Грехопадение в твоих руках

Грехопадение в твоих руках --- Тишина в спортивном зале всегда казалась Киёко обманчивой. Снаружи гремели голоса болельщиков, хлопали двери раздевалок, эхо ударов мяча об пол ещё не угасло до конца, но внутри — внутри стояла та особая пустота, которая приходит только после важной игры. Когда все ушли. Когда лампы погашены, но последний луч закатного солнца ещё цепляется за высокие окна, раскрашивая паркет в медовый цвет. Киёко стояла у выхода, прижимая к груди папку с документами, и смотрела на пустую площадку. Сегодня «Каруно» проиграли. Не страшно — они проигрывали и раньше. Но что-то было не так. Какой-то комок застрял в горле, когда она увидела слёзы на глазах Танаки, когда Нишиноя в очередной раз промахнулся, когда Савамура сжал кулаки так, что побелели костяшки. Она была менеджером. Она должна была оставаться невозмутимой, собирать инвентарь, заполнять формуляры, заваривать чай. Она справлялась. Всегда справлялась. Но сейчас, в этой тишине, ей хотелось просто сесть на пол и выдохнуть так, как она не позволяла себе при команде. — Шимизу-сан? Голос был тихим, почти робким. Киёко обернулась. Ячи Хитока стояла в дверях подсобки, сжимая в руках полотенце так, будто оно могло её защитить от всего мира. Её очки чуть съехали набок, короткие тёмные волосы растрепались — наверное, она помогала убирать сетку, и кто-то случайно задел её локтем. Обычная суета, в которой Ячи всегда оказывалась где-то на периферии, маленькая и незаметная, но почему-то всё равно присутствующая. — Ты ещё здесь, — не спросила, а констатировала Киёко. Ячи кивнула, поправила очки. — Я хотела... убедиться, что всё закрыто. И ещё... ты выглядела уставшей. Киёко моргнула. Никто из команды не говорил ей этого напрямую. Только Хината иногда кричал «Киёко-сан, вы сегодня как супергерой!», а Танака осыпал комплиментами, от которых хотелось спрятаться. Но чтобы кто-то заметил её усталость, а не просто красивое лицо — такого не было. — Всё в порядке, — ответила Киёко, и это была полуправда. Ячи сделала шаг вперёд, потом ещё один. Она была похожа на маленькую птицу, которая боится вспорхнуть слишком резко. Подошла почти вплотную и вдруг протянула руку — медленно, давая время отстраниться, — и дотронулась до плеча Киёко. — Ты молодец, — сказала Ячи очень серьёзно. — Я видела, как ты сегодня работала. Ты была невероятной. И в этом не было ни тени робости. Только правда. Киёко почувствовала, как горло сдавило сильнее, чем после проигрыша. Она не заплакала — она никогда не плакала на людях. Но что-то теплое разлилось под рёбрами, и это было странно, потому что Ячи не говорила ничего особенного. Просто сказала то, что нужно было услышать. — Спасибо, — выдохнула Киёко. — Ячи... ты тоже. Ячи улыбнулась — неуверенно, смущённо, но искренне. А потом убрала руку и отошла, шаркая кроссовками по паркету, и Киёко почему-то захотелось вернуть это прикосновение. Она не вернула. Тогда, в спортзале Каруно, она ещё не знала, что эта минута станет первой трещиной в стене, которую она так тщательно возводила вокруг себя. Что тихая девочка с вечно сползающими очками войдёт в её жизнь не как статист, а как главное событие. Но это случится позже. А пока — закат, пустой зал и запах пыли от волейбольного мяча. --- С тех пор прошло два года. Киёко не планировала поступать в тот же университет, что и Ячи. Это вышло случайно — или не случайно, если верить в глупые совпадения. Токио, университет Васэда, факультет спортивных наук. Вступительные экзамены, долгие месяцы ожидания, и вот — зачисление. Ячи узнала об этом из обновлённого