Мизогиния

Джон никогда не врал, никогда не улыбался по-настоящему и никогда не смотрел в зеркала. Он знал, что там ничего хорошего, ничего стоящего его гениального взгляда, там только гнетущее неоправдание чужих ожиданий, дикий вополь общества и её горящие глаза. Харрис просыпается от звона будильника, такого мерзкого и тривиального, что разреветься хочется, но он держит тонус, почти хватает его за грудки, чтобы не разочаровать самого себя. Лишь бы Джон не ударил лицом в грязь перед апатией. Нужно вставать. Но он лежит, лежит, лежит… ох, родной, плесневелый, обхарканный потолок, здравствуй! — Я тебя ненавижу, — цедит сквозь зубы, и Харрис не знает кому это адресованно, хоть бы не пыльному зеркалу, которое он завесил давным-давно. Может, он ненавидит утро, может, будильник, может, отсутствие доброго крика из кухни, чтобы поторопился. Джон давно стал забывать смысл всего сущего на земле, списывает всё на хондру и неимоверный сплин, а потом он окунается обратно в пустоту. Огибает всю радость охотно, что даже немного стыдно. Харрис сползает с кровати на колени, протяжно взвыв от малахольной боли в висках. Морозная волна прошлась по спине и рукам, те стали намного тяжелее, голова отупевшим весом клонится, Джона трясет. Трясет не от физического неудобства, а от чего бóльшего, от чего-то такого же одиозного, как и он сам. Харрис ударяется лбом о пол — пару крошек чипсов встревают в глазах. Он упирает руки, пытаясь подняться, но рвотный рефлекс был быстрее, был оглушительнее. Джона тошнит под себя — отхаркивает, аж по подбородку течет слюна с кисловатым привкусом, а воняет гнилью, тухлятиной и лимонной кислотой. Харрис не поставил рядом таз — подумал сказать «нет» своим старым привычкам, а тело предупредить забыл. Весь день пройдет со смакованием слюны, собиранием ее во рту, размазыванием ее по твёрдому, склизкому нёбу — в общем весело. Джон встаёт ногами прямо в лужу рвоты. Кусочки моркови, рис и ошмётки мяса, меж пальцев выглядывают, желая доброго утра — Харриса радуют. Немного. Еда на ночь — вредная привычка, что передавалась поколениями в их семье, а этот ритуал каждого утра, словно истеричный разрыв традиций. Холодный пот струится по красной коже, после удара, Джон не может его утереть — ладошки в бело-прозрачной слизи — слюна. Потом — порядок. Сейчас — душ. Вода, будто ещё чуть-чуть и прокапает иные пути в субтильной плоти, раскроив безумно несовершенное тело. Харрис вымывает из волос рисинки, удивляясь, как дитё малое, не понимая, как они туда попали. Джон боится трогать кожу, даже скальп считается чем-то фривольным и странно чужим. Харрис надевает… биндер, и всё становится на свои места, реальность душит и бьет ярким в глаза, так что приходится хвататься за илюбленные до старости очки. Теперь он — это он, а не кто-то в аверсивном теле. Жилет академии ему к лицу — знает, поэтому улыбается во все 32, подмигивает стёклам очков, наплевав на правила и зеркала, да и на рвоту около кровати в принципе всё равно. Потом. Жвачка в рот — слюна глотается легче. И Джон истошно хлопает дверью, желая забыть это "фееричное" утро. И он знает, что забудет, как и многие другие свои пробуждения. Дверь снова открывается уже менее злостно. — Блядь, ключи…

***

— Хэй, дружище! — зовёт Лололошка откуда-то слева, сшибая Харриса на пути. Треплет волосы — приятно, но Джон По-мужски убирает руку. Ло это уважает — одобрительно хмыкает. — Мгм, здравствуй, Лололошка, — сдержанно, почти отстранённо. «Почти» потому что тень смешка проскальзывает по дёснам, но Харрис проводит шершавым, мокрым языком поверх. — В академии, знаешь, так тускло и безжизненно… — к чему-то клонит, Джон хмурится от закинутой на плечо руки — пощипывает пиджак, который Ло не идёт, вообще ему мало что подходит, только та незримая треть одежды, но Харрис боится намекнуть. Хочет снять всю не вкусную его языку одежду, даже не давая проблеска мыслям и возгласам против. — Давай