Промежуточная

Промежуточная

Пребывание в транзитной зоне допускается только до момента следующего перехода ©

— Ну а допустим, — Антон кидает смятую салфетку в стену. В его воображении она, наверняка, красивым шариком отпрыгнула обратно и попала ему точно в кулак, но на деле лишь падает за гостиничную кровать. Вряд ли это первый мусор, который будет там забыт. Однажды Арсений нашел под такой кроватью огромный синий носок, и вовсе не потому, что надеялся там в принципе что-то обрести, просто отжимался с утра. Он брезгливо поводит плечами. — Допустим, что? Антону нравится эта херня, Арсений видит. Удивительно. Они в этом чертовом номере уже вторые сутки, и лично Арсению давно уже хочется выть. Ни в какие доверительные игры в стиле детского лагеря после отбоя он играть не желает. От каждой новой инициативы обычно безынициативного в плане экстравертных экзерсисов Антона тянет уйти постоять в коридоре — ибо другие варианты перемещений сейчас Арсению недоступны — но вместо этого Арсений покорно смотрит куда-то в область длинной шеи и кивает: ну давай, что ты там еще удумал. — Если бы все женщины исчезли? Желание постоять в коридоре усиливается. Арсений ложится на полу удобнее и принимается считать кисточки на гардинах: — Тогда мы бы не родились. — Нет, в смысле, сейчас, одномоментно. — Сколько ты уже вылакал? Антон смотрит на бутылку джина, сиротливо стоящую на ковре между ними. Она опустела где-то на треть, но это не первая единица алкогольной продукции, которую они лишили крышечки в этих стенах. — Мне прикольно, что ты мне отвечаешь в кои-то веки, ну, на всякую херню, — неожиданно доверительно улыбается Шаст. Коронная улыбка котишки, морщинки-лучики, где фотограф, чтобы сделать кадр и получить лайки во всех запрещенных и разрешенных соцсетях. За удачного кота можно в инсте собрать, скажем, двадцать тысяч. Олеся Иванченко за поворот в пол-попы, правда, получает на порядок больше — кто бы мог подумать три года назад, когда Журавль звонил из «Контактов» никому не известному бестелесному женскому голосу, и вся аудитория недоумевала, насколько тупой физически можно быть, чтобы не помнить цвета радуги. Знал бы тогда Антон, видел будущее. Впрочем, Антон наверняка не испытал бы ни единой негативной эмоции по этому поводу. На то он и Антон. — А кому мне еще тут отвечать, — лепит губами Арсений. Руки слегка гудят — вчера тигром в клетке перестало быть прикольно примерно через полчаса после осознания, что ты он, и Арсений с тоски бросился качать пресс и отжиматься. Качать пресс под взглядом Антона ему не понравилось, поэтому отжимался он гораздо дольше. И дольше, чем стоило бы. — Это меня Сережа спросил, — болтает Антон, — мы с ним ехали после съемок… Чего-то. — «Выноса мозга», наверное. Зачем Арсений это запоминает? — А. Да. И он меня донимал темами, которые ему кто-то на перекуре впаривал как эти, топики для дискуссии. Стартеры. — Серега? — Арсений поднимает даже не одну, а обе свои брови, — топики? — Потому что они были блядски тупые. Поэтому ему и понравились. — Понятно, — возможно, если не задавать вопросов, то на них не будет и ответов. — Ну так вот, там было что-то, что я забыл, и еще было рассуждение про мир без женщин. — Это-то ты запомнил, конечно. Антон фыркает двойным своим фырком. Арсений вежливо улыбается в ответ краем рта, хотя не знает, смотрят ли на него сейчас. — Ну так вот, — повторяет Антон, перекладывая свои длинные ноги и опираясь о край кровати поудобнее. На полу они сидят, потому что в идиотском арабском отеле нет ни столов, ни стульев в номерах. А на кровати долго не насидишься, спина спасибо не скажет. Тусуются они дивные тридцать с лишним часов, в основном, на ковре. Арсений уже так и вовсе там лежит, Антон пока держится под углом градусов в семьдесят. — От Стаса ничего не было? Антон смотрит в телефон: — Не. Рейс стоит все еще на завтра на девятнадцать тридцать, но сам понимаешь… Четких перспектив тут как бы… — Да, да, — раздраженно отмахивается Арсений. Если бы можно было выйти в город, было бы проще. Но выходить в город строго запрещено. Ебаный заграничный кусок концертного тура. Ебаная пересадка, которая поменялась в последний момент. Ебаное небо, которое закрыли, стоило им на этой самой пересадке сесть. Ебаный