Это было весной

Точно помню, что он сказал тогда.

Делай, что вздумается, потому что в конце

концов все равно умрёшь. Какая ирония.

Август 1966 года. Семьдесят первый передвижной эвакогоспиталь, Плейку, Вьетнам. Тайлер делает вдох. Потом выдох. Таким настойчиво ровным ритмом принято унимать панику, но он всего лишь пытается успокоить бьющееся в такт визгу сирен сердце. Очередной день. Очередные дети, поверившие в истории правительства об освобождении, подписавшие контракт под давлением героических историй о Второй Мировой. Как будто он чем-то лучше. Да блять. Стон. Всхлип. Перед глазами скачут цветные пятна – это просто нервное, не больше. Они все тут во что-то верили. Кто-то первые несколько месяцев, кого-то хватало на год, но каждому в конце концов пришлось признать простую истину: их обманули, сыграв на патриотизме молодежи, так рьяно охраняемом старшим поколением. Их обманули, как детей, бросив в самое пекло вместо того, чтобы научить и поддержать. Их обманули, вместо того, чтобы не начинать эту нечестную и неправильную войну. Тайлеру кажется, что его предали. И самое мерзкое в этом ощущении то, что предала его страна. Родина, понятие которой было словно бы неотделимо от него самого, так уж их воспитывали. А потом? Он хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание медсестер. Улыбается уголками рта так вымученно, что сводит зубы. – За работу. Сейчас их будет много. «Их» – это солдат. Тайлер мысленно молится каждый раз, но это никогда не помогает, потому что двери распахиваются, и в операционной воцаряется первозданный хаос, наполненный стонами, запахом жженой плоти и яркими красными островками – кровавыми пятнами, остающимися повсюду, куда только взгляд дотягивается. Тайлеру немного кажется, что он сам – сплошное кровавое месиво, но кровь не его, она отвратительно воняет горячим железом и засыхает на армейской футболке, оставляя подтеки. В стране, что так воспевает молодость, они потеряли ее, едва им исполнилось двадцать. Научились мириться со смертью, лицом к лицу встречались с человеческой слабостью, с темными сторонами – было в этом нечто зловещее. – Призрак! Тайлер поворачивается. – У него тут, кажись, осколки застряли, – наперебой сообщают притащившие товарища солдаты. – Жить будет? – Будет. Старший лейтенант Тайлер Роберт Джозеф по прозвищу «Призрак» официально был просто хирургом семьдесят первого подвижного госпиталя в Плейку. Но вся штука в том, что в Плейку никак нельзя было закрыться забором от всего происходящего вокруг: то однажды придется под летящими ракетами ползти за оставшимся в живых экипажем упавшей вертушки, то в другой раз погонят собирать жетоны погибших, чтобы было, что хоронить. Вот тебе и хирург. Свой позывной Тайлер заработал, когда в первый раз вытащил из джунгей к санитарным вертолетам пятьдесят четыре человека, а сам оказался абсолютно целым – ни царапинки. «Такой худенький», причитала старшая медсестра, «а стольких вытащил. Что это, чувство долга?». Он качал головой: не знал. Солдафоны прозвали его призраком, потому что живому человеку не под силу пройти мимо сотен автоматов и винтовок, прячущихся среди листвы, достать покалеченных и вернуться обратно. Так и зарабатывается слава. Наверное, теперь, даже если бы Тайлер не захотел продлевать контракт, его бы не отпустили. Такие медики в эвакуации на вес золота, как говорили. Ему самому было невдомек, что он – какое-то там восьмое чудо света. Восьмым чудом света звал его только один человек не из числа врачей, которому разрешалось ошиваться поблизости от здания операционной – пилот ВМС, капитан Джошуа Уильям Дан по прозвищу «Рай». Тот самый рай на земле. Так он сам представился, когда в первый раз затащил Тайлера в вертушку на ходу, удержав его за запястье. Запястье, к слову, за малым не сломал. – Я хотел убедиться, что ты в порядке, – тихо говорит Джош, отклеиваясь от стены. – Прилетел, как