — старик зашевелился без «пожалуйста» и «я развалюсь на твоём столе, если не поторопишься». Только теперь, немного расслабившись, Скарамучча вспомнил, что без бдительного контроля его лицо слишком хорошо передавало эмоции. Он заставил болезненно сомкнутые губы расслабиться.       — Я не могу. Тобой занимается он.       В искусственной груди что-то неприятно ёкнуло. Скарамучча не желал сбоить, не желал отрубаться и тем более терпеть «боль» до возвращения Омеги. А если тот решит навестить их завтра? Через день? Неделю? Шестой с трудом поддерживал жизнедеятельность.       — Что значит «не можешь»?! Он всё равно достал бы, сейчас я даже не уйду отсюда самостоятельно. Ты должен вытащить, чёрт возьми, вы один человек!       Старик устало вздохнул. Может, имело смысл упрекнуть недальновидность Дотторе? Глядишь, старшего и проняло бы. Вот ведь унижение…       — Именно потому, что мы один человек, я знаю, он не хотел бы, чтобы в его дела совали нос. Мои действия досрочно завершат вашу работу, — клон отрешённо развёл руками.       — Да в бездну «нашу работу», приступай быстрее! Я сам всё объясню, если ты так боишься его расстроить, — сквозь зубы выдавил Скарамучча.       Едва держась на ногах, он из последних сил хватался за книжный шкаф, жгучий стыд мешал здраво соображать. Хотелось уйти.       — Что за удручающая картина.       Поправив маску, сегмент всё же приблизился и подхватил Шестого под мышками, словно нашкодившего ребёнка. Разжалобился, а?       Скарамучча, сопя в щекочущие нос чёрные перья, сломанной куклой повис на чужом плече. Против транспортировки до ближайшей горизонтальной поверхности он ничего не имел.       Кушетка оказалась приятнее, чем в лаборатории Омеги, и Предвестник устроился на ней почти с комфортом. Разобравшись с заклёпками на одежде, он предоставил доступ к пластине на своей груди.       — Учти, я не хочу разгребать последствия. Мне есть чем заняться, — прошелестел старик, раскладывая приборы.       Скарамучча был благодарен. Дёргано кивнув, он постучал по металлу, скрывающему ядро. Поторопил.       Клон неохотно приступил к работе. Руководствуясь воспоминаниями оригинала, он плавно отодвинул пластину, невзначай мазнул пальцами по внутренним стенкам кукольного тела. Стиль его работы сильно отличался от того, к которому привык Скарамучча. К которому привык и с которым готов был мириться в угоду бредовым экспериментам. Омега знал это, поэтому работал голыми руками, когда обстоятельства позволяли, или прибегал к помощи тонкого латекса, пропускающего тепло. То, что сейчас находилось на руках сегмента, даже близко не походило на медицинские перчатки. Если бы у механического тела был рвотный рефлекс, Скарамучча уже давно бы блеванул.       — Омега поместил в тебя один осколок? Он пророс.       Доктор задумчиво разглядывал наполнение куклы. Касания были аккуратными, еле ощутимыми, как будто родительскими. Но это не то, что требовалось Скарамучче.       — О чём ты? Что это значит? — раздражённо рыкнув, Шестой оттолкнул нависшего старика, чтобы заглянуть внутрь себя.       В защитном слое мягкого материала призывно поблёскивали маленькие радужные кристаллы. Мальчишка инстинктивно потянулся к ним — быстрее выдрать, уничтожить. Сознание судорожно хваталось за мысль о неправильности увиденного. Вот она, причина поломки, стоило только дотянуться. Убрать-убрать-УБРАТЬ.       Клон запоздало схватил мальчишку за руку, пальцы уже задели нестабильное ядро. Фрагменты руды тут же заискрились, с ними — некоторые провода. Скарамучча почувствовал режущую «боль» и пугающую влагу в уголках глаз. Только не это, чёрт возьми!..       — Дурень.       Последнее, что хотелось услышать от старого хрыча.       