мир, в условиях которого теперь… — Ну так вот, — упрямо выводит Антон в третий раз, — если бы не стало женщин, как быстро ты бы, ну, переключился на мужчин? Спросил все-таки. Своим ртом, губками своими пухлыми, недоделанный ебанат. — А Серега что сказал? — виляет по своему обыкновению Арсений. В этом слаломе он профессионал. — Серега, — принимается вспоминать Антон. Серега, который вчера с Позом спокойненько долетел в точку назначения. Вопрос трех часов разницы вылета. Блядский везунчик. Вот пусть вдвоем концерт и отыгрывают, мстительно думает Арсений. — Серега сказал, что он бы не смог тогда вообще. — Пиздит, — убежденно машет рукой Арсений, — две недели бы потерпел, на третью нашел бы уже себе какого-нибудь смазливенького мальчишку. — Типа те… — Завались. Я с ним жил, я знаю, как у него свербит. Он думать ни о чем другом не может, сперма из ушей подтекать начинает, когда долго не было. — Мм, — мычит Антон неопределенно и, слава богу, ничего не спрашивает. Целых секунд пять. — Ну, так а ты? — У меня ничего ниоткуда не подтекает. — Не сомневаюсь, — бормочет Антон, оглядывая зачем-то свои ладони — ах ну да, потные наверняка, Сережа вот лишний раз его за руку не берет. Арсений всегда этому удивляется. — Если судить по тому, что происходит в местах, где есть только мужчины, — какое длинное предложение, и куда только джин израсходовался, — то почти все мы теоретически можем и переключиться. — Не от сладкой жизни они это делают. — Да, пожалуй, — задумчиво тянет Антон. Арсений смотрит на него искоса — он растрепался об стену и некоторые его кудри ползут теперь по этой стене вверх, точно комнатные растения. А вообще, он слишком большой для помещения. Арсений кашляет и переворачивается на другой бок, так, чтобы Антона не видеть. Можно пойти в душ пятый раз за двое суток. Можно еще поотжиматься или поделать прыжки с приседанием. Стретчинг бы не кисло оформить, хотя колено побаливает после самолета, да и тянуться в этой тесной комнатушке хочется не слишком. Был бы он тут с Позом, с утра бы уже в трусах на мостике стоял, или даже без, чисто из вредности. — Че у тебя на телефоне есть? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Игра в кальмара. В самолет скачал. — Я смотрел уже, — недовольство сквозит в голос само, хотя Арсений изо всех сил старается не капризничать. Уже скоро третьи сутки пойдут, как. — Музло всякое. — Это уже вчера было. — А у тебя самого-то что есть? — тоже недовольно спрашивает Антон. Такое Арсений не любит. — Хули ты капризничаешь, — мгновенно доебывается он. — Извини, — мягко просят сзади. Удар сердца, еще удар. Арсений прикрывает глаза и переводит чуть сбившееся дыхание. — Да я… Да нет. На некоторое время эти неловкие недопредложения повисают в воздухе. Потом Антон снова вздыхает — с носовым пыхтением, конечно, нихера операция ему не помогла — и тянет: — А я бы, наверное, не смог бы быть один долго. — Америку открыл, — кривится Арсений, — я знаю единственного в мире человека, который таскается в офис, просто чтобы одному дома не сидеть. Хули ты там один, кстати? Зачем, зачем он спрашивает? — Так, — неопределенно отвечают ему. — Ну и че, — нарочито грубо говорит тогда Арсений, — стал бы трахать мужиков? — Ну почему — «трахать». Что ты, как Сережа, тоже. — А что бы стал? Не отвечай, — Арсений садится и с силой растирает себе виски. — Допиздишься щас, Шаст. Антон, против ожидания, не смотрит на него — он смотрит в телефон. Интернет тут дышит на ладан, картинки и видео не грузятся, только в мессенджеры иногда что-то приползает, и то кажется, что с физической болью. Но Антон что-то читает, и, судя по всему, это не признания в любви. — Сука. Сука! — Ну, — он уже догадывается, что — «ну». — Перенесли еще на сутки, — Антон запрокидывает подбородок и смотрит в потолок, — бля, ну сколько это продлится еще… — Налей мне, — просит Арсений, протягивая стакан, один из тех, что они добыли из ванной. Мыл он их, наверное, добрые пять минут, прежде чем решиться оттуда выпить вчера, но теперь ему совершенно плевать. — Развезет же, Арс, — Антон смотрит на него своими добрыми глазами, и Арсению хочется его стукнуть. — Я хочу уснуть уже, чтобы проснуться завтра и чтобы лететь опять стало «завтра», а не «послезавтра». Глаза