Любовь Ленинграда

Слишком неожиданно и, возможно, даже чересчур резко пришла блокада в город на Неве. Люди готовились к борьбе в самом городе, создавали оборонительные пункты, траншеи и даже бомбоубежища. Все были готовы к битве, но не к блокаде. Взятие Шлиссельбурга стало отправной точкой к бесконечным смертям внутри города. Ленинград стал ловушкой для собственных жителей. Когда склады с продуктами были разбомблены, люди стали думать о скорой кончине. Александру начало казаться, что совсем скоро от его народа не останется ничего, а следовательно, и он уйдет совсем тихо, будто бы самого города и его самого никогда не существовало. Уже в конце сентября было известно, что Ленинграду не жить и Гитлер намерен сровнять его с землёй. Саше было страшно. Где-то на подсознательном уровне, хоть весь его внешний вид будет идеальным в таких непростых условиях, страх сидит глубоко и сжирает его изнутри. Карточный режим был объявлен ещё летом, но голод начал ощущаться только сейчас, не слишком сильно. Хотя, если блокада не будет хотя бы пробита, всё может обернуться огромными смертями. Александр шёл по улице города за продуктами, не для себя, ведь он уже ощутил голод, который никак не мог утолить, потому что это не его голод, а ленинградцев. От данного осознания парню становилось больно на душе. Как бы он хотел всех эвакуировать из данной ловушки, чтобы людей накормили и защитили от снарядов. Хотя в данной мысли была и другая, более пугающая: Невский считал, что там, за кольцом, всё гораздо хуже, а его жители просто станут лишним грузом для достижения победы. А данное событие помогло бы не только городу на Неве, но и всей стране. Голова болела, голод и страх сильно били по психике парня, но почему-то в нём было какое-то странное тепло. Саша не понимал, что это за теплота, но с ней он чувствовал себя будто бы легче, словно кто-то его обнимает и хочет не просто давать своё тепло Шуре, но и чувство защиты. Ленинград возвращается медленно домой. Когда он подходил к входной двери, то заметил подростка, который что-то писал на стене. Немного прищурившись, он смог прочитать. Надпись была простой, но большой и яркой, чтобы все жители сразу поняли, где находится бомбоубежище. Саша знал этого подростка, его вроде звали Никита. Ребенок вечно бегал по этажам дома, чтобы сообщать его жителям о каких-то маленьких концертах во дворе, которые устраивали сами дети. Эти мероприятия действительно поднимали настроение. Хоть они и не были идеальными, как в театрах, но было в них что-то доброе, наивное. Жаль, что, возможно, в нынешних условиях их организовывать не получится: только соберетесь толпой, и тут же прилетит снаряд врага, который погубит всех. Размышляя о мирных деньках, Шура уже стоял у своей квартиры. В ней было немного прохладно из-за приближающейся зимы. Холод не особо ощущался, что очень радовало Сашу: не слишком уж он любит морозы.

***

Ноябрь. Ситуация в городе стала критической: начались первые смерти от голода. Люди всё больше болеют дистрофией, тифом, туберкулёзом. Александр пока ощутил на себе только дистрофию, а также на волосах у него поселились вши – мерзость. Других мыслей насчёт себя у бывшей столицы не было, а мысли о скорой победе начали совсем исчезать. В городе стало жить просто невозможно: каждый день обстрел, и было ощущение, что у фашистов не было чётких указаний, куда скидывать снаряды, потому что попадало везде. В теле Невского это отзывалось ужасной болью, как будто бы кости ломают, а если это были зажигалки, то на коже сразу появлялись ожоги. Хотелось плакать, только вот силы начали покидать Александра медленно, ужасно медленно. Легче уже было не мучиться, а броситься в Неву, чтобы не чувствовать усталости и этого голода. Смерть – это единственный выход из ленинградской ловушки... Так думал Шура, а следовательно, так и есть.