прогуляем, Джон? Джон жеманно прикрывает веки, тихо вздыхает, якобы не согласен, но всё же кивает. Кивает — Пустая болванка. Но радостный до ужаса, до яблочного хруста и запаха хвои от каштановых волос. Неважно где и куда, Харрис мало спрашивает — главное не бассейн, главное не сауна, главное не массажный салон. Лишь бы не стриптиз клуб. Это незнакомая квартира. Но лучше. Джон думает, склонившись над бумажным стаканчиком, словно в тёмных волнах колы и водки будет толк, который объяснит всё и больше, особенно почему Лололошка сидит в кругу незнакомых парней и девиц, хохочет и наспор пьет алкоголь без разбавки. Харрис сжимает стаканчик — кола брызгает на руку и правую штанину, кто-то начинает паниковать, завидев на белой рубашке тёмные пятна. — Это кровь, чувак?! — взволнованно кипит, шипит и гудит — не разобрать грамотно и с хирургической точностью. — Нет, всё в порядке… это кола, — уверяет себя. Парень хихикает, затираясь ближе — неуютно чуть расколото. Резкий смешок потух, словно оторвали из гортани — незнакомец ретируется чересчур мгновенно, чтобы давая осознать, что Ло за спиной. — Он лез к тебе? — то ли дружеское пережевание, то ли бурлящий, кипящий алкоголь в венах топчется. — Нет, всё в порядке, — нет, не в порядке, но Джон слегка улыбается — ещё чуть-чуть и лопнет, и хлопнет. Лололошка прыскает со смеха, плюя прямо в лицо Харрису, тот не вытирает, даже не моргает, а то спугнёт. — Ай да с нами в "Правда или Действие"! А то чего ж ты тут один-одинёшенек, хах… — Пьяные — искренние; Пьяные — честные; Пьяные — правдивые. Джону это нравится. — Оу, Джон подключается! — визг девушки, ну, той самой: «Я такая крутая: пью, матерюсь, с парнями зависаю». — Тогда твоя очередь! Правда или действие?! — Он только зашёл, дай ему очухаться, — парень. Он валяется в горе подушек, изредка икая и шмыгая — в хлам. — В этом и суть! Он зашёл, ему и отвечать, ну, так что? — нажим. Помятый саканчик — такой же как и Харрис — забирает Ло, выливая оставшее в глотку какой-то пьяной вдрызг девице, он хохочет, та язык высовывает — мерзость. — Правда, — словно выстрел. Быстро и больно. Лололошка тыкает в ее морду стаканчик, они смеются. Хочется сплюнуть. — Почему ты боишься раздеваться перед другими? — Что?! — Почему ты не переодеваешься на физру вместе с другими? Комплексы? Джон глядит в ехидную улыбку с отблеском розовых блёсток — все оживились, просят сказать. Всем это интересно? Всем это интересно, твою ж… — Действие… я лучше выберу действие. — Нуу, так не интересно… — хнычет жертва барби моды, но тут встревает Лололошка так колюче, так играюче. — Тогда действие: «Расскажи только мне, почему же ты не переодеваешься со всеми», — все воодушевлённо смеются, все пихают кулаками в плечи, дёргая за грязную рубашку. — Если не будешь выполнять и "Правду", и "Действие", то… поцелуй Бетанни! Да! Поцелуй её, она как раз недавно блевала в туалете! — "подружка" Ло выкривает прямо в его ухо, Лололошка приобнимает её, гаденько подхихикивая. Может, он смеётся со всеми из-за нервного неудобства, может — не друзья. Но Харрису настолько мокро, что он сворачивается в сгустки крови на белом хлопке. — Ло, пошли отойдём, — отчаянный шепот, а Ло кривляется по-старому добро, но это адресованно не Джону… — Потом расскажи нам! — кричит то ли парень в подушках, то ли барби, то ли та шмара. Пустая комната для секса бренных тел — нормальная замена интимной обстановки в тиши. Харриса трясет, снова и страшнее, чем утром. Он… Она, да, именно она, готова расплакаться на руках Лололошки, потому что слаба и жалка до скрежета зубной эмали. Но себя… оставляет под «он». — Ну так что? Братан, не стесняйся, я же с тобой с самого поступления в академию! — не обнадёживает, только обманывает сладостным флёром газировки и водки. — На самом деле… я не. Ну, знаешь, есть такие люди, что, ну, не довольны собой и… — Комплексы? Боже, чел ты не урод! — Нет, в другом смысле не