Коэффициент летних поцелуев

1. Кис-кис — «Молчи» 2. Моргенштерн — «Почему?» 3. Noize MC — «Романс» Утром Алекса проснулась в шесть тридцать сама — без будильника, без камешков в окно. Просто открыла глаза и поняла, что организм уже настроился на чужой ритм. На ее ритм. Она встала, натянула чистыe багги — мешковатые, с заниженной талией, черные — и свободную майку-алкоголичку с надписью «Nirvana», которая сползала с плеча и открывала край татуировки на ключице. Сверху накинула легкий бомбер цвета хаки. На ноги — те самые дутые кеды New Balance, которые делали её на голову выше. В зеркале на неё смотрела не та правильная девочка, которую отправляли на перевоспитание. И не та испуганная москвичка с пляжа. А кто-то третий. Новая версия. — Ты куда на ночь глядя? — спросила бабушка из кухни, когда Алекса прошла мимо. — Семь утра, ба. Это утро, а не ночь. — Для москвички твоей — ночь, — бабушка хмыкнула, но в голосе не было осуждения. — С Викой, что ли? — Ага. — Смотри, — бабушка поджала губы, но глаза смеялись. — Только без глупостей. — Ба! — Алекса возмутилась так громко, что покраснела. — Какие глупости? — Я про мотоцикл, — бабушка сделала невинные глаза. — А ты о чем? Алекса фыркнула и выскочила за дверь, чувствуя, как горят щеки. У калитки Вика уже ждала. Сегодня она была в коротких шортах-карго, открывающих татуировки на ногах — какие-то сложные геометрические узоры, уходящие от щиколоток выше колен, — и черной майке-алкоголичке, из-под которой выглядывали края нагрудной татуировки. Выбритые виски, черные волосы до плеч, на лице — легкая, почти ленивая ухмылка. — Опаздываешь, — сказала она, не здороваясь. — На минуту. — Минута — это много, — Вика кивнула на мотоцикл. — Время — деньги. Или ты не в курсе, в Москве всё по-другому? — В Москве тоже время — деньги, — огрызнулась Алекса, надевая шлем. — Просто у нас деньги другие. — О, смотри, шутит, — Вика усмехнулась, заводя двигатель. — Держись крепче, городская. Сегодня будет жёстко. Она сорвалась с места так резко, что Алекса вцепилась в её талию, как утопающий в спасательный круг. Ветер ударил в лицо, волосы выбились из-под шлема, и мир снова стал размытым, быстрым, настоящим. Они летели по шоссе, потом свернули на трассу, где ветер свистел в ушах, а скорость ощущалась каждой клеткой. Вика вела мотоцикл с той уверенной злостью, которая пугала и завораживала одновременно. Алекса чувствовала под руками её мышцы, тепло кожи, запах бензина и геля для волос. «Зачем я вообще согласилась?» — думала она, вжимаясь в спину Вики. «И почему мне это нравится?» Остановились они у заправки на выезде из города. Вика заглушила мотор, стянула шлем, тряхнула волосами. — Слезай. — Куда мы едем? — спросила Алекса, пытаясь привести в порядок спутанные волосы. — Не нуди, — Вика сунула руки в карманы и направилась к автомату с кофе. — Тебе с чем? — С молоком. — Понял. Она вернулась с двумя стаканчиками, протянула один Алексе. Пальцы случайно соприкоснулись — Вика не отдёрнула руку, посмотрела в глаза. — Ты сегодня… другая, — сказала она, разглядывая Алексу. — В смысле? — Ну, не пижамная. Стильная. Для кого вырядилась? — спросила Вика, и в голосе проскользнула та самая двусмысленная нотка, от которой у Алексы мурашки бежали по спине. — Для себя, — отрезала Алекса, делая глоток кофе. — Не всем же в рваных шортах ходить. — А че не так с моими шортами? — Вика приподняла бровь. — Ничего, если ты на подиум собралась. В девяностые. Вика рассмеялась — громко, хрипло, на всю заправку. — О, да у нас сегодня зубки показались! — она толкнула Алексу плечом. — Нравишься мне такой. Злой. — Я не злая, — Алекса отвернулась, чтобы скрыть улыбку. — Просто с утра кофе не пила. — Так пей давай, — Вика кивнула на стаканчик. — А то разговоры разговаривать будешь, а ехать надо. Они стояли у мотоцикла, пили кофе, смотрели, как по