хлопают раз, другой. — Умно. Ладно, давай нажираться. Когда приходит рассвет, скатившийся с опостылевшей уже кровати Арсений оказывается неожиданно бодр. Антон дрыхнет — на своей кровати, слава богу, в номере их две — сопя длинным носом в подушку. Хотя бы не из храпящей категории оказался, есть в этой жизни все-таки приятные радости. Впрочем, этот факт Арсений и так знал, не раз имел возможность в нем убедиться во всяких купе и даже плацкартах. Они всегда занимали нижние полки, хотя Поз ворчал до усрачки — Арсений помнит все это слишком хорошо — нетихая тишина ночного поезда, тудук-тудук рельс, позвякивание ложек в подстаканниках, тяжелый запах от наваленных ботинок снизу, и бледное худое тело под белой простыней напротив. Протяни руку — дотронешься. Бу! Арсений моется тщательно, как вчера и как позавчера. Бреется, причесывается. Делать здесь больше все равно нечего. Изучает свое хмурое утреннее лицо в зеркале, белый свет от дешевой лампы его не красит. Завернувшись поплотнее в халат, выйдя, выглядывает в окно — к счастью, оно хотя бы открывается, и они не умирают тут от духоты. Если они и завтра не улетят, Арсений сбежит в город, и пусть его хоть расстреляют там, на улице. Внизу пусто, только мусор шелестит и какие-то коты дерутся в углу с ревом. Может быть, тоже слишком много провели времени вдвоем в замкнутом помещении. — Арс? — слышится сонное сзади. — Нет, Барбара Стрейзанд. — Класс. Как раз хотел смены круга общения. Арсений морщит нос. — Какая может быть компания лучше меня? — Пфф, — Антон нашаривает тапки и встает с кровати. Он сейчас такой смешной сонный великан, что Арсению хочется его сфотографировать. — А что, — говорит он вместо этого, — предпочел бы с Матвиенко тут зависнуть? — Нет, — отвечает Антон, исчезая в ванной, — не люблю, когда у кого-то сперма из ушей подтекает. Арсений переодевается и встречает горничную с завтраком. Антон торчит в ванной недолго, видно, скучно ему без гаджетов. Они держатся нейтрально — то бишь, без алкоголя — часа три, обсуждая внезапно не что-нибудь, а работу. Шаст настаивает, что нужно сфокусироваться на улучшении старых шоу. Арсений рассуждает про мертвых лошадей. — Иди и напиши это про «Громкий вопрос», — возмущается Антон, — посмотришь, каких хуев тебе насуют в какие головные уборы. — «Громкий вопрос» оставим, допустим, — не сдается Арсений, — а вот что касается… Потом им приносят очередную отельную еду, которую они съедают безо всякого энтузиазма. Курица у Арсения слишком сухая, а рис слишком нашпигован незнакомыми специями. Антон грустно жует свой бутерброд с ветчиной и сыром — он не рискует заказывать горячее, потому что неизвестно, какие крупы и куда тут подсыпают, даже если риса в описании блюда не значится. Разбираться с отеком Квинке сейчас им максимально не с руки. После обеда они снова говорят, но в конце концов Арсений устает молоть языком и берется все-таки за стретчинг. Можно было бы почитать книжку, но интернет окончательно отрубился, а ничего скачанного, кроме музыки, у него на телефоне нет. — Если самолет снова перенесут, мы даже этого не узнаем, — волнуется Антон. Он тоже немного потянулся вместе с ним, к удивлению Арсения, но быстро сдался и теперь просто лежит на ковре. Пол они уже обсидели и облежали так, что впору подавать заявку на зачисление в кошачьи. — Завтра утром будем решать, что делать. Сегодня это в любом случае не имеет значения. — Сколько времени? Полдень уже наступил? А, смотри, уже час дня, — Антон встает и решительно подходит к холодильнику. Арсений окидывает его подозрительным взглядом: — Прям вот как наяву вижу, как ты алкоголиком становишься. — У меня слишком много работы для такого, — отмахивается Антон, скручивая с бутылки крышечку. — Ну вот, а в зомби-апокалипсисе ты бы не выжил, потому что спился бы. — Мы уже и так в нем, — мрачно говорит Антон. Он не такой смешливый, как вчера, и игр своих дурацких словесных больше не предлагает. Арсению это не нравится. Он дожидается, пока Антон закончит глотать джин, и произносит: — Я бы тоже не хотел остаться один. Если женщины исчезнут. Есть такое выражение «просиял». До знакомства с Антоном Арсений не думал, что его можно буквально олицетворять. — Еще у Сережи была тема, — подхватывает Антон, как