***

Декабрь. Трамваи встали. Электричества больше не было. Водопроводы не функционировали. У людей нет сил. Еды нет. Смерть обнимает блокадный город своими костлявыми руками. Саше больно, не только душевно, но и физически. Ходить невозможно: ноги сильно опухли, из-за чего каждый шаг становился испытанием. Он хотел есть, но насытиться не мог. Жители голодали, а следовательно, и он. Мысли о смерти становились реальностью. Ленинград больше не чувствовал себя, не мог думать ни о чем, кроме голода и смерти. Уже во время бомбежек не было сил спускаться в бомбоубежище. Но не только у него не было сил, у людей тоже энергия была на исходе. Как-то раз Саша ходил отвозить тело соседа на Пискаревское кладбище. Мужчину этого он знал не особо, но смотреть на то, как девушка, которая, будто бы постаревшая на несколько лет, пыталась сама дотащить мертвого до кладбища, было тяжело. У Саши сердце разрывалось от такой картины, и он предложил помочь соседке. Та хоть и не сразу согласилась на помощь. Когда Саша возвращался обратно, он решил присесть и отдохнуть на снегу. Так делать было очень опасно, ведь можно было упасть и больше не встать, либо же тебя просто настигала смерть от обморожения, уже сидя. Прозвучала тревога, предупреждающая жителей об обстреле. Из арки дома сразу выбежал дежурный, который быстро подошел к сидящему Саше и стал ему говорить. — Товарищ, поднимайтесь и бегите в бомбоубежище! Александр ему ничего не ответил, только поморгал глазами. Дежурный, махнув на Ленинград, быстро побежал к очереди людей, которые стояли за хлебом, и кричал им: — Товарищи, бегите в бомбоубежище! Ну что же вы стоите?! Быстрее в бомбоубежи...! Он не успел договорить фразу, ведь снаряд упал прямо в очередь людей. От взрывной волны Ленинград упал лицом в снег. Было известно, что фашисты начали бить по местам, где собирались большие скопления людей. Сволочи! Саша кое-как поднялся со снега, и перед его глазами открылась ужасающая картина. На белом снегу были огромные пятна крови, а также ошмётки тел. Всю огромную очередь разбросало в разные стороны. Какие-то люди стали медленно подниматься, у кого-то были раны, а у кого-то просто оторвало какую-либо конечность. Крики, стоны — всё это смешалось в единый шум. Кто-то мог подняться с земли, а потом сразу же упасть. В ушах звенело, а в голове крутилась мысль: "Да не могут быть там на самолётах люди! Человек бы такого никогда не совершил. Самолично убить огромное количество женщин, стариков, детей не мог". Взгляд метался по обезображенным лицам людей, а от дежурного осталась лишь оторванная рука, которая отлетела прямо к Александру. Саша позволил себе прослезиться: обычные люди, которые не должны так страдать, они не должны голодать, не должны умирать.

***

Январь. Ничто уже не спасало от ужасных мыслей. Это убивало. Прекрасные воспоминания о детстве казались чем-то невозможным, выдумкой. О еде было вспоминать невозможно: живот сразу начинало сводить. Как-то он узнал, что тот самый Никита, который писал на стене бомбоубежища и устраивал представление с детьми, погиб от туберкулёза. Так странно на душе и так больно, как будто что-то важное ушло. А ведь у паренька было будущее, он мог стать каким-то культурным деятелем, но блокада никого не щадит. Видимо, он больше никогда не сможет посмотреть снова те самые наивные и простые выступления детей. Да и посмотрит ли он вообще какие-то выступления в принципе?

