The monster’s touch

Прикасание монстра ощутимо отличается от человеческого не потому, что его руки грубы, а когти остры, а потому, что в своих извращенных действиях он безжалостен и до ненормального спокоен, расчетлив и неистово возбужден. Приносить боль другим без тремора в руках и сомнения в глазах — дано не каждому. Даже Рик Санчес, самый известный и, по убеждениям многих, самый опасный Рик из всех когда-либо существовавших, занося руку на безобидное существо, что мешается ему под ногами, по крайней мере задумается прежде, чем стереть его существование из истории убийством. Противоположный же ему Рик Прайм нисколько не усомнится даже в том, чтобы уничтожить свою собственную кровь, свое собственное продолжение и свою собственность в целом, — вот чем являет собой существо Морти Смита в его извращенном восприятии. Это медленно подводит нас к картине, которая развернулась в маленькой комнате подростка посреди тихой летней ночи, когда эту самую тишину нарушает пение сверчков за окном, а темноту разрезает белый свет полной луны. Запах человеческого тела и горячий воздух наполняют пространство и удушают. Или удушает присутствие чего-то чужого? Высокая фигура в темноте занимает значительное место в комнате: высокий рост и широкие плечи довершают момент, который словно был вырезан из фильма ужасов: как один человек способен делать все вокруг себя таким ничтожным и незначительным? Морти сквозь глубокий сон чувствует, словно не может дышать, его грудь быстро вздымается: сначала носом он активно пытается набрать воздух в легкие, а когда это не получается — начинает глотать этот самый воздух ртом, после чего резко открывает глаза, из которых успели просочиться струи слез. Не успел он привыкнуть к сладкой возможности вбирать в свое тело воздух, а дыхание выровнялось, — взгляд его оказался прикован к монстру напротив себя, который слегка улыбался, глядя на него словно на новорожденного котенка: такого маленького, слабого, с податливым хрупким телом и жизнью, которая находится целиком и полностью в чужой власти. Тело начало безудержно трясти, и мальчик не в силах был остановить позывы, не в состоянии был повлиять на самого себя: ужас захватил его целиком, давя на грудную клетку и не позволяя сердцу найти место для того, чтобы лопнуть. Страх сдавливает его со всех сторон, нарастая сверху волной, с каждой секундой вонзаясь в живот, связывая между собой и разрывая кишки. — Привет, внучок, — Прайм заговорил так спокойно, повседневно и без доли злого умысла, как показалось подростку. Но Прайм — это эквивалент слову «обман», а антипод слову — доброта. Мужчина стал обходить комнату, иногда беря какие-то безделушки в свои руки, рассматривая их, словно ему действительно интересно, и аккуратно ставя их на место. Казалось, будто для него все так и должно быть: дедушка пришел навестить своего любимого маленького внука. Только это было ночью, а напуганный подросток готов был в любой момент умереть то ли от страха, то ли от руки собственного дедули. В момент полного молчания, когда высокая фигура повернулась спиной к беззащитному котенку в лице Морти, последний проглотил свой страх, сдерживая его в горле, чтобы тот не подступал все выше вместе с рвотой, которая обжигает горло, и взял с тумбочки стеклянную бутылку из-под выпитого вечером лимонада: занес руку как можно выше и прошелся ударом по голове оппонента без секундного сомнения: холодно, с расчетом, и, пожалуй, — его Рик даже гордился бы им в тот момент.

Гордился бы, если бы этот поступок действительно имел смысл.

Гордился бы, если бы стекло могло остановить смертоносную машину.