будто они телепортировались из вчерашнего разговора непосредственно в нынешнюю секунду, — что будет, если ты превратишься в женщину. — Эта скучнее, — морщится Арсений, — там сразу все всегда про сиськи говорят. Ну, типа, про помацать себя. — Согласен, банально, — Антон протягивает ему стакан, и Арсений делает глоток. Джин ему уже порядком надоел, заказать бы пива, но оно, сука, слишком калорийное, а он и так тут не тратит энергии, мягко говоря. — Я бы переспал с другой женщиной. Разве что психической. — Я понял, это, на самом деле, я тут с Матвиенко застрял, — настороженно реагирует он. Что полагается после такого заявления еще сделать? Пятюню отбить, сально заржать? Антон делает еще глоток. Выражение лица его становится мягче, взгляд теплеет. Был бы рядом Журавль или Дрон — Антон бы уже обнимал их, дружески наваливаясь пьянеющим постепенно телом на такого же разнеженного товарища. Но нет, торчит посреди комнаты столбом. — Сядь, — говорит Арсений раздраженно, — не нависай. — Мне кажется, это было бы интересно, — продолжает Антон, послушно садясь, — они друг друга ведь хорошо понимают. Лучше, наверное, чем мы можем, в принципе, понять. — Это тебе Ира такое напела? — неуместно ядовито осведомляется Арсений, поджимая пальцы ног, — ты бы присмотрелся к ним тогда с Софой получше, что ли. Антон одаривает его взглядом, и Арсений меняет пластинку: — Ты же хорошо с женщинами славливаешься. В «Контактах» на тебя посмотри, так ты как будто всегда в шаге от пижамной вечеринки. Еще секунда, и начнете плести косы друг другу и мужиков обсуждать. — Ты реально «Контакты» смотришь? Арсений ощетинивается: — Да, каждую серию по два раза. Там же ты, Шаст, как мне не смотреть. — Ладно, прости, — снова он со своими извинениями. Арсений кладет ногу на ногу и медленно моргает, успокаиваясь. Оба отпивают еще по несколько глотков. Шаст принимается хрустеть орешками, Арсений нарезает себе яблоко, щедро закапав соком ковер. Поделом этому отелю, сам виноват, что случился в их жизни. — А если самолет не улетит, скажем, еще неделю? — Бери больше, давай «никогда не улетит», — пожимает плечом Арсений. — Тогда будем трахаться, ну мы ж решили, — бесхитростно говорит Антон, и яблоко встает у Арсения поперек горла. Ок, гугл, как незаметно выкашлять кусок фрукта из трахеи, чтобы ни в коем случае не подать виду, что тебя хоть на атом выбило из колеи? Тяжелая ладонь приземляется ему между лопаток, и Арсений делает, наконец, мучительный вдох, тут же все-таки закашливаясь. — Не-не, — Антон глядит на него обеспокоенно, — в этом сценарии только женщин нет, а не я наедине с твоим трупом. Арсений хватает свой стакан и делает большой глоток. Джин обжигает по свежеподранному горлу, но сейчас ему насрать. — Ну мне было бы, если честно, интересно, — продолжает Антон, и Арсению хочется, чтобы тот вспомнил о том, что вообще-то пиздец неуверен в себе и в целом стеснительный человек. Но Антон почему-то об этом и думать забыл, — столько тысяч раз я видел фантазии о нас с тобой, что не представить что-то на эту тему было просто невозможно. Я ничего такого — но просто любопытно уже чисто из принципа. Это какие такие принципы, хотел бы возмутиться Арсений, но его язык пока его не слушается. В каких таких сводах и талмудах ты их выискал. Или проще: че ты несешь? — Я, естественно, ничего не предлагаю. Точнее, предлагаю, получается, но, типа, просто потому что было бы глупо никогда не попробовать. — Шаст, — сипит Арсений, наконец, поборов органы своей носоглотки, — че ты несешь? — Ну ты же сто процентов целовался с мужиками когда-нибудь. Я тебе больше скажу, и я тоже. Но я нихера не помню, это что-то из институтского лора, и это там чисто по приколу, для девчонок было. Так что ничего уж такого сверхъестественного. Можно, в принципе (в принципе! в нормальном принципе!) сбежать. В коридор, хотя бы. На улицу, еще лучше, и пусть там даже убьет сразу. Наверняка ведь не убьет, херня все это, статистика сработает в пользу Арсения. Какова вероятность, что… — Давай? — спрашивает Антон чуть неловко, и его распахнутые глаза оказываются вдруг очень близко, и губы долбанные тоже. — Ага, — говорит Арсений и позволяет этим губам сделать что-то. Он не уверен, что. Пахнет джином, Антоновым дезодорантом и