На разных языках

Утро началось с того, что Яна разбудил не будильник, а вибрация телефона. Экран загорелся посреди серого полумрака спальни, высветив имя одногруппника. Ян приоткрыл один глаз, покосился на часы. 7:12. За окном моросил дождь — мелкий, нудный, октябрьский, — и в комнате было холоднее обычного. «Слушай, ты не мог бы скинуть конспект по патофизиологии? Я вчера не успел.» Ян сел на кровати. Спальные штаны задрались до колен, одеяло сползло на пол. Он потёр лицо ладонью, прогоняя остатки сна, и написал: «Скину через пять минут.» Конспект, разумеется, был готов. Он всегда был готов — выверенный, структурированный, с цветными пометками на полях. Ян скинул файл, бросил телефон на подушку и пошёл умываться. С этого момента день покатился под откос. В университете его поймали ещё на входе. Староста — высокая, вечно взъерошенная девица с планшетом наперевес — вынырнула откуда-то из-за колонны: — Ян! Нужна твоя подпись за группу, все забыли, а ты же у нас ответственный. Ян поставил подпись, даже не взглянув на бумагу. В раздевалке его ждала одногруппница — та самая, что вечно не успевала записывать за лектором. — Ян, объясни тему, я половину не поняла. Буквально пять минут. Он объяснил. Не за пять минут — за пятнадцать, потому что тема была сложная, а девушка путалась в терминах. Когда он закончил, вторая попросила посмотреть её работу — «у тебя глаз намётанный, ты сразу ошибки видишь». Он посмотрел. На третьей паре он достал телефон и написал Штоцу — коротко, почти машинально: «В универе с утра разбирают на запчасти. Уже три человека попросили помочь.» Ответ пришёл через пару минут: «Трагично.» Ян фыркнул и убрал телефон в карман. К полудню он уже был в больнице. Подработка начиналась в двенадцать, но он приехал раньше — нужно было разобрать бумаги. Санитар в коридоре, усталый мужик с вислыми усами, кивнул ему: — Краузе, подменишь в третьей палате? Я на обед, по-быстрому. — Да, хорошо. Он зашёл в палату, проверил капельницы, поправил одеяло старушке, которая смотрела в потолок и молчала. В коридоре его уже ждала медсестра: — Краузе, зайди в ординаторскую, там бумаги на подпись. — Иду. Бумаги, подпись, ещё бумаги. Потом ещё одна медсестра — тощая, быстрая, с вечно испуганными глазами: — Ян, поговори с пациентом из седьмой, он отказывается от процедур. У тебя с ним получается лучше всех. — Сейчас. Он поговорил. Пациент — пожилой мужчина с жёлтыми от курева пальцами — бурчал, ругался, но в итоге дал поставить капельницу. Ян потратил на это двадцать минут. Когда вышел, его уже ждали в коридоре: — Краузе, помоги с веной, у неё никуда не входят. — Дайте минуту. Он помог. Потом отнёс анализы в лабораторию. Потом заполнил таблицу в Excel, потому что у санитарки «компьютер глючит, а ты шаришь». Потом подменил кого-то на посту. Где-то в районе трёх он снова достал телефон. Написал Штоцу: «Пациент решил устроить скандал из-за того, что сосед по палате храпит. Пытался выписаться. Я уговаривал его полчаса.» «Успешно?» «Остался. Но сказал, что я хуже его жены.» «Это почти комплимент.» Ян усмехнулся, но ответить не успел — его уже звали. К обеду Ян не поел. К двум часам — не выпил воды. К четырём — он перестал считать, сколько раз за день услышал своё имя. Телефон в кармане периодически вибрировал — Штоцу улетело ещё одно сообщение, совсем короткое: «Я больше не человек. Я функция». Ответ: «Функции тоже нужен перерыв». К пяти вечера Ян стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и пытался одновременно: заполнять журнал, отвечать на сообщения в чате группы и