***

      Несколько мгновений он думал, что всё залито алым. К сожалению, как только взгляд сфокусировался, на смену непониманию пришло разочарование — так выглядел потолок лаборатории Омеги на рассвете. Скарамучча слишком часто видел этот отвратительно безвкусный узор.       — Ты снова с нами, — холодно констатировали откуда-то сбоку. Наверное, из кресла в углу. Как пафосно.       — Я отключился из-за неполадок? — Шестой не нашёл в себе сил огрызаться.       То ли в него что-то вкололи, то ли после сбоя тело ещё не восстановило прежнюю работоспособность. Он просто продолжил лежать.       — Ты убрал из меня руду?       — Убрал, но это сделал не я. Меня это очень… разочаровало, — голос Омеги опасно понизился на последнем слове.       Зная Дотторе, Скарамучча сделал закономерный вывод: подонок зол. Впрочем, так ему и надо. Сейчас любые разговоры вызывали лишь перебои в мыслительных процессах — подобие головной боли.       — И какую ты предложил бы мне альтернативу? Упасть в руки проходящего мимо Одиннадцатого? — мальчишеские губы скривились в едкой усмешке.       Ножки кресла с противным скрежетом проехались по плитке. Звуки шагов — первый, второй, третий — и цепкие пальцы вцепились в тёмные пряди. Перед глазами замаячила до тошноты знакомая маска.       — Ты должен ждать меня. Всегда. Неужели я недостаточно ясно выразился? — Омега угрожающе навис, Шестой раздражённо завозился под взглядом алых глаз.       Ослабшие руки — точно что-то вкололи, гады, — едва ли могли ослабить чужую хватку.       — Чтобы такой ситуации не возникло, ты должен был сопровождать меня в поездке. Свои проблемы, будь добр, решай сам, но не смей делиться нашими маленькими секретами с другими, — выплюнул Дотторе под недовольное сопение снизу.       — Понравилось, как тебя трогал старший, м? Приятнее, чем осмотр у меня? — он осклабился, свободной рукой перехватил Скарамуччу за шею, а другой, выпутавшись пальцами из волос, дёрнул за его одежду, оголяя грудь.       — А ведь я так старался! Знаешь, человеческое сердце разбить легче, чем ядро автоматона.       — Держи мерзкие фантазии при себе, — немного придя в себя от всей этой толкотни, Шестой извернулся и попытался ударить коленом в чужой живот.       К несчастью, нога была перехвачена и зафиксирована жгутом у края кушетки одним плавным отработанным движением.       — Давай же посмотрим, как тебя облюбовали! — залившись безудержным смехом, Омега, кажется, перестал замечать происходящее вокруг, а слышать оправдания мальчишки — тем более.       Не обращая внимания на сопротивление, он с силой вскрыл плохо поддающуюся грудную пластину и брезгливо царапнул свежую вмятину на оболочке ядра. Не его работа.       Всклокоченный Скарамучча тоже замолк — не хватало ещё, чтобы снова вырубили, — и опустил глаза на собственные внутренности. Ничего нового, старший клон справился с задачей. Только Омега смотрел на это совсем под другим углом, и с поехавшим, увы, приходилось считаться.       — Уже забыл? Никто не согласится трогать твоё неказистое тело так, как это делаю я.       Желая подкрепить свои слова, сегмент любовно провёл пальцами по проводам, ведущим к ядру.       После всех проведённых исследований он так и не смог понять, почему создание Райдэн тянулось к чему-то настолько нелепому и низменному, как прикосновения. Отчего машина считывала человеческое тепло за нечто приятное и столь необходимое? Гипотеза о стремлении к тому, что самому недоступно, выдвинутая ещё пару десятков лет назад, не находила подтверждений — Дотторе уже внедрял в Шестого терморегуляторы. Кроме того, по результатам запротоколированных бесед выяснилось, что тепло, например, наилюбимейшей госпожи Сандроне, тоже не вызывало в Скарамучче отклика. Оставалась версия с инстинктом, передавшимся от Электро Архонта. Было бы забавно, окажись реальность таковой.       — Старший ведь не опустился до такой милости, я прав? — Доктор ехидно фыркнул, повертел болтающийся на одиноком крючке и честном слове механизм. Хорошо бы подклеить.       От движения внутри Скарамучча снова заёрзал, зло куснул руку, ослабившую хватку на его горле. Вероятно, позабыл о безопасности и теперь из чистого упрямства не желал уступать. Омега под маской закатил глаза.       — Если не нравится — так и скажи. Пересмотрим условия нашего договора, — продемонстрировав ряд акульих белоснежных зубов, он отпустил тонкую шею и освободившейся ладонью так же юркнул в отверстие — провёл по датчикам, скрывающимся за пучком проводов.       Шестой поморщился, скрестил руки над дырой в груди и вперился взглядом в поуспокоившегося клона. Бессознательно сымитировал глотание и, почувствовав прикосновение к дальним сенсорам, замер. Дал молчаливое согласие на продолжение.       — Заткнись. Я понял, — выдавил он, непроизвольно дёрнувшись в такт чужим движениям.       Это не было сравнимо с тем, что обычно испытывали люди. Касания не вызывали столь ярких эмоций даже во время близости — по крайней мере, так можно было судить по собранной информации — а секс, напротив, перегружал. Уж голову от наслаждения Скарамучча не терял, даже не был уверен, что его постыдное удовлетворение было физическим. Честно говоря, его это расстраивало — очередная слабость.       Внимание переметнулось на ладонь, сомкнувшуюся на ядре, будто согревающую каждый дюйм искусственного оледенелого тела. Ладно, всё-таки соображал в такие моменты Шестой туго.       — И что же ты понял, дорогой? — Омега великодушно огладил наиболее восприимчивую к внешним раздражителям часть — блок, передающий сигнал в «мозг» — и наклонился так, что кончик маски касался носа мальчишки. Ждал.       Скарамучча ответил не сразу. Слова позорно не выстраивались в предложение.       — Преследовать тебя, если ты впаял в меня какую-то нестабильную херню, — он криво улыбнулся и закрыл глаза, лишь бы не видеть перед собой эту горделивую рожу.       Стоило сосредоточиться на ощущениях, пока имелась такая возможность. Руки Омеги были несоизмеримо притягательнее, чем их обладатель.       Дотторе, кажется, удовлетворил такой ответ. Повеселев, он приподнял маску.       — Хороший мальчик. Примирительный поцелуй?