полным безумием происходящего. Антон целуется, конечно же, так, что Арсений с закрытыми глазами узнал бы из толпы и определил, что это точно он. Мягко, точно спрашивая вначале, увлекаясь уже через секунду, становясь ощутимее и значимее, напирая, сопровождая все сопением и неловкими влажными пальцами у Арсения на шее и на левом плече. Все кончается очень быстро. Арсений открывает глаза и изо всех сил держит лицо, смотря Антону точно между бровей. Тот отстраняется несколько растерянно, прикусывая щеку изнутри. — Ну, — спрашивает Арсений бесцветно, — ты это называешь «трахаться»? — Не, — Антон явно смущен, — я имел в виду… я тогда шутил про, ну, зомби-апокалипсис, а потом имел в виду не это. Чисто вот, пососаться. — Пососались, получается. — Да, — Антон тянется за своим стаканом и делает глоток, — ага. Арсений встает с пола, потому что сидеть там становится невыносимо. — Я нарежу еще яблок. — Отлично. — Дай нож, пожалуйста, он за тобой. — На, держи. Антон явно мнется, и Арсений не хочет слышать, что он собирается сказать. — Это как… Немножко удивительно, что это точно так же, как с другими. — Спасибо, — отвечает Арсений, — это то, что хочет услышать каждая девушка. — Да не еблань, Арс. Я про то, что думал, что будет какая-то разительная разница. — Разительная разница, ага. Ну, знаешь, у всех там языки, десны… Я пойду в коридор прогуляюсь. Антон пытается сказать что-то еще, но Арсений его уже не слушает — отложив нож и яблоко, он выходит в коридор и сразу отправляется на другой этаж. Отель маленький, но если ходить взад-вперед очень долго, можно, наверное, и десяточку шагов спокойно находить. Не то, что Арсений собирался закрывать какие-то там кольца сегодня. Телефон с наушниками оказывается в кармане, и это, конечно, весьма спасительно. Воткнув в уши эйрподзы, Арсений некоторое время носится по чужому этажу, как ненормальный, а потом выходит на лестницу и бегает еще и вверх-вниз, пока не натыкается — физически — на владельца отеля. Тот лопочет ему что-то на незнакомом языке, а может, у него просто настолько плохой английский. Или у Арсения напрочь сбилась система восприятия речи. Иначе почему бы он вообще отреагировал на то тупое «Давай?». Бесконечно оттягивать неизбежное невозможно. Выключив приложение с музыкой, которое, как назло, подсунуло ему эксперименты Шастуна с Зайцем напоследок, он возвращается в номер максимально четкой походкой. Так ходят настоящие мужики, терминаторы, бэтманы, пожарные, трактористы, эээ, рыбаки? — Арс, ну прости, — сбивает его с порога, и все терминаторство и рыбачество осыпается с него семечковой шелухой. Он вжимает голову в плечи и смотрит на Антона, который, в свою очередь, глядит на него покалеченной собачкой. Нет, так не пойдет. Надо срочно все это ремонтировать. — Все норм, — говорит он, кашляет и пробует снова, — Шаст, ну забей. Не ожидал от тебя таких страстей, ну будет над чем поржать потом. Все, харе, проехали. Антон заметно расслабляется. — Может, в балду поиграем? У меня на телефоне есть. — Давай сюда свою балду, — кивает Арсений и осторожно плюхается на кровать. Антон чинно садится на свою. Понятно, что долго они так не просидят, сползут в конце концов снова на пол, суставы готовы мириться с этикой лишь ограниченное количество времени, но пока — нормально. — Морской бой еще есть у меня, — робко предлагает Антон, — и, это… — Давай-ка выпьем еще, — перебивает Арсений, сам не зная, почему. Скорее всего потому, что ощущать такую вот напряженность рядом с Шастом — сродни пытке, и хочется избавиться от нее не частично, а полностью. А что, как не молекулы спирта, тут может помочь. «Плохая идея», говорит ему нечто из области спинного мозга, но он игнорирует этот голосок. Антон молча наливает ему новую порцию джина. Арсений думает о том, что не кисло было бы стаканы снова помыть, но, с другой стороны, они же постоянно дезинфицируются, вряд ли какие-то бактерии любят жить в алкогольных каплях. С улицы доносится неуверенный звук сирены и тут же обрывается. Следом тут же раздается трель неизвестной птицы. — Интересно, — говорит Антон, который почему-то смотрит на то, как Арсений пьет, — что, вообще, птицы думают про все происходящее. — А ты что думаешь про происходящее? Арсений вкладывал в свой