мысленно перебирать, что ещё не сделано. В голове шумело. Перед глазами плыло. Он потёр переносицу — жест, который за последнее время стал почти рефлекторным, — и в этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: «Берн». Это был одногруппник — не близкий друг, но из тех, кто всегда знал, кому можно скинуть свои проблемы. Ян ответил, прижав телефон плечом к уху. Обе руки были заняты — в одной журнал, в другой ручка. — Ян, слушай… И тут что-то внутри щёлкнуло. Не постепенно, не с предупреждением — просто в одну секунду кончился воздух. — Нет. — Но… — Нет. Ян сбросил звонок. Просто нажал отбой, не дослушав. Ручка выскользнула из пальцев и покатилась по линолеуму. Телефон замолчал. Он стоял посреди коридора, глядя на погасший экран. В висках стучало. Ладони были влажными. Он только что впервые за весь день — за весь этот чёртов месяц, если честно — сказал кому-то «нет». Не в шутку. Не откладывая на потом. Просто отрезал. И почти сразу пришла совесть. Мерзкая, липкая, знакомая до дрожи. Она зашептала: «Ну а что тебе стоило? Человек просил. Может, у него правда что-то важное. Ты же не знаешь. А вдруг ты его подвёл?» Ян поднял ручку, сунул в карман халата. Открыл чат с Берном. Набрал: «Извини, я просто устал.» Палец завис над кнопкой «Отправить». Он смотрел на сообщение и понимал: стоит его отправить — Берн тут же перезвонит. Или ответит: «Да ничего, слушай, тут такое дело…» И он снова согласится. Потому что извинился. Потому что чувствует себя виноватым. Потому что теперь уже неудобно отказывать. Он стёр сообщение. Убрал телефон в карман. И пошёл по коридору, чувствуя себя так, будто только что кого-то предал. Через полчаса у него была встреча со Штоцем. Ян поднялся на знакомый этаж, прошёл по длинному коридору. Лампы под потолком гудели — старые, люминесцентные, вечно собирающиеся перегореть. Пахло книгами и едва уловимо — кофе, который кто-то пил в преподавательской. За окнами сгущались сумерки, дождь продолжал моросить. Он постучал. Дождался спокойного «Войдите» и толкнул дверь. В кабинете было тихо. Гарри зеленел на подоконнике, развернув широкие листья к окну. Земля в горшке была влажной — видимо, полили недавно. На столе стояла кружка с чаем — та самая, запасная, с микроскопическим сколом на ободке, которую Ян когда-то принёс. Штоц сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал. Чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей — обычный его вид. На носу — очки в тонкой оправе. Увидев студента, он отложил книгу, стянул очки и положил их поверх страниц. Посмотрел на Яна — внимательно, чуть прищурившись, — и сказал только одно слово: — Проходите. Всё. Никаких просьб. Никаких вопросов. Никаких «Ян, не мог бы ты…». Просто «Проходите». И Ян вдруг почувствовал, насколько он устал. Не физически — хотя и это тоже, ноги гудели после целого дня на ногах, — а как-то глубже. Словно весь день его разбирали по кусочкам, дёргали за нитки, и только сейчас, в тишине этого кабинета, детали перестали сыпаться. Он сел в кресло. Откинулся на спинку — кажется, впервые за день позволил себе опереться на что-то спиной. Кресло было старым, с продавленным сиденьем, но сейчас оно казалось почти роскошным. — Как день? — спросил Штоц. Ян перевёл взгляд на книжный шкаф. На корешки книг — тёмные, с золотым тиснением. На часы над дверью, которые тикали едва слышно. — Замечательно, — сказал он. Голос прозвучал глухо, даже без попытки казаться бодрым. Штоц молчал. — Просто великолепно. Пауза растянулась, как резиновая лента на пределе. За окном качнулась ветка. Ян