Там, где цветы встречают море

Франко и сам ещё до конца не понимал, с чего всё началось. Возможно, когда он был совсем маленьким — босоногим пацаном, что гонял по пыльным улицам Пилара на велосипеде с полуспущенными шинами, — а Льюис уже забирал все мыслимые и немыслимые награды в гонках, сверкая белозубой улыбкой с экрана старого телевизора. Или когда сам только начал гонять, чувствуя, как вибрирует руль в ладонях, как адреналин пульсирует где-то под рёбрами, а все трансляции включал, кажется, только ради того, чтобы увидеть ещё один титул Хэмилтона — ещё одну победную дугу из шампанского, ещё один круг почёта с британским флагом. Впрочем, это было и не важно. По крайней мере, до какого-то момента так и было. Тогда, в детстве, всё казалось простым и оглушительно далёким. Франко помнил запах нагретого асфальта после дождя, вкус дешёвого мороженого, которое они ели с отцом на трибунах картодрома, и это щемящее чувство в груди, когда по телевизору мелькал серебристый болид. «Когда-нибудь и ты там будешь», — говорил папа, взъерошивая ему волосы. И Франко верил. Верил так, как верят только дети — всем сердцем, не оставляя места сомнениям. Теперь, оказавшись в «Формуле» по-настоящему, и думая только о себе и о том, как провести хороший сезон, не вылететь из кокпита при первом же удобном случае и доказать всем, что он здесь не просто так, — всё это детское, трепетное отошло куда-то на задворки сознания. Туда, где пылятся старые игрушки, школьные тетради и наивные мечты. Брифинги, спонсорские кампании, бесконечная куча организационного дерьма, липнущего к тебе, как жвачка к подошве, просто не давали опомниться. Дни сливались в один непрерывный поток лиц, рукопожатий, вопросов, на которые нужно отвечать правильно, и улыбок, которые нужно носить даже когда внутри пустота. Поспать лишние час или два — вот что имело значение по-настоящему. Не чемпионские амбиции, не детские грёзы, а просто поспать. Уронить голову на подушку или куда получится и провалиться в темноту. Аргентинец так и не смог быстро привыкнуть к этому сумасшедшему, выворачивающему наизнанку расписанию. Его тело требовало отдыха с упрямством голодного зверя, и Франко засыпал где только заблагорассудится: будь то продавленный диван в комнате отдыха, пахнущий старой кожей, пролитым кофе и чьим-то чужим парфюмом, или офисное кресло, которое однажды так удобно откинулось назад — конечно, совершенно случайно, поймав его в самый момент слабости. В те же редкие свободные минуты, когда шум в голове ненадолго стихал, приходилось ловить момент, чтобы созвониться с семьёй. Мама вечно переживала, как он там, совсем один — её голос в трубке дрожал теплотой и тревогой, от которой у Франко сжималось горло. Сестра рассказывала последние новости из дома, смеялась над его усталым видом по видеосвязи. А он смотрел на их родные лица сквозь пиксели экрана и чувствовал, как тоска тонкой иглой входит под кожу. Хотя «один» — это было громко сказано. Один он не был вообще никогда, и это ужасно бесило. Бесило до зубного скрежета, до желания заорать в подушку. Да, Франко знал, что он весёлый, общительный, язык у него подвешен хорошо, да и поболтать он совсем не против — особенно на родном испанском, когда слова льются легко, как речная вода. Но, серьёзно, находиться в окружении людей четырнадцать часов в сутки — это перебор даже для самого компанейского человека на планете. Механики, стратеги, спонсоры, пресса — все они что-то хотели, что-то спрашивали, что-то требовали. Гасли, например, иногда вообще не мог заткнуться. Нет, Франко искренне любил с ним болтать, Пьер был как старший брат — заботливый, но невыносимо болтливый, — но точно не четыре часа подряд. А уж если речь заходила о Цуноде, Пьера было уже не остановить: он загорался, как сухой порох, и мог вещать бесконечно, размахивая руками и расплёскивая кофе. Утешение в этом бесконечном гудящем мире