довольны, а именно… они не уверены, что их тело принадлежит им, то есть они считают своё тело чужим… да, чужим. Именно так. — Говори четче! Я же в зюзю, братан! Ничего не понимаю! Хихикает — тишина чуточку разрывается. — Я… я. Я не цисгендерный мужчина! — Чего..? — Я ДЕВУШКА! — кричит, почти в истерике. Джон чувствует, как соленые слёзки капают на пол, отстукивая смертоносный ритм. Ло ржёт в полную глотку, обхаркивая Харриса перегаром с ног до головы, вогружая чужую голову в чан красной краски. Джон не может стоять ровно, он оседает на кровать. Скрип. — Смешная шутка, ох, божее! Ха, — остатки смеха брызгают на Харриса, он лишь слёзы успевает утирать, куда уж ей смешинки. — Это не шутка, — говорит в стенки-ладошки, но смысл понятен дурману. — С-серьёзно?! — вскрик — главный страх Джона, он скручивает эмоции под ложечкой… там болит. — Как?! Что..? Орёт, но не убегает — ближе, ближе. Грубо хватает Харриса за руки, поднимая дрожащее тело просто и легко. — Ты транс? — что-то в голове злое, тёмное. Кивок. Такой лихорадочный, что аж омерзительно. Визави — лицом к лицу. Джон дышит через рот, а Лололошка с удивлением осматривает глаза, губы, нос, словно ещё чуть-чуть и достанет скальпель, и препарирует. Харриса швыряют на кровать, тот не брыкается — испуганно отползает, но не думает о побеге. — Это ненормально… это болезнь. Ты должна принять свой пол, но не делать из этого цирк! Ты девушка! — утверждает, подтягивая Джона за ноги к себе, сам наваливается сверху. Один взмах рук — порванная рубашка. — Какого хуя, Ло?! Я тебе доверял! — Харрис ноет, прикрывая одиозный биндер — он стал грязным. — Доверяла! Не доверял! —кричит, и бьет, бьет по лицу, Джон… дышит! Джон кричит! Джон истерит в неимоверном отчаяние! — ХВАТИТ, ПРОШУ! — разрывает глотку до красноты, до хрипоты склизких связок. Закрываясь, пытаясь, кажется, уже выжить, а не лишиться друга. — Я тебе покажу настоящее, физически верное предназначение женщины. Все женщины через это проходят, — безумная улыбка, а в ответ кровавое месиво по имени Джон Дейви Харрис. Харриса рвёт на куски — тот, что больше блюёт на матрас, размазывает по лицу рвоту, кровь и слёзы, уползая по крохам дальше — заметили. Дергают за биндер, мигом справляясь с растёжкой, что Джон аж входит в состояние шока, но быстро отрезвляется прохладой в области груди. Харрис даёт отпор, ну, пытается. Пытается пинаться, кусаться, царапаться, но… это ведь его друг. Единственный за много лет. Саша… Сашенька, прошу прости. Джон рыдает громче, потому что вспоминает сестру или потому что Ло стягивает штаны и трусы? — Блядь! Да, Харрис — блядь, Саша, да, Харрис ебанная блядь. Но прости… прости её, пожалуйста. — ХВАТИТ, МОЛЮ, ТЕБЯ! — Выплёвывает каждое слово и слог, как кровь, хлестающую из расквашенного носа. Не препарировал, а сделал хуже. Лололошка тычет грязные, тошнотворные пальцы в вагину, а когда Джон начинает брыкаться, хватает за горло… устрашающе, чтобы так припугнуть — получается. Ло давит лыбу, как и субтильную шею Харриса. А потом туман налегает на сечатку… член, приставленный к влагалищу, убирает туман моментально. Джон не орёт, он хрипит, сипит, чуть посапывая, словно так и должно быть. Да, нос в другую сторону, фонтан крови и член… Так и должно быть. Входит на сухую — намеренно делает невыносимо. Там жжёт, там боль, там то, что никогда не будет у Харриса. Кровь — лицо и промежность. Джон ощущает каждую выпирающую венку на члене Лололошки стенками своего влагалища — тошно, но желудок чист. А вот Харрис такой грязный, противный. Под копчик заливается, может, рвота: кола с водкой и сыр, может, кровь со спермой. Мытарство течет по венам, проникая в вагину, сохраняясь там в геометрической прогрессии. Больно, даже описать нельзя. Джон уже не плакал. Он… она… оно. Уже плевать лишь бы всё это кончилось, лишь бы Ло ушёл из его жизни прямо, как Саша — петля, после того как она узнала, что Джессика, теперь Джон…