смотрел на Гарри — на то, как капли дождя стекают по стеклу за его листьями, — и вдруг выдал: — Ощущение, будто меня первый раз отымел Ричард Ванхор… и даже не помог встать. Тишина. Штоц не отреагировал. Вообще. Ни удивлённо поднятой брови, ни усмешки, ни осуждающего взгляда. Как будто только что не прозвучала самая странная фраза за последние лет пять. Он просто смотрел на Яна — спокойно, изучающе. В тёмных глазах читалось что-то другое. Не любопытство. Не веселье. Скорее — оценка. — Когда вы сегодня последний раз ели? — спросил он. Ян моргнул. — Что? — Ели. Когда. Он задумался. Попытался вспомнить. Завтрак? Нет — утром он только выпил глоток кофе, пока натягивал куртку. Обед? Мимо — в обед он заполнял таблицу. — Не помню. — Воду? — Тоже не помню. — Спали? — Нет. То есть… часа три, наверное. Может, два с половиной. Штоц не стал ничего говорить. Он поднялся — плавно, без спешки, — подошёл к шкафу и открыл дверцу. На полке, аккуратно втиснутая между книгами по философии и каким-то потрёпанным справочником, обнаружилась жестяная коробка с печеньем. Рядом стоял электрический чайник — маленький, на одну кружку. Кристиан налил воду, щёлкнул кнопкой. Чайник зашумел. — Ешьте, — сказал он, ставя коробку на стол перед Яном. Жестянка была старой, с выцветшим рисунком — что-то рождественское, кажется, олени. Крышка открылась с лёгким скрипом. Внутри — овсяное печенье, самое простое, без шоколада, без глазури. Домашнее, судя по неровным краям. — Не хочу. — Это не вопрос. Ян посмотрел на печенье. Потом на Штоца — тот стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Потом снова на печенье. Взял одно. Откусил. И только когда проглотил, понял, насколько был голоден. Рука сама потянулась за вторым. Печенье было суховатым, рассыпалось в пальцах, но сейчас оно казалось самым вкусным, что он ел за последние сутки. Штоц заварил чай — мятный, как обычно. Запах поплыл по кабинету, смешиваясь с книжной пылью и дождём за окном. Он поставил кружку рядом с коробкой и сел обратно в кресло. Ничего не говорил, пока Ян не доел третье печенье и не сделал первый глоток. Чай был горячим, обжигал губы. — Сколько раз за сегодняшний день вас о чём-нибудь попросили? — спросил Штоц. Ян поднял глаза от кружки. Кристиан сидел, чуть наклонив голову к плечу, и смотрел на него всё с тем же спокойным, изучающим выражением. — Не знаю, — сказал Ян. Он действительно не знал. Сбился со счёта где-то после десятого. — Больше десяти? Ян хмыкнул, прикидывая в уме. Староста. Одногруппница. Ещё одна. Санитар. Медсестра. Другая медсестра. Пациент. Санитарка с Excel. Кто-то на посту. Берн. — Наверное. Пауза. Штоц провёл пальцем по ободку своей кружки — медленно, задумчиво. За окном качнулась ветка, роняя капли с мокрых листьев. — Сколько раз сегодня кто-нибудь спросил, как дела у вас? Тишина. Ян открыл рот. И не нашёл ответа. Он начал перебирать в памяти всех, с кем говорил за день. Староста — «Ян, нужна подпись». Одногруппница — «Ян, объясни тему». Санитар — «Краузе, подмени». Медсёстры — «Краузе, зайди», «Краузе, помоги», «Ян, поговори с пациентом». Санитарка — «Ян, поправь таблицу». Берн — «Ян, слушай…» Никто. Вообще никто. Он перевёл взгляд на Гарри. Тот молчал. — Знаете, что мне кажется странным? — спросил Штоц. — Что? — голос Яна прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. — Каждый человек сегодня считал, что имеет право забрать у вас немного сил. Ян ничего не ответил. Кристиан продолжил — негромко, без нажима, словно рассуждал вслух: — И каждый был уверен, что «немного» — это немного. Пауза. Он