списка абитуриентов и написала сообщение с десятью восклицательными знаками. Киёко ответила односложно, как всегда, но внутри у неё что-то ёкнуло. А когда выяснилось, что им выделили соседние комнаты в общежитии — буквально через стену, — ёкнуло снова. — Это судьба, — сказала Ячи при встрече, и её глаза за толстыми стёклами сияли. Они учились в одной группе, вместе ходили на лекции, вместе обедали в студенческой столовой. По вечерам Ячи часто стучала в дверь Киёко с чашкой чая и вопросом: «Не хочешь посмотреть что-нибудь?» Или: «У меня тут задание по анатомии, ты не поможешь?» Или просто: «Можно я посижу у тебя немного? Тихо». Киёко всегда впускала. Она привыкла к присутствию Ячи как к чему-то естественному. Как к воздуху, как к утреннему свету, который просачивается сквозь неплотно задёрнутые шторы. Легко, ненавязчиво, просто. Ячи была удобной. С ней не нужно было говорить слишком много, она сама заполняла паузы своей говорливостью, рассказывая про волейбольный клуб, в который они обе записались (Киёко — как ассистент тренера, Ячи — как статистик), или про профессора, который снова перепутал их имена, или про то, как в магазине на кампусе завезли новое печенье. Она болтала, а Киёко слушала, и это было хорошо. Но иногда — слишком часто в последнее время — Киёко ловила себя на том, что смотрит на Ячи дольше, чем следует. На то, как та откидывает волосы со лба, когда устаёт. На то, как её губы кривятся в сосредоточенной гримасе, когда она пишет конспект. На то, как она смеётся — тихо, будто извиняясь за то, что заняла чужое пространство своим счастьем. И тогда внутри поднималось что-то тёплое и запретное. Что-то, что нельзя было называть вслух. Киёко привыкла контролировать себя. Привыкла быть сдержанной, холодной, неприступной. В школе её прозвали «ледяной королевой», и она не спорила — ей нравилось, что никто не пытается пробить её броню. Все, кроме Ячи. Ячи не пыталась её пробить. Она просто была рядом. Каждый день. Каждый вечер. Каждую минуту, когда Киёко нуждалась в тишине или в чьём-то молчаливом присутствии. И это было страшнее любых попыток штурма. Потому что стена, которую Киёко строила годами, таяла не от ударов — от тепла. И она ничего не могла с этим поделать. — Ячи. — М? — Ячи подняла голову от учебника, который читала, лёжа на кровати Киёко. Её ноги были поджаты, одеяло сбилось в комок у стены, очки сползли на самый кончик носа. — Почему ты всегда приходишь ко мне? Вопрос повис в воздухе, слишком прямой, слишком тяжёлый для десяти часов вечера. Киёко сидела за столом и даже не повернулась — смотрела в монитор ноутбука, на котором была открыта пустая таблица. Ячи молчала несколько секунд. Потом села, поправила очки. — Тебе мешает? — Нет. — Тогда почему спрашиваешь? Киёко наконец повернулась. Их взгляды встретились — карие глаза Ячи против темных, почти чёрных глаз Киёко. — Потому что я не понимаю, — призналась Киёко. Это было честно. — Ты могла бы сидеть в своей комнате. Или в библиотеке. Или с кем-то ещё. А ты... всегда здесь. Ячи опустила взгляд, принялась теребить угол одеяла. Её лицо покраснело — Киёко заметила это даже при тусклом свете настольной лампы. — Ты спрашиваешь странные вещи, — тихо сказала Ячи. — Мне нравится здесь. Мне нравится... с тобой. Сердце Киёко пропустило удар. Она не знала, почему эти простые слова заставили кровь прилить к щекам. Она вообще редко краснела — её считали хладнокровной именно из-за умения держать лицо при любых обстоятельствах. Но сейчас она почувствовала, как предательское тепло разливается по скулам. — Понятно, — сказала она и отвернулась