находилось только в наушниках. Как у всех: плейлист с какими-нибудь спокойными, обволакивающими песенками, от которых мысли замедляются, а воздух вокруг будто становится плотнее и мягче, как вода в тёплом море. Биты, похожие на медленное сердцебиение, и тягучий вокал, в котором можно утонуть, если закрыть глаза. На час-полтора это помогало восстановить социальную батарейку, спрятаться в собственный кокон, где никто ничего не просит, никто не смотрит и не ждёт ответа. Тишина внутри шума — вот что это было. А если на мероприятиях всё резко переключалось на что-то важное, если ведущий брал микрофон и прожекторы выхватывали сцену, это означало, что у Франко есть ровно три минуты, чтобы куда-нибудь слиться. В любую комнату, в любой тёмный угол, в любую щель, лишь бы его не нашли хотя бы двадцать минут. Лишь бы выдохнуть без свидетелей. Возможно, будь он немного выносливее в плане социальных отношений, не выгорай он так быстро от чужих голосов и прикосновений, он бы сейчас не оказался в том положении, в котором находился. --- — Что? Ещё два часа?! Да ты гонишь, это невозможно, мы и так здесь уже часа четыре, это же не может длиться вечно! — аргентинец очень громко зашипел, с искренним непониманием уставившись на француза. — А чего ты ожидал? — Пьер мягко повёл бровью, и в его голосе проскользнула та самая старшая, почти родительская нотка. — Они даже официальный показ ещё не начали. Так что будь умничкой: походи, поулыбайся, сделай всё, чтобы все видели, как тебе здесь нравится. — Он мило, почти нежно улыбнулся, поправил манжету и лёгкой, танцующей походкой направился в центр зала, оставляя Франко один на один с высоким, давящим потолком, огромной хрустальной люстрой, свисающей как грозовая туча, и просто ужасным интерьером. Если бы сейчас Франко дали микрофон и сказали «говори что хочешь», он бы недолго думая (а он и так редко думает дольше пары секунд — импульсивность была его вечным проклятием) высказался про этот удушающий интерьер. Как можно быть такими богатыми и при этом не иметь ни капли вкуса? Или хотя бы нанять человека, который решил бы эту проблему. Позолота, лепнина, пурпурные портьеры, свисающие тяжёлыми складками, — всё это давило на глаза, как липкий, душный сон, от которого невозможно проснуться. Так же он бы непременно упомянул, что запах, окутавший весь зал, просто невыносим. Духота сама по себе была тяжела, как мокрая шерсть, — липла к коже, забиралась в лёгкие и оседала там чем-то тошнотворным. А у большинства дамочек парфюм оказался с ней вполне сравним — сладкий, приторный, он оседал на языке химическим послевкусием и вызывал лёгкую тошноту. Стоять в этом помещении и делать вид, что всё круто, было почти невозможно, хотя всех остальных, кажется, это вполне устраивало. Они смеялись, звенели бокалами, поправляли клатчи и струящиеся платья — и дышали этим воздухом, не морщась, не задыхаясь. Но вот оно, спасение — голос ведущего. — Дамы и господа, мы рады приветствовать вас сегодня... Надеюсь, вам понравится наш показ... Франко уже не слушал. Пока взгляды гостей устремились к сцене, где вспыхнули золотые софиты, он тихо и целенаправленно пробирался сквозь толпу. Плечом к плечу, скользя вдоль стен, мимо колонн и бархатных канатов, туда, где темнел проём ближайшего коридора. Столько чистой, незамутнённой радости он не испытывал, кажется, с самого вручения своего первого кубка — когда шампанское ещё холодило пальцы, а сердце колотилось от счастья где-то у самого горла. Он шагал по длинному коридору, и каждый шаг отдавался эхом в тишине. Приглушённый свет здесь лился мягкими островками от старых торшеров с пыльными абажурами, картины на стенах провожали его тёмными прямоугольниками, а за спиной постепенно таял смех гостей и удаляющаяся речь ведущего. Звуки становились всё глуше, всё дальше, как будто он погружался под воду. И воздух — боже мой, наконец-то нормальный, свежий, прохладный