вопрос, разумеется, сугубо философский смысл. Сейчас быстро отшутятся: «да никто уже ни о чем не думает», «я новости два месяца не открывал», «ну а че ты от птиц хочешь тогда» и так далее. Но Антон краснеет кончиками ушей и бормочет: — Ну Арс, ну прости еще раз. Его внезапно окатывает кипяточным раздражением: — Знаешь что, иди на хуй! — Ну не злись, — умоляет Антон, — я еблан, правда. С ужасом понимая, что у него начинают дрожать губы, Арсений окончательно беленеет: — Полез сосаться — ну так прими это и завались. Проехали так проехали! Заебал извиняться, как будто я, блять, тут девственности тебя лишил. На месте Антона любой нормальный человек сейчас бы покрутил пальцем у виска, но у Антона никогда не было проблем со своеобразием арсеньевской логики. — Я никогда в жизни подобной хуйни раньше не творил, — говорит он, — в смысле, ничего по степени ээ… Ну ты понял. И я не знаю, что теперь делать. Арсений берет себя в руки и совершает глубокий вздох. — Хорошо. Да. В третий раз предлагаю: проехали уже. Антон молча протягивает ему телефон. Символы слегка расплываются, но Арсений делает над собой усилие и придумывает слово из пяти букв. Они открывают две параллельные разные игрушки на двух телефонах, чтобы не ждать друг друга, и следующие минут пятнадцать просто обмениваются телефонами с некой условной периодичностью. Тишина нарушается только звуками птиц и отдаленными голосами из соседских окон. Незнакомые интонации звучат чужеродно. Антон в составлении слов на экране не так плох, как вслух в тейбл тайм. Арсению хочется домой. — Нет слова «вежда», Арс. — Как это нет, когда ты, например, — невежда. Антон фыркает, хотя это очень слабый фырк по сравнению с его обычными: — Ну вот «невежда» есть, а «вежда» — это что такое? — Это «веко», ебалдяй, — нехотя поясняет Арсений, — как бывают «длань» и «перст». Старое слово. — Ладно, прости. Ну ты уебал со своими извинениями, думает Арсений. Ему некомфортно в собственной коже, но постепенно, вместе с выпитыми глотками алкоголя и Антоновым сопением, напрямую коррелирующим, как обычно, с мозговой деятельностью, становится чуть полегче. Наигравшись (Арсений, конечно же, побеждает в обеих играх), они откладывают телефоны и некоторое время тупят в окна — благо, в номере их два. — Сходить на ресепшн, что ли. — Может, ночью погулять выйдем, — одновременно говорит Арсений, поворачиваясь к Антону. Тот тоже смотрит на него, а может, и не прекращал смотреть. — Если рейс еще отложат, то давай. Антон уходит, и Арсений немножко выдыхает. Ложится на кровать, закрывает глаза и врубает музыку в наушниках. Не замечая, что делает, начинает дергать ногой в такт, чуть подкручивать запястьями и, возможно, даже мычать в тон музыке. Поэтому когда Антон легонько трогает его за плечо, Арсений автоматически грубо хватает его в ответ. — Блять, — взвизгивает Антон, выдергивая свою руку, — это у тебя рефлексы такие? Нормальные люди вздрагивают там или, не знаю, отскакивают! — У меня ж всегда так, — поясняет чуть смущенный Арсений, — я и врезать могу, если не успею вовремя сориентироваться. — Мужик, — издевательски тянет Антон, потирая грудь где-то над сердцем, — настоящий альфа-самец. Арсений пытается зыркнуть на него, но злобно смотреть на стоящего человека из положения лежа оказывается трудновато. Поэтому Арсений садится и приваливается спиной к изголовью — так зыркать становится много удобнее. Антон, не взирая на зыркание, зачем-то тоже садится на край его, арсеньевской, кровати. — Что тебе сказали на ресепшене? — Вайфай восстановят через пару часов, но он будет такой же говенный. Но, по крайней мере, девушка там прочекала по своему телефону, у нее местный оператор и ловит лучше — рейс пока не откладывали дальше. — Кайф. Антон продолжает сидеть на его кровати и бегать по нему взглядом. Арсений сначала отводит глаза, а потом думает — какого черта — и смотрит на него в ответ. Хватает на две секунды, и взгляд снова приходится отвести. Чтобы разбить неловкость, Арсений хватает свой телефон и что-то в нем пролистывает, хотя без сети такие методики кажутся еще более жалкими, чем в обычной жизни. Позакрывав разные приложения, он поднимает глаза и вновь наталкивается на изучающий его лицо мягкий взгляд. — Что ты пялишься на