***

Февраль. Александру тяжело встать с кровати, он почти перестал чувствовать свои ноги. Даже печку затопить стало для Сашеньки огромным испытанием. Следовательно, если случится бомбежка, то он просто уйдет, как тогда ему пророчили ещё при Петре Первом. Начался обстрел, и управдом постучался в двери Ленинграда. — Александр, наш район бомбят, прошу вас спуститься в бомбоубежище! Послышались ещё стуки, уже более настойчивые. — Александр! Я знаю, что вы дома! Прошу вас спуститься в бомбоубежище!.. — После этих слов мужчина сказал тихо: — Вы нам нужны... всем ленинградцам... пожалуйста... Первые слова Саша ещё смог услышать, а следующие он не услышал, но почему-то у него появились силы спуститься вниз, в это чертово бомбоубежище. Он медленно оделся и вышел. Мужчины уже не было, поэтому Саша начал медленно спускаться по лестнице. Пока он спускался, его взгляд зацепился за девочку, которая в руках несла ребенка. Родители, видимо, погибли, и она сама ухаживает за ребенком. Шла она медленно, так что Саша смог её догнать. Ленинград помог донести ребенка в бомбоубежище и узнал, что девочку зовут Надя. Новые знакомства — это хорошо в старом, мирном мире, но в новом будь готов попрощаться сразу. Он с девочкой сел на скамью рядом с такими же уставшими людьми. Для Саши все люди здесь были одинаковые: на вид — мертвые, но при этом живые. Никогда бы не поверил, что все так обернется, что жители когда-то будут так страдать. Александр чувствовал себя просто беспомощным и бесполезным. Почему он, такой бессмертный, не может никому помочь в городе? Сейчас все эти голодные глаза людей сжирали его за его бесполезность. Ленинград закрыл лицо руками. Самое настоящее чудовище в блокаде — не фашисты, не голод, не холод, а он и его беспомощность. Саша ничего не может сделать, а страдают обычные люди. Да уж, лучше бы Ленинград умер, и жители смогли хорошо жить. Но даже если город уничтожать, его людей просто так не оставят и будут пытать, от этого ещё ужаснее. От бесконечного потока ужасных мыслей его вывел тихий голос Нади. — Дядя Саша, вы плачете? Александр удивился немного странному прозвищу, но ничего не сказал и просто перевел взгляд на девочку. На её лице была печаль. Ох, снова Ленинград принес несчастье! Надо было исправить ситуацию, он не хотел, чтобы ребенок плакал только из-за того, что тот чувствует себя ужасно. Поэтому он попытался улыбнуться. Улыбка была слабая, да и не сказать, что это была улыбка, скорее подобие. Но благодаря этому жесту лицо девочки смягчилось. — Надя, я не плачу, просто… эх, мы все в ловушке, смертельной ловушке. Жизнь здесь ужасна, да и это жизнью назвать нельзя. Девочка понимающе кивнула, после чего сказала: — Пока мы есть друг у друга, жизнь в городе будет! Мы будем стоять за город! За Ленинград! За своих близких людей! Дядя Саша, посмотрите на них всех! Они живы, я жива, мой брат жив! Мы будем жить, потому что есть друг у друга! Ведь кто, если не мы, защитим Ленинград? Как такая маленькая девочка могла сказать такую речь! Она действительно вдохновляла, что люди, сидящие рядом, воодушевились. Кто-то крикнул: — Мы в ловушке, но не сломлены! Пусть Гитлер подавится нашей стойкостью! Обещаем, не сдадим Ленинград! Люди совсем воодушевились и почти хором сказали: «Обещаем!» Где-то внутри Саши разлилось тепло, как будто его кто-то снова обнимал. Неужели это тепло давали его люди? Так приятно, единение с народом в таких ужасных условиях! Они находят силы для помощи и поддержки друг другу. Надя снова повернулась к Александру. — Ну что, Дядя Саша, вы обещаете не сдавать Ленинград? — Обещаю.

***

Март. Саша заболел цингой. Прекрасно! Теперь он чувствовал усталость. Ну и, конечно, у Ленинграда выпал зуб, хотя это не так страшно, потому что вырастет ещё. После той встречи в феврале Надя часто ходила к Саше и приглашала к себе в гости, потому что считала, что втроём будет легче жить. Почему-то Шура всё же решил поддаться желанию Нади, ведь действительно так было бы легче: еды чуть больше было бы, да и не так страшно и одиноко. Март зашёл на территорию города. Люди ждали тепла, но в первый месяц весны они навряд ли смогут получить его в большом количестве. Зато люди явно оживились и стали больше выходить на улицу. И их порыв передался Саше. Почему-то хотелось просто пройтись по улице, посмотреть, насколько всё плачевно. Памятники истории разрушены от вечных обстрелов или же нет? Шура дошёл до Медного всадника. К его удивлению, там была конструкция из досок и песка. Жители спрятали памятник его создателя? Неужели они хотят видеть Петра на том же месте целым? А может, они решили сохранить всё наследие города? До Ленинграда доходили слухи, что фашисты полностью разрушили Петергоф, а также разграбили его, вывозя все ценности в Германию. Представить такое же у себя сразу мурашки шли по коже — бррр. Как он мог вообще думать о смерти, если жители готовы были сделать всё, чтобы сохранить его? То Саша готов продолжать держаться ради них.