обратно к ноутбуку, хотя на экране ничего не изменилось. Ячи не стала развивать тему. Она снова легла, свернулась калачиком — маленькая, тёплая, живая — и через пять минут её дыхание стало ровным. Она заснула. Прямо на кровати Киёко. Киёко сидела неподвижно ещё полчаса, слушая, как Ячи тихо сопит в подушку. А потом медленно, очень медленно, выключила лампу и легла на свободный край кровати, стараясь не касаться тёплого тела рядом. Они спали так впервые — не в спортзале, не в поездке, а в комнате Киёко, где пахло сухими цветами и дешёвым шампунем. И Киёко почти не спала всю ночь. Она лежала с открытыми глазами в темноте и думала о том, что́ с ней происходит. О том, почему её сердце бьётся быстрее, когда Ячи улыбается. О том, почему она замечает, как падают волосы на её лицо, как её пальцы сжимают ручку, как она поправляет очки, когда нервничает. О том, почему она боится этого больше, чем любого противника на площадке. Где-то далеко, за стенами общежития, проехала машина. Свет фар на секунду скользнул по потолку и погас. Киёко повернула голову. Ячи спала на боку, лицом к ней. Её губы были чуть приоткрыты, тёмные ресницы лежали на щеках, и в тусклом свете уличного фонаря она казалась почти прозрачной — фарфоровой, хрупкой, нереальной. Киёко протянула руку — ту самую, которая когда-то подавала мячи лучшим игрокам Каруно, которая заполняла протоколы и подписывала заявления, которая никогда не дрожала. Её пальцы остановились в сантиметре от щеки Ячи. Она так и не коснулась. Убрала руку, перевернулась на спину и закрыла глаза, приказывая себе уснуть. Приказ не выполнился. --- Следующие несколько недель прошли в странном, липком напряжении. Киёко стала избегать моментов, когда они оставались вдвоём слишком надолго. Она начала ходить в библиотеку одна, отказывалась от чая по вечерам, ссылалась на усталость или на дополнительные занятия. Ячи не спрашивала, в чём дело. Но она перестала стучать в дверь. И это было хуже всего. Тишина за стеной — вот что свело Киёко с ума. Раньше она даже не задумывалась о том, что делает Ячи у себя в комнате: слушает музыку, говорит по телефону с родителями, просто молчит. Но когда звуки исчезли — когда стихли шаги в коридоре, когда Ячи перестала звать её на ужин, — Киёко поняла, что допустила ошибку. Она не знала, как её исправить. Волейбольный клуб, где они обе были частью команды поддержки, стал единственным местом, где они всё ещё пересекались по-настоящему. Киёко раскладывала форму, проверяла инвентарь, разговаривала с тренером. Ячи сидела за своим ноутбуком в углу зала, считала подачи и передачи, не поднимая головы. Они обменивались короткими фразами — «передай мяч», «заполни протокол», «увидимся завтра» — и расходились в разные стороны. Команда ничего не замечала. Им было плевать на двух девушек, которые просто делали свою работу. Но Киёко замечала. Каждый холодный взгляд поверх очков, каждую сжатую в кулак ладонь, когда Ячи думала, что никто не видит. Ей хотелось подойти. Сказать: «Прости, я дура, я испугалась, но это не значит, что ты мне не нужна». Она почти делала это три раза. В первый раз — в столовой, когда Ячи села за соседний столик с какой-то девушкой с экономического факультета, и они смеялись над чем-то, и этот смех резанул по ушам острее ножа. Во второй — после тренировки, когда Ячи собирала вещи быстрее обычного, а Киёко загородила ей выход, но так и не смогла выдавить ни слова. В третий — ночью, когда она прижалась лбом к холодной стене, разделявшей их комнаты, и прошептала в пустоту имя, которое не решалась произносить вслух. Ячи. Ничего