меня? — спрашивает он напрямую. — Не знаю. — Ну так прекрати. Антон задумчиво вытягивает губы уточкой. Заправляет кудрю за ухо, и по мягкости жеста Арсений понимает, что хмеля в нем чуть больше, чем можно было бы подумать. — Я вот тебя потрогал, — Арсений холодеет, — и мне показалось, ну, ничего особенного. Десять лет нас все сталкивали, как в меме с собачками, знаешь, это блядское «ебитес». Но никаких тебе фейервеков, просто приятно пососаться, как оно и бывает. — Тебе со всеми приятно сосаться? — мертвым голосом уточняет Арсений. — Не знаю. Нет, наверное, — растерянно отвечает Антон. Он ждет еще несколько мгновений, прежде чем снова открыть рот, — можно, я тебя обниму? — Ты, блять, насколько опять нажрался? — спрашивает Арсений слабо. У него заканчиваются силы. — Погоди, я еще хотел сказать, что думал, что, может, будет и отвратительно. А было не отвратительно вообще. Тебя это не изумило? У тебя вообще… а может, тебе как раз было отвратительно? — Шаст. Да ты заебал, ну я тебе сейчас въебу, реально. — Почему? — спрашивает Антон и смотрит — огромными глазами. — Да потому что я тоже не знаю, что делать! — взрывается Арсений. — И мне кажется, въебать тебе было бы отличным выходом! Каким-то образом Антон проерзал по кровати уже сильно ближе к нему. От него пышет жаром — алкогольным и просто своим, антоновским. — Не надо меня бить. Дай себя обнять, а? — Да за каким хуем? — тонко пищит Арсений, но поздно, его уже сгребают в какие-то максимально неловкие объятия. Подбородок его оказывается в сгибе между чужой шеей и плечом, на бедро давит острая коленка. — Хорошо, — бормочут ему за ухом. Арсений напрягается всем телом — держит напряжение один долгий вдох — и так же резко обмякает. Антон горячий, терпко-приятно пахнущий и не такой костлявый, как кажется. Арсений дышит дальше, стараясь делать ровные вдохи и выдохи, и ждет, что будет. — Так тебе было отвратительно? — спрашивают его. Он закрывает глаза. Промолчать, видимо, не выйдет. — Нет. Антоновы руки держат его крепко и — ладно, иначе как «нежно» это не назовешь. Сейчас бы сделать рекламную паузу — разбивку в книжном повествовании — антракт в театре, после которых начнется уже что-то следующее, сцена перепрыгнет и лишится своего накала, но Арсений не персонаж, а человек, который сидит здесь и сейчас, в этих объятиях из длинных рук. Ему никуда из них и не хочется, если честно. Главное, не думать сейчас слишком сильно, а в идеале — так вообще. — Ты пьян, — говорит он сдавленно. — Только немножко. Тихий голос щекочет ему шею. Арсений так и не открывает глаз. Одна его ладонь несмело ложится на чужой локоть. — Я не ожидал, — продолжает Антон, — и сначала подумал, что ну, было и было. Ничего особенного. И ничего не поменялось. А потом как будто уже было нельзя отмотать назад, физически ведь случилось… что-то. И я смотрю на тебя, и мне хочется… Мне стало тебя можно. — Не стало, — упрямо возражает Арсений, не шевелясь. — Объясни это моему телу. — Да заткнись ты, боже мой. Антон отстраняется от него, заглядывает ему в глаза из-под кудряшек — и никуда не делись из его взгляда ни смятение, ни робость, но еще там много неожиданной радости и ласковости, и это все никогда раньше не было для Арсения. Или было, просто… Арсений поднимает руку, проводит пальцем по кромке огромного уха, не особо отдавая себе отчета в том, что делает. — Мне очень нравится. Затыкаться сам Антон не собирается, похоже, и Арсений добивается этого другим способом. Целовать Антона второй раз лучше. Нет сковывающего страха, нет ощущения неотвратимо надвигающегося пиздеца — хотя по всем формальным критериям ничего не изменилось, но почему-то Арсению теперь в тысячу раз легче. Он легонько дразнит Антона языком, а затем влизывается в большой рот, с удовольствием чувствуя, как ползут чужие руки по его талии. Он бы сам не смог сейчас объяснить, что именно и где перещелкнуло — нечто во взгляде Антона, в блядском «мне стало тебя можно» или в самом Арсении — но теперь Арсений движется так, что в собственной коже ему становится с каждой секундой все более хорошо. Антон едва слышно стонет ему в рот, послушно открывая свой шире, и этот звук окончательно рассасывает тревогу Арсения и разжигает вместо этого тепло в нижней части его тела. — Какой