смог. После массового потока пострадавших Тайлеру, как положено, не хочется ничего. Он потирает окровавленные пальцы, несколько раз вдыхает и поднимает глаза на Джоша почти умоляюще. – Пойдем выпьем? Я не в порядке. – Вижу. Но хотя бы цел, – Джош кладет ладонь ему на плечо, не шугаясь еще не высохшей крови. – У вас тут был пиздец, ты вообще в курсе? – Все пропустил, – Тайлер нервно смеется, скрываясь за отросшей челкой, – резал людей при свете фонарика. – Тебе больше под пулями нравится ползать, я верно понимаю? – Джош выгибает бровь и сжимает пальцы чуть сильнее, подталкивая Тайлера к душевым. – Я принесу тебе шмотки. Обмойся, и отправимся приводить тебя в чувства. Вода кажется почти горячей. Тайлер вдруг задумывается, сколько сейчас времени, и сколько он вообще провел в работе без сна и единой секундочки отдыха? Судя по солнцу, едва ли перевалило за полдень, а это значит… Восемнадцать часов. Поспать бы. Он высовывает из кабинки голову. Джош молча впихивает ему шорты, почему-то свою футболку и оливковую панаму – «авось твою дурную голову хоть не напечет». Тайлер благодарно улыбается, натягивает вещи на влажное тело, не утруждая себя попытками вытереть кожу, и шнурует блестящие от воды и остатков крови ботинки. Плевать. – Я хочу виски. И сендвич, – он ерошит себе волосы, прежде чем водрузить на голову панаму. – Устал смертельно. – Еще бы. Я заберу тебя с нами на пару дней, хочешь? – Джош склоняет голову к плечу и подхватывает Тайлера за локоть. – На «Хьюи» не помешают твои ловкие пальчики. Настолько тонкой тут была грань между жизнью и смертью, что ни одна живая душа даже не взглянула косо на их странные отношения. Для Тайлера это в новинку, потому что… Ну, если честно, он всю жизнь отхватывал по полной, если кто узнавал, что ему больше нравятся мальчишки, чем девчонки. Здесь, во Вьетнаме, все совсем иначе: едва ли у кого-то есть силы докапываться до чужих переглядок, если над головой летают бесчисленные осколки, пули и бомбы. Кому какое дело? – Все, что угодно, за возможность убраться отсюда, – с улыбкой кивает Тайлер. – Черт, ты и правда просто рай на земле. – Прям все? – Джош щурится, прежде чем пропустить его вперед. – Все, что захочу? – Не наглей. Тревога, поселившаяся под ребрами еще бог знает, когда, почему-то вдруг сворачивается в грудной клетке злющей кошкой, выпускающей когти и превращающей все органы на своем пути в кашу, словно пропуская их через мясорубку. Тайлер против воли чувствует страх, липкий, тягучий, как патока, граничащий с детской беспомощностью – такой чувствуют неожиданно оказавшиеся на свободе собаки с покорёженной жестокостью хозяина психикой; такой чувствуют озлобленные псы при виде кнута, всю жизнь просидевшие у сумасшедшего живодёра на строгом ошейнике с впивающимися в шею шипами, ранящими кожу до глубоких кровоточащих полос при любом намёке на непослушание. Почему? Тайлер встряхивает головой. – Эй, – Джош поддерживает его под поясницу, – ты в норме? Конечно, никто из них, на самом деле, не в норме. Тем более, на втором контракте подряд. Тем более, в двадцать пять лет. Тем более… Джошу вдруг очень хочется сказать, что это рано или поздно закончится, они оба вернуться в родную Америку, смогут быть рядом, и… Он закусывает губу. Возвращаться сложно. Тайлер, особо не видевший ничего до Вьетнама, едва ли справится один. Да и хочет ли он вернуться, зная, что здесь необходим, а там будет не нужен? – Да, – Джозеф морщит нос, проскальзывая в блиндаж, служащий своего рода баром. – Просто день сегодня… От начала и до конца полная херня, вот что. Джош кивает. Конечно, они вернутся рано или поздно. Но зубы сводит все равно. – Ты уже решил, будешь ли подписывать еще контракт? – ненавязчиво интересуется он, пододвигая к Тайлеру стакан с виски. Хочет знать, чтобы сообщить собственному начальству, останется ли на этот раз. – Наверное, да. Я тут нужен. Никого