не изменилось. А потом случился дождь. Октябрь в Токио — это бесконечная морось, серое небо и лужи, в которых отражаются огни города. Киёко не любила дождь. Она забыла зонт в аудитории, и теперь стояла под козырьком главного корпуса, наблюдая, как потоки воды заливают асфальт. — Шимизу-сан. Голос раздался сбоку. Киёко вздрогнула и обернулась. Ячи стояла в трёх шагах, держа в руках прозрачный зонт. Её волосы намокли на концах — она, видимо, только что прибежала с другой пары, и в её глазах была привычная уже недели две отчуждённость. — Ячи, — Киёко кивнула. — Ты... тоже домой? — Да. Пауза. — Можешь взять мой зонт, — сказала Ячи, и её голос дрогнул. — У меня есть второй. — Не нужно, я... — Шимизу-сан. — Ячи шагнула ближе. Зонт качнулся, и капли полетели в стороны. — Пожалуйста. Просто возьми. Она смотрела на Киёко так, будто от этого зависела вся её жизнь. Будто отказ мог разрушить что-то хрупкое, что она ещё пыталась удержать. Киёко протянула руку. Их пальцы встретились на ручке зонта — один миг, одно короткое касание, и Киёко почувствовала, как по спине пробежал разряд. Тёплый, острый, опасный. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответила Ячи и уже развернулась, чтобы уйти под дождь — без зонта, потому что второго у неё, конечно же, не было. — Ячи. Она остановилась. — Иди со мной, — выдохнула Киёко прежде, чем успела подумать. — Под одним зонтом. Промокнешь ведь. Ячи обернулась. Её лицо было мокрым — от дождя или от чего-то ещё, Киёко не могла разобрать в сумерках. — Ты уверена? — спросила Ячи тихо. — Да. Они шли молча. Зонт был маленьким, рассчитанным на одного человека, поэтому плечи соприкасались, руки задевали друг друга при каждом шаге. Киёко сжимала ручку зонта так сильно, что побелели костяшки. Ячи шла, глядя себе под ноги, и ни разу не подняла головы. Общежитие встретило их теплом и запахом кофе из автомата в холле. Они поднялись на свой этаж, и у двери в комнату Ячи остановились. — Спасибо, что проводила, — сказала Ячи. — Спокойной ночи. Она уже взялась за ручку двери, когда Киёко схватила её за запястье. Это вышло резче, чем она хотела. Сильнее, чем позволяли приличия. Ячи замерла, как кролик перед удавом, и медленно повернула голову. — Что... — начала она. — Хватит, — перебила Киёко. Её голос сорвался — впервые в жизни. — Хватит делать вид, что ничего не случилось. Хватит избегать меня. Я не знаю, что со мной происходит, но я знаю, что без тебя... — Она замолчала, сглотнула. — Что без тебя мне плохо. Ячи смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Очки запотели от перепада температур, но она даже не попыталась их протереть. — Мне тоже, — прошептала она. — Мне очень плохо. Я думала, я сделала что-то не так. Ты перестала... — Я испугалась, — призналась Киёко. — Я испугалась, потому что... потому что ты стала для меня слишком важной. А я не умею с этим справляться. Она всё ещё держала Ячи за запястье. Пульс под пальцами бился часто-часто — как у загнанной птицы. — Киёко... — впервые без суффикса «сан», просто имя, и от этого мир качнулся. — Я тоже боюсь. Каждый день. Каждый раз, когда захожу к тебе. Каждую ночь, когда не могу заснуть, потому что думаю о том, что ты рядом, но я не могу... не могу просто взять и... Она не договорила. Киёко отпустила её запястье — и тут же прижала ладонь к её щеке. Осторожно, едва касаясь, как будто гладила что-то бесконечно хрупкое. Большим пальцем провела по скуле, стирая каплю — дождь это был или слеза, значения не имело. — Иди ко мне, — тихо сказала Киёко. — Сегодня. Как раньше. Ячи кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В