ты, — удивленно шепчет Антон, но Арсений присасывается теперь к нежной кожице под его подбородком, чуть поросшей щетиной, и вдыхает его запах, ничего не отвечая. Сидеть боком становится неудобно, и он нетерпеливо подталкивает Антоновы конечности, заставляя его взобраться дальше на кровать, а потом, недолго думая, напирает на него, прижимая спиной к изголовью и наползая уже сверху окончательно. Далековато от альфа-самцового терминатора, но Арсений на Антоновых коленях чувствует себя сильным и грациозным. Все, что он делает, любое его движение, встречают так, как их надо встречать. «Я тебе покажу», думает запальчиво-восторженно и он сам. Член твердеет, но это не неловко, а вовремя. Арсений чувствует, что дыхание его сбивается, но прекратить двигаться или хотя бы замедлиться не может. Антон, чуть более спокойный, гладит его по спине, потом почти чешет — скребет подотросшими ногтями — за ухом. Снова целует мягко, с удовольствием, возвратив их рты друг к другу, и от этого маленького — уверенного? решительного жеста Арсений сам вдруг стонет, высоко, так, что становится все-таки немного стыдно. Антон улыбается в поцелуй. Арсений непроизвольно улыбается ему в ответ, мышцы лица капитулировали безвозвратно. Румянец со скул расползается во все стороны, горячо. — Арс, — Антон наглаживает его бока, отстраняется, чуть запрокидывает голову и смотрит на него внимательно, — я что-то начинаю понимать теперь. «Давно пора бы», хочет ответить ему Арсений, но это выдаст сразу слишком много. Вместо этого он чувственно, показушно гнется, пуская волну по телу и потираясь об Антона. Тот оказывается тоже тверд там, где надо, и Арсений закусывает губу. Надо бы, по-хорошему, спросить. Спросить, что происходит. Спросить, почему Шастун все чаще зависает в офисе и все реже теперь приходит на мероприятия не один. Спросить, насколько условия запертого гостиничного номера хер знает в какой точке глобуса соответствуют категории «нещитово». Но Арсений слишком опирается на слепую многолетнюю веру в то, что Антон, возможно, и редкостный раздолбай, и несобранный ебантяй, и с концептами времен, мест и порядка у него полный пиздец, но все-таки он безгранично, несообразно хороший. Так кажется Арсению. А больше, впрочем, ничего значения и не имеет, думает он, с расширившимися зрачками глядя, как длинные ладони ныряют меж их тел и бесцеремонно расстегивают Арсению штаны. А потом Антон совершенно безобразно плюет в и так влажную свою ладонь и, глядя этому самому несчастному возбужденному Арсению в глаза, говорит свое ебаное «давай?» с полувопросительной интонацией. И, прочитав в глазах ответ, обхватывает его. Арсений подается вперед, точно упав, и впивается в пухлые губы почти злостно. Антон сразу отзывается встречным поцелуем, жарко и скользко, крепко держа Арсения за ягодицу и позволяя толкаться в кольцо пальцев другой руки. Арсений, может быть, принял бы сейчас от него что угодно, лег так, как сказали бы, распластался бы, открыл, раздвинул. Но ничего этого не нужно. Все и так попадает точно в ноты. Становится совсем жарко и все более мокро, кожа словно обугливается по периметру, а острое удовольствием бьет сразу в губы, в член и в крепко сминаемую кожу сзади. Арсений двигается сам, быстро и ладно, кровать скрипит, Антон прокручивает большим пальцем каждый раз, когда Арсений, почти коснувшись головкой его футболки, подается назад. Движение Антонова пальца заставляет его снова дернуться вперед, и круг замыкается. Нет, не круг это, а спираль, по которой Арсений падает, и темный шум в ушах его постепенно нарастает, и рот уже изнеможенно тычется в Антонов, и вот, наконец, Антон, совсем новым голосом, низким, личным, уничтожает Арсения снова своим «давай», уже безо всякого вопроса. После Антон вытирает его краем простыни, и ничего не стесняясь, глазеет на него. Арсений чувствует себя подстреленным оленем, конечности которого разъехались во все стороны, а сил подняться и убегать уже нет. — Если самолет еще неделю не улетит, — говорит Антон, и Арсений одной своей обесиленной ногой чувствует, что член его стал просто-таки опасно твердым, — я, похоже, только это и буду с тобой делать. — Бери больше, — шепчет Арсений, пряча лицо у него в шее, — давай «никогда не улетит». Fin