с моим опытом не останется. – Черт. Я надеялся, ты скажешь, что хочешь домой. Тайлер тихо смеется, уловив в чужом голосе насмешку. После первого контракта Джош рвал и метал, говорил, что Тайлеру вообще тут не место, и что он волнуется, и вообще… А потом снова подписал бумажки сам. Просто сказал, что не сможет спать спокойно в Америке, пока Тайлер тут «возится с оторванными конечностями». – А ты? – Конечно, продлю. Как я оставлю своего любимого хирурга тут одного? Некому будет возить тебя проветриться. – Тогда у нас отпуск будет в одно время, – мечтательно тянет Тайлер, откидываясь на спинку стула. – Поедем на Кауи? – Ты хочешь поехать со мной? – Джош скалится, зеркаля движение. – Я уже не обещаю, что смогу быть джентельменом. – Отстань, – советует Тайлер. – Так ты заберешь меня, да? Я скоро приросту к полу в операционной, если не вырвусь на передовую. Это невыносимо. Да и… Я слышал, у вас без меня там вообще ни черта не получается. Джош смеется в голос. На самом деле, да, без Тайлера все кажется в тысячу раз тяжелее. Одна его улыбка озаряет путь всему отряду, даже тем, кто уже с жизнью попрощался. Что говорить о том, как ловко он справляется с тем, чтобы всем, кому получается, помочь прямо на месте, чтобы избавить ребят от необходимости торчать в пропахшем мертвой плотью госпитале. Это восхищает. До сих пор. – Заберу. Но пообещай, что ты будешь вести себя разумно. – Не обещаю. Но на Кауи, в таком случае, ты можешь не быть джентльменом. – Боже, Тай, ты невыносимый засранец. … 3 сентября 1966 года, окрестности Плейку, Вьетнам. Земля горит. Или Тайлеру так кажется? Он встряхивает головой, потому что звенит в ушах, и падает на красный песок почти плашмя, отсчитывая до пяти, прежде чем проползти еще несколько метров: надо понять, откуда отстреливаются снайперы. – Там, Рай, – он указывает Джошу на деревья, хмурится и прихватывает зубами упаковку перевязочного пакета. – Увидимся позже, я вытащу Койота. – Будь осторожен. А земля-то и вправду горит. Тайлер перекатывается в сторону, когда несколько взрывов сотрясают джунгли. Дерево совсем неподалеку от него падает, и его горящие ветви кажутся в полутьме и плотных клубах пыли такими яркими, что начинают болеть глаза. Тайлеру на долю секунды хочется развернуться и бежать прочь, пока весь этот пиздец не останется позади. «Ты врач», напоминает он себе, проехавшись животом по камням – футболка задралась, а броник остался в «Хьюи», – «все будет отлично, надо только…». У Джеффа такое белое лицо, словно еще самую малость, и он отправится на тот свет, но у Тайлера свои счеты с Богом, который такое дозволяет. Еще чего. Где-то снова раздается взрыв. Тайлеру кажется на секунду, что теперь-то он точно оглох, но звуки возвращаются постепенно, густой пеленой заполняя все вокруг. – Эй, приятель, – он толкает Койота в плечо, – давай, отставить панику, сейчас мы тебя вытащим. Койот стонет, но указывает пальцем на свою ногу, и Тайлер невольно хмурится: хирургам придется постараться, чтобы не оставить лучшего пилота в округе без необходимой конечности. Кость торчит слишком явно. Еще один взрыв сотрясает землю. Тайлер стискивает зубы, чтобы не заглотнуть с воздухом всю поднявшуюся грязь. Крик. Его? Нет. Джоша. Тайлер едва удерживает себя на земле. Джош повторяет снова: надо уходить. Такая простая мысль, но… Да блять, не болела бы так голова, Тайлер бы обязательно что-нибудь ему сказал по этому поводу. Еще один крик режет пространство на две части: ту, которая поглощает Тайлера, подтянувшего товарища и ухватившего его за пояс, густым туманом красной пыли, и ту, где вдруг появляется Джош. С таким лицом, словно еще секундочка, и он свернет Тайлеру шею, чтобы не мучиться. Но Джозеф говорит только: – Бери Койота и бегите прочь. Я попытаюсь достать оттуда Макса, и мы сразу за вами. – Не геройствуй! – кричит Джош. – Бегом, Тай, пошли. – Но… – Я сказал, не геройствуй. Это