комнате Киёко было темно и прохладно. Дождь барабанил по стеклу, и этот звук казался успокаивающим — белым шумом, под которым можно спрятать всё, что боишься сказать вслух. Они переоделись в сухое — Киёко дала Ячи свою футболку, слишком большую, которая сползала с плеча, — и легли на кровать. Сначала на расстоянии. Потом Ячи подвинулась ближе. Потом Киёко обняла её — неловко, неумело, будто впервые в жизни касалась другого человека. Ячи уткнулась носом ей в шею и выдохнула: — Ты пахнешь как дома. Киёко не поняла, что это значит, но внутри разлилось тепло. Она погладила Ячи по спине — длинными, медленными движениями, чувствуя, как та расслабляется под её ладонью. — Прости, что вела себя как идиотка, — прошептала Киёко. — Я тоже вела себя как идиотка, — отозвалась Ячи. — Мы обе. — Давай больше не будем? — Давай. Тишина. Дождь. Тёплое дыхание на шее. Киёко закрыла глаза и впервые за много недель почувствовала, что может дышать полной грудью. --- Наутро ничего не изменилось — и всё изменилось. Ячи проснулась первой — от света, который пробился сквозь щель в шторах, и от того, что Киёко спала, прижимая её к себе так крепко, будто боялась, что она исчезнет. Рука лежала на талии, пальцы вцепились в ткань футболки. Губы касались макушки. Ячи не шевелилась. Боялась спугнуть. Она смотрела на Киёко — на её спокойное, красивое лицо, на длинные ресницы, на тень от них на щеках, на чуть приоткрытые губы. И думала о том, как сильно ей хочется поцеловать её. Она никогда раньше не целовала девушек. Никого не целовала, если честно. В школе ей было не до этого — волейбол, учёба, постоянное чувство, что она не дотягивает до остальных. А потом появилась Киёко, и все возможные парни вдруг перестали существовать. Ячи не понимала, когда именно это случилось. Возможно, в тот самый вечер в спортзале Каруно. Когда они остались вдвоём, и Киёко смотрела на пустую площадку с такой тоской, что у Ячи сжалось сердце. И когда она дотронулась до её плеча, мир вокруг будто замер на секунду. С тех пор она ждала. Терпеливо, молча, не требуя ничего взамен. Но теперь, когда Киёко лежала рядом — тёплая, живая, настоящая, — ждать стало невозможно. — Ты смотришь, — голос Киёко прозвучал хрипло со сна. Ячи вздрогнула и попыталась отодвинуться, но рука на талии не пустила. — Я... ты... проснулась, — пролепетала Ячи, чувствуя, как её лицо заливается краской. — Ты смотрела на меня, — повторила Киёко. Она открыла глаза — тёмные, глубокие, в них не было сна. — Извини, я не хотела... — Не извиняйся. Киёко приподнялась на локте, нависая над Ячи. Светлые волосы упали вперёд, заслоняя остальной мир. Ячи могла видеть только её — чёткие линии скул, родинку у уголка губ, серьёзный и в то же время какой-то растерянный взгляд. — Ты смотрела на меня, — сказала Киёко, и в её голосе появилось что-то новое. — И я поняла... что хочу, чтобы ты смотрела только на меня. — Киёко... — Можно я? — спросила Киёко, и её пальцы легли на подбородок Ячи, приподнимая лицо. — Можно я сделаю то, о чём думала каждую ночь в последнее время? Ячи не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Она кивнула — один короткий, отчаянный кивок. Поцелуй вышел неуклюжим. Киёко наклонилась слишком резко, стукнулась носом о переносицу очков Ячи, и они обе на секунду замерли, а потом Ячи тихо хихикнула — нервно, почти истерично. — Очки, — прошептала она. — Сними очки. Киёко осторожно сняла их и положила на тумбочку. Потом вернулась — медленнее на этот раз, осторожнее. Их губы встретились как-то неуверенно, пробуя, исследуя. Первое прикосновение было