трассе проносятся фуры. Обычная картина, но Алекса чувствовала себя так, будто находится в центре какого-то фильма. Или, может, уже в нём. — Слушай, — сказала Вика, когда они допили. — Ты это… с подружкой своей, Катей, что ли, больше не тусуешься? — Почему? — Да она вчера у магазина меня увидела и через дорогу перебежала, — Вика усмехнулась, но беззлобно. — Думает, я её съем, что ли? — Она просто осторожная, — повторила Алекса свою любимую фразу. — Осторожная, — Вика хмыкнула. — Слушай, городская. Я тебя не уговариваю. Дружись с кем хочешь. Но если будешь с ними — не строй из себя мою подружку, поняла? А то как-то неловко получается: ты с ними на лавочке чаи гоняешь, а на моём мотоцикле катаешься. Так не бывает. — А как бывает? — спросила Алекса, чувствуя, что Вика снова загоняет её в угол. — Надо выбирать, — Вика пожала плечами. — Я же говорила. — А если я не хочу выбирать? Вика посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда ты дура, — сказала она спокойно. — Потому что нельзя сидеть на двух стульях. Особенно если один из них — мой. Она надела шлем, забралась на мотоцикл. — Едем дальше или домой повезти? — Дальше, — ответила Алекса, хотя внутри всё кипело от обиды и злости. «Выбирать», — опять этот выбор. Как в Москве: либо ты хорошая девочка, либо плохая. Либо с мамой, либо против. Либо правильная компания, либо Викина. — Держись, — бросила Вика, и мотоцикл рванул с места. --- Вернулись они ближе к обеду. Вика высадила Алексу у калитки, не заглушая мотор. — Завтра в семь? — спросила она, перекрикивая рокот. — Не знаю, — Алекса пожала плечами, чувствуя, как внутри закипает упрямство. — Может, с правильными схожу. В волейбол поиграю. Вика заглушила мотор. Тишина стала оглушающей. — Ты серьёзно? — спросила она, прищурившись. — А что такого? — Алекса скрестила руки на груди. — Ты же сказала — выбирать. Вот я и выбираю. Вика смотрела на неё секунд десять. Потом усмехнулась — той самой холодной усмешкой, от которой Алексе захотелось провалиться сквозь землю. — Ну-ну, — сказала Вика. — Играй. Только потом не обижайся, что я тебя звать перестану. Она надела шлем, завела мотор и укатила, даже не попрощавшись. Алекса осталась стоять у калитки, чувствуя себя последней дурой. «Зачем я это сказала?» — думала она, заходя во двор. «Зачем, нахуй, я это сказала?» --- Вечером она пошла к Катьке. Дима и Серега уже были там, пили лимонад, обсуждали какой-то фильм. Катька обрадовалась ей, как родной, усадила на лавочку, сунула в руки кружку с чаем. — А мы вчера без тебя в волейбол играли, — сказала Катька. — Дима спрашивал, где ты. — Гуляла, — коротко ответила Алекса. — Гуляла? — Серега поднял бровь. — С кем? — Просто гуляла, — Алекса отхлебнула чай, чувствуя, как горит лицо. Дима и Серега переглянулись. Катька заёрзала на месте. — Лекс, — начала она осторожно. — Ты это… с Викой вчера каталась? На мотоцикле? — С чего ты взяла? — Весь посёлок видел, — Катька говорила тихо, почти шепотом. — Вы летели по центральной улице, она без шлема, ты за неё держишься… Лекса, ты чего творишь? — Катаюсь, — отрезала Алекса. — Это преступление? — Нет, но… — Катька замялась. — Она же опасная. Мы же говорили. — А вы откуда знаете? — Алекса вдруг разозлилась. — Вы с ней вообще разговаривали хоть раз? Или просто боитесь, потому что у неё татуировки и мотоцикл? — Она людей избивает! — вставил Дима, и его голос стал жёстче. — В прошлом году парня в больницу отправили. Я своими глазами видел, как он потом ходил — с перевязанной головой. — И ты знаешь, что там на самом деле было? — Алекса посмотрела на него в упор. — Или просто слышал от кого-то? Дима замолчал. Катька покусывала губу. — Лекса, — сказала она, беря подругу за руку. — Мы просто переживаем. Ты здесь одна, без родителей. А она… у неё репутация. — Репутация, — Алекса выдернула руку. — Знаете что? У меня