приказ. – Ты мне не командир, – Тайлер качает головой и ускользает в сторону, не позволяя себя перехватить. Джошу приходится подставить Джеффу плечо, и он ругается в голос, щурясь в надежде высмотреть худую фигуру в облаке песка. Видит. Выдыхает. А потом фигура исчезает, и Джош слышит стон – такой недовольный и сдавленный, что тотчас бросился бы помогать, если бы не держал на себе бледнющего Койота. Но Тайлер вновь подскакивает на ноги, окончательно исчезая за деревьями. Помоги ему, Господи. – Завтра в отпуск, – сколько времени прошло? Час? Тайлер сплевывает кровь, и она смешивается с красным песком под его ногами. – Скажи, что мы хотя бы эту неделю будем счастливы. Джош гладит его по спине, не оборачиваясь к нервно хихикнувшему Койоту. Они живые. Все семеро из экипажа. Это чудо – или невероятно последовательная работа мозгов Тайлера, наверное, потому что так четко действовать в самом настоящем адском котле – это просто невероятно. – Ты только что нарушил с десяток моих приказов и все равно спас нас всех. И, как минимум, еще сорок человек. Конечно, мы будем счастливы всю неделю, а потом еще много лет после, черт возьми. Тайлер вымученно улыбается. Его немного прибило, конечно, но это ничего страшного: так, пара пустяков. Он смотрит на Джоша и видит, что тот так не считает, конечно, но молчит – не хочет спорить? Джозефу нет охоты это выяснять, похоже, они только что выбрались из мясорубки, какой Нагорье еще не видывало. Это, конечно, вдохновляет. – Ага, – кивает Койот, подобравшись поближе, – ты самый настоящий герой, док. Спасибо. – Точно, – нестройным хором соглашаются остальные. Тайлер прикрывает глаза и почти виснет на плече Джоша, перехватившего его за пояс. Теперь обратно в госпиталь, но им всем – на ближайшие дни только отдых светит, само собой. – Самое страшное во всем этом то, – он доверительно понижает голос, чтобы слышал только Джош, – что я с каждым днем все больше понимаю, какие мы жуткие чудовища. Меня это деморализует. – Знаю, – Джош проводит пальцами по чужим волосам, спутанным от крови и пота. – Я тоже чувствую себя монстром. Но ты только помогаешь, и это не твоя ноша. – Ты просто хотел служить своей стране, – устало возражает Тайлер, незаметно касаясь ладонью его шеи, – как и я, как мы все. Нас предали. – И ты не хочешь домой, потому что?.. – Джош изгибает бровь. – Потому что от Джейми позавчера пришло письмо, и нас втопчут в грязь, когда мы вернемся. А, кроме того, на всех этих развалинах нам еще строить свою жизнь, вообще-то. Он понимающе кивает. Да, про это тут известно уже всем: ни один из тысяч протестующих не пройдет мимо ветерана Вьетнама, не плюнув ему в лицо или не кинув вслед что-нибудь обидное и мерзкое. Джошу не хочется знать, каково будет Тайлеру в этом дерьме – воспитанному в уверенности, что он и страна – одно целое, и ее, во что бы то ни стало, нужно защищать. Мальчишка совсем. Джошу вдруг становится тошно. Упокой господь его душу. Мальчишка, всего, казалось бы, вчерашний студент, а уже ведь самый опытный хирург в семьдесят первом. Джош сглатывает. Что с ними всеми сделает эта война? Что она сделает с Тайлером? Джозеф поднимает глаза, смотрит вопросительно, с этим его известным огоньком – сейчас рот откроет только, и сразу сарказм рекой польется. Джош прочесывает пальцами его волосы. – Пойдем, Тай. Ты уже и правда почти прозрачный. – И вот это ты называешь раем? – недовольно стонет Тайлер. А следующим вечером они сидят в номере на кровати Тайлера в чистых армейских футболках, и Джош смеется, потому что, господи, наконец-то они видят из окна океан, а не красную, как артериальная кровь, землю. Тайлер натягивает шорты, заваливается на подушки и трет пальцами глаза: он с удовольствием уснул бы прямо сейчас, но уже согласился на ужин («я же, все-таки, должен быть хоть немного джентльменом?»), но собираться сил не отыскивается. – Можно я пойду прям