сухим и лёгким, как крыло бабочки. А второе — глубже. Требовательнее. Рука Киёко скользнула в волосы Ячи, пальцы запутались в тёмных прядях. Ячи выдохнула в поцелуй — тихий, счастливый звук, который разбил последнюю стену между ними. Киёко целовала её так, будто пыталась выучить наизусть. Губы, скулы, уголок рта, подбородок. Ячи водила ладонями по её спине — по позвонкам, которые выступали сквозь тонкую ткань, по лопаткам, по рёбрам. Она чувствовала, как дрожит Киёко — едва заметно, но неумолимо. Когда они отстранились, чтобы перевести дыхание, обе были красными, растрёпанными и совершенно счастливыми. — Это был мой первый поцелуй, — выдохнула Ячи. — Мой тоже, — призналась Киёко, и в её глазах блеснуло что-то уязвимое. — Серьёзно? Но ты же... Танака-семпай постоянно... — Танака-семпай был влюблён в образ, — перебила Киёко. — Не в меня. И я никогда никого не хотела по-настоящему. До тебя. Ячи прижалась лбом к её лбу, чувствуя тепло чужой кожи. — Я боюсь, — сказала она. — Боюсь, что это сон. И что я проснусь. — Тогда давай не будем спать, — усмехнулась Киёко, и эта усмешка была такой непривычной на её всегда серьёзном лице, что Ячи снова хихикнула. — Ты улыбаешься. — Ты заставляешь меня улыбаться. Они лежали, переплетясь, пока солнце поднималось выше и комната наполнялась золотым светом. Дождь кончился. За окном щебетали птицы, кто-то внизу включил радио на полную громкость, и звуки повседневной жизни врывались в их маленький мир, напоминая, что он существует. Но сейчас, в эту минуту, существовали только они. — Киёко, — позвала Ячи. — М? — Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе — простые, страшные, желанные. Киёко смотрела на неё так долго, что Ячи уже начала жалеть, что сказала. А потом Киёко улыбнулась — той самой улыбкой, которую никто никогда не видел. Только Ячи. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И, кажется, любила уже тогда. В пустом спортзале. Когда ты дотронулась до моего плеча. — Это было два года назад, — прошептала Ячи. — Я знаю. — Почему ты не сказала? — Потому что я дура, — ответила Киёко. — Потому что я не знала, как это называется. Потому что боялась, что это пройдёт. А оно не прошло. Стало только сильнее. Ячи заплакала — тихо, беззвучно, и Киёко вытирала её слёзы губами, целуя мокрые щёки, веки, кончик носа. — Не плачь, — просила она. — Пожалуйста. — Это от счастья, — всхлипнула Ячи. — Я просто... я так долго ждала. — Я здесь, — сказала Киёко. — И никуда не уйду. Она обняла её крепче, и они лежали так, пока Ячи не успокоилась, пока её дыхание не выровнялось, пока она не уснула — измотанная эмоциями, счастливая, впервые за долгое время спокойная. Киёко не спала. Она смотрела на Ячи — на её беззащитное лицо, на влажные ресницы, на припухшие от поцелуев губы — и думала о том, что́ они наделали. Ничего особенного. Просто впустили друг друга туда, куда никого не впускали раньше. Грехопадение в твоих руках, — подумала Киёко, вспоминая строчку из старого стихотворения, которое она прочла когда-то давно. — Если это и есть падение, то пусть оно будет бесконечным. Она поцеловала Ячи в лоб, закрыла глаза и наконец позволила себе уснуть. --- Прошёл месяц. Потом два. Их отношения не стали грандиозным событием для университета — никто не заметил, что две тихие девушки из волейбольной команды теперь всегда держатся за руки под партой и уходят вместе, когда лекции заканчиваются. Для окружающих они оставались просто Шимизу и Ячи — хорошие помощницы, вежливые, незаметные. Им это нравилось. Им нравилось иметь свой маленький мир — комнату Киёко, которая постепенно