***

Апрель. Удивительно, что жизнь в городе, где всё ещё высокая смертность, люди выходили на улицу, чтобы убирать последствия бомбёжек, и правительство также призывало к уборке. Хотя, скорее, они имели в виду уборку трупов, чтобы в городе не было эпидемий, но пыл жителей — из-за приближающегося тепла нельзя было отрицать. Саша стоял и помогал с уборкой, он собирал обломки зданий и складывал в телегу. Кто-то из людей крикнул: — А ведь Гитлеру не забрать никогда у нас нашу весну! Покажем этой сволочи, как ленинградцы работают! Пусть только попробует сунуться в город Ленина! Вроде бы, ещё только в декабре люди ходили как мертвецы, все были печальны, обезображены. Но сейчас почему-то у этих работяг лица светлые, не обезображенные. Удивительно, что даже в таких условиях у ленинградцев есть силы бороться. Дома Шура сидел и смотрел, как девочка за огромным дубовым столом писала на бумаге красками лозунги. Видимо, даже дети, повторяя за взрослыми, заряжались пылким желанием бороться. Её братишка смотрел в окошко и водил по подоконнику бумажный кораблик, который сделал для него Саша. — Дядя Саша, что думаете? Красиво? — из своих мыслей Ленинград вывел голос девочки. Шура оценивающе осмотрел плакат: буквы ровные, яркие, да и надпись запоминающаяся: "Все ленинградцы на уборку улиц!". Да и простая: сразу понятно, куда направлена пропаганда, хотя, скорее, это больше такая детская идея, нежели попытка правительства. — Довольно неплохо, у тебя большой талант, Надюша. Думаю, людям понравится. Глаза девочки сразу же засияли, и она была готова даже прыгать, хотя, учитывая её состояние, Надя этого не сделала. После девочка спросила: — Дядя Саша, а не мог бы вы нам помочь? — С чем? — Саша удивился. С чем он может помочь? И кому "нам"? — Нам нужно с детским объединением придумать выступление, чтобы приободрить взрослых. Обычно придумывал Никита, и он же их организовывал. К сожалению, он умер, а мы не знаем, как вообще организовывать подобное. Помогите нам, пожалуйста. Я вас очень прошу. Только недавно сияющие глаза сразу стали тоскливыми и пустыми. Видимо, данные выступления были важны нисколько для жителей дома, как для самих детей. Зимой Саша навряд ли бы помог Наде с этим, всё же голова была забита смертью и голодом, которые сводили с ума, но сейчас данные мысли ушли на второй план. Следовательно, он сможет помочь. Осталось только придумать и организовать так, чтобы в случае обстрела аккуратно и спокойно провести людей к бомбоубежищу. Но Саша был уже готов, так что сказал Наде: — Я вам помогу, только мне нужно ознакомиться с другими ребятами, и уже там решим. Девочка была очень рада, что аж обняла Ленинград. Александр снова почувствовал тепло и обнял девочку в ответ, наконец-то он смог кому-то дать часть тепла. Ленинград — это ловушка. Действительно, ловушка самая страшная и ужасная, но пребывание в ней не так страшно и трудно, пока рядом есть кто-то, кто тебя любит, и ради него ты будешь делать всё: продолжать жить, работать, сражаться, терпеть всё, чтобы быть как можно дольше с данным человеком. Надя выжила в ту зиму благодаря любви к маленькому брату, а Ленинград выстоял благодаря стойкости и любви к родному городу жителей. Значит, для них ничего не потеряно, они всё выстоят, когда блокада будет снята, все ленинградцы хорошо заживут.