в Москве тоже была репутация. Правильной девочки. Которая учится, не пьёт, не гуляет. А потом я один раз не пришла домой ночевать — и меня сослали сюда, как собаку. И знаете, кто меня первый раз за эти дни улыбнуться заставил? Она. Она встала. — Я пойду. — Лекса! — Катька вскочила следом. — Ты чего? Мы же не хотели… — Я знаю, что вы не хотели, — Алекса остановилась у калитки. — Вы хорошие. Правда. Но, может быть, я не хочу быть хорошей. Она вышла на улицу, и холодный вечерний воздух ударил в лицо. На углу стояла Вика. Прислонилась к столбу, держала в руке банку пива, смотрела на Алексу с ленивым интересом. — Ну что, городская? — спросила она, делая глоток. — Наигралась в правильных? — Ты следила за мной? — Алекса остановилась. — Не надо, — Вика усмехнулась. — Посёлок маленький. Все всё видят. Я, например, видела, как ты из дома Катьки вылетела, будто ошпаренная. — Я не вылетала. — Ну-ну, — Вика допила пиво, смяла банку и сунула в карман. — Слушай, городская. Я серьёзно. Если ты хочешь с ними дружить — дружи. Я не лезу. Но тогда не надо ко мне приходить по ночам, когда Колян бутылки разбивает. Потому что это, блядь, нечестно. Ты либо со мной, либо против меня. Третьего не дано. — А если я просто… не знаю? — вырвалось у Алексы. Вика замерла. Посмотрела на неё долгим, странным взглядом. — Не знаешь чего? — Всего, — Алекса почувствовала, как к горлу подступает комок. — Я не знаю, кто я здесь. Не знаю, что мне надо. Не знаю, что ты от меня хочешь. Вика молчала. Потом сделала шаг вперёд, и Алекса инстинктивно отступила на шаг назад. — Ты чего? — спросила Вика, и в голосе прорезалась злость. — Боишься меня? — Нет. — Врёшь. — Не боюсь, — Алекса выпрямилась, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я просто… не понимаю, почему ты со мной возишься. Я для тебя кто? Развлечение? Способ позлить правильных? Или… Она не договорила. Вика стояла в полуметре, и в свете уличного фонаря её глаза казались чёрными, бездонными. — Или что? — спросила она тихо. — Или тебе правда что-то от меня надо, — выдохнула Алекса. Тишина повисла между ними, плотная, как вата. Вика смотрела, не отрываясь, и Алекса видела, как меняется её лицо — маска сползает, обнажая что-то незащищённое, почти испуганное. — А если надо? — спросила Вика, и голос её дрогнул. — Что тогда? Алекса не знала, что ответить. Она стояла, чувствуя, как мир сузился до двух точек — кари-зелёных глаз, которые смотрели на неё в упор, и ждала. Чего? Спасения? Признания? Пощёчины? — Тогда… — начала она, но не закончила. Вика вдруг усмехнулась, отступила на шаг, и маска вернулась на место. — Расслабься, городская, — сказала она, и в голосе снова зазвучала привычная насмешка. — Шучу я. Не ссы. Она развернулась и пошла к своему дому, не оборачиваясь. Алекса осталась стоять посреди улицы, чувствуя, как дрожат колени. — Врунья, — прошептала она в темноту. — Ты тоже врунья. --- Ночью она снова сидела на подоконнике. В окне напротив горел свет. Вика стояла у окна, смотрела на телефон, потом подняла голову. Они встретились взглядами. Вика не улыбнулась. Не помахала. Просто смотрела — серьёзно, тяжело, так, что у Алексы перехватило дыхание. Алекса смотрела в ответ. Минута. Две. Три. Потом Вика медленно подняла руку, прижала пальцы к губам, а потом — к стеклу, оставив на нём отпечаток. И отвернулась. Свет погас. Алекса сидела в темноте, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Это был поцелуй? Или нет? А если да — то для кого? Для меня? Для себя?» Она сползла с подоконника, забралась под одеяло, но уснуть не могла. Перед глазами стояло лицо Вики — без маски, без улыбки, с глазами, которые говорили больше, чем любые слова. «Ты либо со мной, либо против меня», — сказала Вика. Но Алекса вдруг поняла, что самое страшное — не выбрать. А выбрать и потом понять, что ошиблась. Или — что не ошиблась.