стала общей. Ячи перетащила туда свои книги, свою любимую кружку с коалой, запасной плед. На подоконнике появился крошечный кактус, которому они вместе придумали имя — «Тсукишима», потому что он был колючий и не нуждался в лишнем внимании. По вечерам Ячи делала чай, Киёко готовила печенье по рецепту, который выменяла у соседки с третьего этажа, и они сидели на подоконнике, глядя, как зажигаются огни Токио. — Знаешь, — сказала как-то Ячи, болтая ногами в воздухе, — я всегда думала, что любовь — это громко. Как на трибунах, когда забивают победный мяч. А с тобой она — как дождь. Киёко повернула голову. — Тихая? — уточнила она. — Нет. Необходимая. Дождь ведь не всегда шумный. Иногда он просто идёт, и ты понимаешь, что без него всё вокруг засохнет. Киёко поставила кружку, взяла руку Ячи в свою и переплела пальцы. — Ты говоришь красивые вещи, — сказала она. — Ты всегда их говорила. Я просто не слушала достаточно внимательно. — Теперь слушаешь? — Теперь да. Ячи улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что Киёко на секунду ослепла. Она наклонилась и поцеловала её — легко, как делала уже сотни раз за последние недели. Но каждый раз чувствовала то же, что и в первый: трепет, неверие, счастье. — Я люблю тебя, Хитока, — прошептала Киёко в её губы. — А я тебя, Киёко, — ответила Ячи и прижалась крепче. За окном моросил дождь. Тот самый — необходимый, тихий, живой. И в этой маленькой комнате, пропахшей чаем и печеньем, среди разбросанных конспектов и забытой на полу волейбольной формы, они строили нечто большее, чем просто отношения. Они строили дом. И в этом доме всегда было место для двоих. --- Эпилог Четыре года спустя они стояли на том самом месте. Спортзал старшей школы Каруно почти не изменился — только краска на стенах стала чуть светлее, да сетку заменили на новую. Запах пыли и пота, эхо ударов, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна. — Помнишь? — спросила Ячи. Киёко кивнула. Она помнила всё: тот день, проигрыш, пустые трибуны, Ячи в дверях подсобки с полотенцем в руках. Помнила прикосновение к плечу и слова, которые перевернули её мир. «Ты была невероятной». — Знаешь, — сказала Киёко, беря Ячи за руку, — я думаю, это был самый важный момент в моей жизни. — Даже важнее, чем когда я согласилась выйти за тебя? — притворно обиделась Ячи, и кольцо на её безымянном пальце сверкнуло в луче света. — Это было неизбежно, — улыбнулась Киёко. — А тогда... тогда я впервые почувствовала, что кто-то видит меня настоящую. Не ту, которая всегда держит лицо. Не менеджера, не красивую картинку. А просто... Киёко, которая устала и которой нужно, чтобы её пожалели. Ячи прижалась к её плечу — они почти не изменились, только волосы стали длиннее у обеих, да черты лица потеряли последнюю юношескую мягкость. — Я всегда видела, — тихо сказала Ячи. — С первого дня. Ты просто не смотрела в мою сторону. — Смотрела, — возразила Киёко. — Я просто боялась, что если посмотрю слишком долго — не смогу отвести взгляд. И сейчас, спустя годы, она всё ещё не могла. Так они и стояли — в пустом спортзале, где когда-то началась их история. Две девушки, которые нашли друг друга в шуме волейбольных матчей и тишине студенческих ночей. И когда Ячи подняла голову и поцеловала Киёко — легко, привычно, как делала каждое утро, — эхо этого поцелуя разнеслось по всему залу, смешиваясь с шорохом закрываемой двери. Они ушли, держась за руки, и никто не увидел, как в луче закатного солнца над площадкой кружит пылинка — одна, единственная, похожая на маленькую птицу, которая наконец перестала бояться летать. Конец.👼🏼