***

Май. Тепло стало более заметным, из-за чего людям уже не приходилось так укутываться. Весна — действительно волшебное явление, заставляющее оживать не только природу, но и умирающий город. Май не только прогрел пострадавшие здания, но и свёл двух давних друзей. На мостике встретились Ленинград и Кронштадт; оба выглядели очень помято, но почему-то всё ещё стояли на ногах. Первым заговорил город на острове Котлин, так как он очень переживал за Сашу, и для него эта встреча была очень важна: ведь теперь он хотя бы знал, что Шура жив, а значит, они не проиграли. — Александр Петрович, я так рад, что с вами всё хорошо! Я бы не смог себе простить вашу смерть и пошёл бы за вами! — Здравствуй, здравствуй, Боря. Я тоже очень рад тебя видеть. Впервые наконец-то встретился с кем-то из городов, для меня это действительно важно. Да и не стоит тебе сразу бросаться за мной в руки смерти... — Простите меня, Александр Петрович, просто я дал обещание Петру Великому, что защищу вас от любого недруга, а получилось... Борис сразу опечалился, и голос его стих. Саша понимал, что это не вина моряка: всё же он сделал всё, чтобы защитить флот и балтийские подступы от врага. — Это не твоя вина, Боря. Ты действительно сделал все возможное, да и если бы ты не сохранил флот, кто бы оберегал город от обстрелов и «Дорогу жизни»? Твоя помощь была весьма весомой, я тебе сердечно благодарен за это. Да и не стоит забывать про себя: ты выглядишь не лучше меня... — Рад слышать вашу благодарность. Со мной все хорошо, правда. Кронштадтцы постепенно восстанавливают разрушенное, сажают капусту, чтобы бороться с цингой, лечат больных. Постоянно приходится сдерживать натиск врага, но мелкие радости, такие как песни с командой под вечерок, действительно заставляют продолжать бороться и согревают где-то внутри. — Значит, ты тоже чувствуешь тепло, которое тебе дают твои жители? — Да, они довольно щедры: даже в таком тяжёлом событии отдают большую часть мне, и я понимаю, что не один, что я должен любой ценой защитить людей и обеспечить им простую жизнь. Саша посмеялся: значит, он не один такой особенный. Все же единение с жителями — это настоящая сила и истинная связь между ним и людьми. Но он даже не расстроен, что не один такой, ведь это чувство — самое прекрасное из всех, которое он когда-либо испытывал. — Боря, а не хочешь пройтись? Я так понимаю, ты тут не задержишься: все же своим жителям ты очень нужен. — Все верно, Александр Петрович. Если вы действительно хотите пройтись, то я только за. Вам не нужна помощь во время ходьбы? — Ох, нет-нет, я сам могу идти. Они медленным шагом двинулись по улицам Ленинграда; погода радовала, только не радовали обстрелы, которые до сих пор продолжались. Главное, чтобы они не помешали во время предстоящего представления. Было бы, конечно, неплохо, если бы Кронштадт тоже посмотрел на него; думаю, дети бы обрадовались тому, что их выступление посмотрел моряк, который потом мог бы рассказать о нем своим товарищам. Жаль, что, скорее всего, Борис уедет раньше, чем дети успеют провести выступление, но, может быть, после войны они снова встретятся. Хотя жизнь — та еще проказница, и, возможно, они больше не пересекутся никогда, но такие мысли Саша поспешил отмахнуть. Ведь они с Кронштадтом столько существуют, и их связь друг с другом не разорвет какая-то блокада; они не просто выстоят, а продолжат жить и существовать еще большое количество столетий. И так будет всегда!

***

Лето. Не хотелось выделять какой-то из отдельных месяцев, все же каждый из них принесет что-то важное в будни ленинградцев, а следовательно, принес и для Шуры много хорошего. Выступление с детьми у него все же получилось организовать; это было довольно тяжело, ведь что можно было поставить буквально со скелетами, на которые натянута кожа, а некоторые были ужасно пухлые? Танец не поставить, какой-нибудь спектакль тоже было довольно проблематично поставить. Поэтому Ленинград решил сделать проще: пусть дети рассказывают стишки, для них это было легче всего. Саша очень долго думал, какие стихи выбрать, да и еще нужно было объявление нарисовать, но ему помогла Надя, которая взяла на себя рисование плаката, а также она первая взяла строчки для заучивания. Пока девочка рисовала, она проговаривала слова, и Саша поправлял ее, если та ошибалась. Представление прошло успешно: многие взрослые даже улыбнулись и дружно похлопали деткам. Может, все не зря, и Ленинград важен не только как промышленный центр, но и как место, где люди могли почувствовать искусство и наконец-то забыть о бедах.