Мальчик побежал к двери и стал неистово бить по ней маленькими дрожащими кулаками: — Мама! Папа! Саммер! Рик! РИК! — крики срывались, а имена смешивались, но громче всех было имя его дедушки, в котором он видел защиту как ни в ком другом, а в данный момент — как никогда сильнее нуждался в нем. — Да? — послышалось Морти прямо около уха: высокая фигура нависла над мальчиком и со спокойным взглядом наблюдала за его паникой и тревогой. Это напоминало загнанного в тупик зверька, который бьется в агонии собственного первородного ужаса, а хищник за спиной подкрадывается все ближе, обжигая спину жертвы своим горячим голодным дыханием. Прайм бы даже умилился его отчаянию, если бы не тихая злость и насмешливая обида за его глупый опрометчивый проступок. Легким движением мужчина прибил ребенка к стене, давя на маленькое тонкое горло, не позволяя почувствовать под ногами опору. Теперь удушение не было чем-то эфемерным, а вполне настоящим — пугающим и доводящим до новой степени отчаяния у которого не было границ. Морти в последний раз совершил попытку освободиться и защитить себя: он выстрелил лазером из кольца на пальце, которое так удобно оказалось у него именно в этот момент (спасибо Рику за подобную штучку, которую подросток так долго просил, насмотревшись фильмов про шпионов). Обжигающий луч пронзил ухо Прайма, поджаренный кусок еле слышно упал на пол, и Прайм, словно игрушку, выронил проваливающегося в обморок и посиневшего Морти из своей большой цепкой лапы. — Это Рик научил тебя такому? — Тяжелая нога с грубой подошвой на ботинке наступила на мальчика сверху: спина хрустнула, и ребра заболели от слишком близкого контакта с твердой поверхностью пола. — Теперь ты квалифицирован как угроза, хорошая работа, Морти. — Мужчина погладил мягкие вьющиеся волосы внука под ним, отмечая, что молодость всегда берет свое — мальчик свеж и прекрасен во всех своих проявлениях. — Отвали от меня! — послышались тяжелые кряхтения снизу, и Рика позабавило все еще горящее сопротивление в его мальчике. — Может быть, я должен убить тебя на всякий случай, понимаешь, о чем я? — Монотонно произнес Прайм и, присев на парня сверху, легким движением повернул локоть маленькой руки в противоположную природе сторону. Мгновение, и послышался треск хрупких костей, а сразу после — неистовый крик боли, агонии и ужаса, который охватил ребенка, явно не ожидавшего такого скорого наказания за свои недавние ошибки. — Да ладно, это всего лишь сломанная кость, — послышался сверху все такой же монотонный и лишенный любых эмоций голос, который параллельно был смазан улыбкой, которую не видел подросток, но и без того был уверен в ее наличии на столь ненавистном лице. Через пять минут (хотя, по ощущениям Морти, — целую вечность) каждая кость в обеих его руках была сломана на миллионы осколков так щепетильно, словно ювелир работал над своим изделием, — так и Прайм работал, теперь без сомнений, — над своим. Боль сползала по длине рук плавно, как передвигается змея, задевая каждый участок и не позволяя отвлечься, потому что очередной укол сломанной острой кости в мясо напоминал о том, что это действительно происходит. — Хмм, а теперь как бы ты хотел умереть? Может быть, сделать из тебя бомбу? Или перерезать горло, как это провернул со мной твой отец? Прайм был искренне доволен своей работой и предвкушал фееричное окончание долгожданной личной встречи со своим внуком, но тот, казалось, был лишен любых сил и эмоций, продолжая лежать лицом в пол и тяжело дышать, задыхаясь в собственных слезах и соплях, шепча перепутанные слова без остановки. — Что ты там бормочешь, Морти? Слишком поздно умолять о пощаде, но я дам тебе шанс. Мужчина лег напротив подростка и стал нежно, почти по-отцовски гладить его по разгоряченной голове, а следом приподнял его тельце, чтобы заглянуть в лицо: увиденное вызвало странно сильное возбуждение и удовлетворение. Все лицо Морти было покрасневшим от слез, глаза опухли, зрачки затуманились, и он был так слаб, так беспомощен и так… сексуален в своем отчаянном смертельном положении, что Прайм тут же затвердел настолько сильно, что член заболел, натягиваясь на узкую ткань джинс и просясь наружу. Просясь зайти глубоко в своего внука и насиловать его юное девственное тельце до смерти, пока того не затошнит, а сердце не остановится. Прайм улыбнулся, предвкушая, что он сделает со своим внуком позже. Много раз, по-разному и по-особенному. Ему нельзя умирать сейчас, как бы тому этого ни хотелось. Ожидание, пожалуй, — эквивалент самому сильному испытываемому возбуждению, которое граничит с болью. Морти проснулся наутро на полу своей комнаты в полном порядке и оглянулся по сторонам в абсолютном недоумении. Мысли были спутаны, зрение подводило — комната плыла перед глазами, словно он накачан самыми сильными наркотиками и наступил момент отхода. Руки были целы, хотя воспоминания о боли заставляли тело содрогнуться.