так? Джош ставит локоть на колено и упирается в ладонь подбородком, завороженно наблюдая за чужими движениями. Мальчишка с кошачьей грацией, которая спасает его уже добрых два года. Тьфу. – Тебе можно все. Хочешь, не пойдем? – Хочу. Но, – Тайлер заговорчески подмигивает, – еще я хочу увидеть, какой из тебя романтик. В конце концов, мы все равно окажемся здесь, верно? Сердце Джоша пропускает один удар. Второй, третий. А потом снова начинает биться. – Ты же у нас мальчик из хорошей семьи, нет? – он скалится, пряча за этим волнение. – Думал, ты будешь водить меня за нос еще полгода или около того. Тайлер задумчиво закусывает губу. Наверное, два года назад он правда таким был. Может, даже год назад; а теперь, когда стало таким привычным дыхание нависшей над ним смерти, куда-то это испарилось. – А я не хочу, – решается он. – Но, кхм. Я не то чтобы знаю, как это все… – Я знаю, – успокаивает Джош. – Но для начала все-таки свидание, да? Не нервничай, мы никуда не спешим. Спешка – провал. Тайлер помнит это из учебников, потом с занятий, затем – с первых проб ловкости рук в полевой хирургии. Он никогда не хотел быть военным, но так печально сложились обстоятельства: отец всегда вкладывал в него одну, всего одну главную мысль. Любой может быть героем, если готов встать на защиту своей страны. Здесь Тайлер ничего не защищал, кроме жизней людей вокруг него, но их уже было достаточно. Спешка – все еще провал, даже когда за дощатой стеной под аккомпанемент взрывов и автоматных очередей тебя дожидаются еще пара сотен раненых. Здесь нужна не спешка, здесь нужна… Скорее, сосредоточенность. Возможно, им с Джошем тоже нужнее сосредоточенность. Возможно, Тайлеру нужно позволить себе прочувствовать все от и до, потому что никогда до этого он себе подобного не позволял. Почему, мать его, это произошло именно во Вьетнаме? Дерьмо. – Для начала свидание, да. Он натягивает на себя более приличные шорты и льняную белую рубашку, подаренную одной из операционных медсестер, приглаживает волосы; в итоге психует, конечно, и едва не прикрывает весь этот кошмар кепкой – Джош успевает перехватить ее и откинуть в сторону. Тайлер смотрит на их отражение в зеркале и вдруг, наконец, осознает: он уже не тот наивный мальчик, попавший в армию сразу после медицинского колледжа. Лицо осунулось, щеки чуть впали, на правой в напоминание о предпоследней вылазке остался шрам. Глаза только те же. – Ты все еще считаешь меня ребенком, мне кажется. – Тебя? – Джош фыркает, останавливаясь у него за спиной. – Поди еще посчитай. Напомнить, как ты Койота едва с потрохами не сожрал, когда он пошутил об этом? – Я помню, – смущенно отзывается Тайлер. – Но, правда. Ты относишься ко мне так же, как я к тем восемнадцатилетним мальчикам, попадающим ко мне на стол. – Честно? Нет. Я иногда думаю о том, что до войны ты ничего, толком, не прожил, но, – Джош растерянно ведет пальцами по чужому позвоночнику, – с другой стороны, может, весь этот опыт сделает тебя на порядок сильнее? Тебе не восемнадцать, и я не могу этого отрицать. У тебя было студенчество, наверняка первая влюбленность, какие-нибудь вечеринки и все такое. Это уже много. Тайлер благодарно улыбается. Почему-то, это критически важно: не ощущаться для других «младшеньким». В свои неполные двадцать шесть он чувствует себя, как минимум, на пятьдесят, и это ощущение плохо бьется с сочувствующими взглядами коллег постарше, как не бьется его, Тайлера, резкость и скорость движений с ощущением, что ему вдоль позвоночника некто воткнул титановый стержень. Он чувствует себя, как хищник перед атакой. Или как жертва перед смертью, тут уж как повезет. – Расслабься. Я не считаю тебя ребенком. Ни по какой причине. Тайлер выдыхает почти с осязаемым облегчением, будто с его плеч свалился Эверест в натуральную величину. В буквальном смысле. Дело вовсе не в возрасте и не в жизненном опыте, если честно.