***

27 января 1944. Блокада была полностью снята. Саша прекрасно помнит этот день: люди на улице обнимали незнакомцев, и они рвались показать всему миру, что они здесь, они живы, Ленинград выстоял. Действительно, Невский выстоял и даже нашел в себе силы жить дальше, невзирая на все беды, ведь он точно знал, что его жители всегда его поддержат и будут стоять за него. По улицам города на Неве шли два мужчины: Петергоф и Ленинград. К сожалению, первому приходилось идти на костылях, а у второго походка была странная, как будто бы он разучился ходить. Петр начал говорить первым. — Я так рад тебя видеть... Как ты видишь, мой вид не самый лучший по сравнению с прошлым, но я рад, что ещё жив... И ведь действительно, вид у Петергофа был не самый приятный: лицо было полностью изуродовано, волосы сожжены, а местами на теле у него была просто сожженная кожа, и по сравнению с этим сломанная нога — не самое ужасное. Да и Саша не выглядел лучше: сухая дистрофия во всей красе, кожа просто натянута на скелет, в некоторых местах она темная, глаза впалые с огромными мешками под ними; у Шуры не было двух зубов, губы обветренные, волосы отросшие и грязные, хотя вшей в них уже не было, также было парочку седых волос, но при всем этом глаза оставались живыми. — Эта война нас всех изменила, не в самую лучшую сторону... — немного печально сказал Ленинград. — Но я тоже очень рад тебя видеть. Они продолжали медленно идти, пробираясь сквозь толпу. Саша старался не потерять Петю и немного держал его за одежду. Когда они наконец-то прошли через людей, Петергоф продолжил: — А ты уже с кем-то виделся? — С Кронштадтом. — И все? Шура немного печально вздохнул и сказал очень коротко: — Да. Саша не уверен, но Петр точно поднял бровь от данного ответа. — Петя, я знаю, ты удивлен, но ты сам знаешь, какое ко мне отношение в новом правительстве. Я выступал действительно больше за большевиков, но, знаешь, я это делал только ради своих людей, по собственному желанию я бы, наверное, повесился. — Саша! Ленинград посмеялся и сказал: — Не переживай, я бы такое никогда бы сам не сделал. Но все, я был за большевиков, пришли большевики и насильственно попытались меня отвязать от жителей, это так странно. Видимо, во мне сомневались, и видимо, чтобы я как-то не действовал на людей или они на меня. Хотя, знаешь, под постоянным надзором находиться — так себе удовольствие. Петя хотел раскинуть руки и сказать что-то по типу: «Да как они вообще посмели?! Да ты же...!», но вырвалось только короткое: — Неужели Московский разрешил подобные действия... — Даже если и он, то мне все равно. И уже здесь Петергоф раскинул руки и чуть не грохнулся в снег, если бы его не придержал Саша. — Наконец-то ты разлюбил его, отмечу себе этот день в календаре. Все же никогда не нравился мне этот Москва, он же черт, а ты постоянно говорил: «Он хороший, я люблю его, ты сам не любил и не понимаешь меня». Саша невольно посмеялся, возможно, он слишком дорожил своими чувствами, что даже говорил подобное. Хотя Ленинград не сказал бы, что разлюбил Москву, просто, наверное, их отношениям нужен перерыв, желательно на очень длительный период. За всю блокаду он не вспоминал о Мише, да и не факт, что сам Московский думал о нем. Возможно, сейчас Москва не видел в нем того самого любимого человека, а лишь одну из фигур на огромной карте страны. Обидно, возможно, в глубине души, но придется смириться с новой реальностью. Хотя после блокады он найдет место для обычной вовлеченной городской жизни, где он сможет в полной мере знать, что происходит, общаться больше с жителями. Он настолько был отдален, что даже не знал сразу про Дорогу жизни, про Седьмую симфонию Шостаковича, которую он писал до блокады, про Ольгу Берггольц и вообще про все, что происходило во время блокады; думать просто не мог, ведь мысли — все о еде и смерти. Вспоминать страшно, но Саша достал сигарету и закурил, Петр сразу отвернулся от него, чтобы не вдыхать дым — он ему не слишком нравился. Курить стало привычкой для Ленинграда, это помогало немного заглушить голод и при этом помогало чувствовать упорство своих жителей. Блокада была холодная, а Ленинград — ловушкой, но воспоминания он хочет сохранить теплые, чтобы люди помнили не только страх и ужас блокады, но и смелость, отвагу жителей города на Неве.

***

Простая неудача правительства стоила тысячи жизней и тысячи экспонатов музея, которые отдавали сами люди. Про стойкость жителей говорили, но про голод нельзя было. Тогда в чем заключается подвиг? Почему сейчас Саше приходится стоять и сжигать дневники реальных людей? Почему ему запрещают общаться с другими на тему блокады? Почему ему запрещают гордиться собственными жителями? Нельзя ставить под сомнение действия правительства. Блокада оставила раны, а победа ещё сильнее по ним ударила. Видимо, он никогда не сможет стать кем-то, помимо пережитка империи, в глазах других; сколько бы он ни пережил и ни поменялся, он навсегда останется с клеймом империи. Пусть блокада останется как страшное и при этом одномерно холодным и теплым воспоминанием, пусть Саша продолжит слышать стуки метронома, пусть кладет корочку хлеба к себе под подушку, пусть вспоминает лица людей-мертвецов, пусть он будет выглядеть как скелет с натянутой кожей, пусть воспоминания о смерти продолжат преследовать, пусть он вспоминает маленьких детей, которых на льду Ладожском убили, пусть все эти события никогда не покидают голову. Лишь бы только вместе с этим он чувствовал тепло жителей, которые готовы держаться до последнего и не сдавать Ленинград врагу; людей, которые каждый день находили в себе силы идти на работу; людей, которые создавали творчество; людей, которые сохраняли все для будущего; людей, которые продолжали любить. Пусть все это останется у Ленинграда навсегда!