развёл руками — спокойный, почти изящный жест, — и добавил: — Но если десять человек возьмут совсем чуть-чуть… К вечеру ничего не остаётся. В кабинете снова стало тихо. Чай в кружке Яна уже не обжигал — просто грел ладони. За окном дождь перешёл в морось, мелкую, почти невесомую. — Самое печальное, — сказал Штоц, и тон его стал чуть мягче, — что вы сами тоже считаете, будто обязаны каждому что-нибудь отдать. Ян смотрел в кружку. В чае плавала маленькая чаинка, кружилась, не могла осесть на дно. Он не мог это оспорить. Не мог даже разозлиться. Потому что это была правда — простая, очевидная правда, которую он почему-то не замечал годами. — Вы сегодня хоть раз разозлились? — спросил Штоц. — Конечно. — На кого? — На пациента. — Ещё? — На компьютер. — Ещё? — На автобус. — Ещё? Пауза. Ян сжал кружку крепче. — На себя. Штоц сделал маленькую паузу — буквально на полвздоха. — Интересно. — Что? — Человека, который попросил у вас лишнюю смену, в этом списке нет. Ян поднял глаза. Кристиан не смотрел на него — он глядел куда-то в сторону, на книжный шкаф, будто размышлял вслух. — И человека, который позвонил вечером, тоже. Тишина. — Но зато есть вы. Вот теперь Ян почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не от голода. Не от усталости. От того, что это тоже была правда. — Вы знаете, почему люди продолжают просить именно вас? — спросил Штоц. — Почему? — Потому что вы почти никогда не отказываете. Пауза. Кристиан перевёл взгляд на Яна — спокойный, тёмный, без тени упрёка. — А люди очень быстро привыкают к тому, что можно опереться на человека, который никогда не говорит «нет». И снова тишина. Только часы над дверью отсчитывали секунды — тихо, монотонно. Чай в кружке остыл. Дождь за окном перестал. Ян смотрел куда-то в угол кабинета, на книжный шкаф, на корешки книг, и не мог найти ни одного слова, которое подходило бы для ответа. — Ладно, — сказал он наконец. Поднялся — не сразу, чуть помедлив. — Я пойду. Штоц не стал его задерживать. Только кивнул — спокойно, будто всё шло именно так, как должно. — До свидания, Ян. — До свидания. Он вышел в коридор. Прикрыл за собой дверь — та закрылась мягко, почти беззвучно. Прислонился спиной к стене, постоял несколько секунд, глядя в потолок. Потом оттолкнулся и пошёл к выходу. На улице стемнело. Фонари горели вполнакала, разбрасывая жёлтые пятна по мокрому асфальту. Дождь кончился, но воздух оставался сырым и холодным — за воротник пробрался ветер. Ян сунул руки в карманы и пошёл домой, шагая медленно, не глядя по сторонам. В голове крутилась фраза, которую он помнил почти дословно. Она застряла где-то под коркой, и он знал, что будет думать о ней ещё долго. Может, весь вечер. Может, всю ночь. А потом он вспомнил другое. Стоп. Ричард Ванхор. Я сказал это. Вслух. Ему. Ян остановился посреди тротуара. Люди обтекали его справа и слева — кто-то недовольно обернулся, кто-то задел плечом, — но он этого не замечал. Перед глазами стояла сцена: он сидит в кресле, откинувшись на спинку, и совершенно серьёзно выдаёт фразу про Ричарда Ванхора — кем бы тот ни был, — а Кристиан Штоц спокойно наливает чай. — Нет, — прошептал Ян. Закрыл лицо ладонью. Прижал пальцы к векам так, что пошли цветные круги. Дождевая капля упала с ветки прямо за шиворот, но он этого почти не заметил. — Нет-нет-нет… Стоял так несколько секунд, потом медленно опустил руку и двинулся дальше. Шаги стали быстрее. В голове билась одна-единственная мысль, перекрывая все остальные: «Если он завтра хоть словом об этом обмолвится, я переведусь в другой университет.»