воздух касался лица, забирался под воротник рубашки, холодил влажные виски и разгорячённую шею. Франко на секунду прикрыл глаза, впитывая эту прохладу. В конце коридора аргентинец заметил приоткрытую дверь. Именно то, что надо — щель, в которую сочилась темнота, обещающая укрытие. Внутри было темно. Разглядеть что-то сразу оказалось трудно, глаз выхватывал лишь смутные силуэты: кажется, стеллаж с книгами, массивное кресло, край шторы. Но он в этом и не нуждался — здесь уже всё было прекрасно. За исключением разве что запаха. Нет, в этой комнате не пахло пылью или духотой, как в коридоре. Здесь витал лёгкий, едва уловимый шлейф роз. Спокойный, немного сладкий, с нотами тимина и дерева — совсем как в оранжиреях Аргентины, куда они с отцом когда-то ездили на выходные. У Франко на секунду защемило в груди, и он непроизвольно вдохнул глубже, будто хотел вобрать этот запах в себя целиком. — Что ты здесь делаешь? Тихий, спокойный голос, но с ясными, твёрдыми нотами строгости раздался из самого тёмного угла. И пусть простят Франко все возможные боги, но именно этот голос нельзя было не узнать. Как бы по-гейски это ни звучало, это была чистая правда. Низкий, обволакивающий, с лёгкой британской хрипотцой, он пробирал до костей, заставляя воздух в комнате завибрировать иначе — гуще, плотнее, интимнее. Сам же Колапинто стоял в полном шоке от происходящего, как будто с ним заговорили на языке, который он слышал впервые в жизни. Извилины, и без того работавшие в этот вечер из рук вон плохо, решили окончательно покинуть его голову, оставив одного, лицом к лицу с невидимым пока собеседником, и предательски заставив всё тело вспыхнуть жаром. Сначала загорелись кончики ушей, потом шея, потом огонь прокатился по груди и ниже, к животу. Почему сейчас? Какова вообще была вероятность этой встречи? Смущение начало накатывать волнами — горячими, неконтролируемыми, как в детстве, когда тебя застукали за чем-то стыдным. Как малолетку с сигаретой за гаражом, когда сердце падает в пятки, а щёки пылают огнём. Да какая сейчас разница, с чем сравнивать. Просто это был первый раз за долгое, бесконечно долгое время, когда Франко не видят камеры, не буравит взглядом пресса, и рядом никого нет. Только гребаный Льюис Хэмилтон в углу этой комнаты, почему-то именно сейчас, именно здесь. — Что?.. — господи, как же глупо Франко себя сейчас чувствовал, медленно, почти по сантиметру оборачиваясь туда, откуда доносился голос. Движение давалось с трудом, будто воздух стал плотным, как вода, и каждый мускул приходилось проталкивать сквозь сопротивление. — Спрашиваю, что за ночные прогулки в разгар мероприятия? — произнося эти слова, Льюис медленно проявился из тени. Сначала блеснула серьга в ухе, поймав отблеск далёкого света из коридора, потом обозначилась линия плеч, расслабленно опирающихся о стену. — Или ты от кого-то прячешься? На его лице, по мере того как он говорил, начала расцветать улыбка. Не издевающаяся, нет. Наоборот — наверное, самая добрая, самая тёплая улыбка, которую Франко вообще видел в своей жизни. В ней сквозило понимание, смешанное с лёгкой иронией, и от этого внутри стало ещё жарче, а сердце забилось где-то в горле. — Да, можно и так сказать. Решил перевести дух, как-то так, — естественно, аргентинец начал краснеть ещё гуще. Слова выходили скомканными, сбивчивыми. Оставалось только молиться, чтобы в темноте этой проклятой комнаты его пылающих щёк не было заметно. Но разглядеть Льюиса, в отличие от него самого, не составляло никакого труда. Он буквально заполнял собой любое пространство, в котором находился. Тьма, казалось, не прятала его, а наоборот — мягко подсвечивала контуры, делала их значительнее, резче, почти нереальными. И это было ужасно, просто невыносимо — смотреть, как далёкий свет из коридора тонкой полосой ложится на его скулы, отражается в глазах. В этих чёртовых, невозможных, прекрасных, мать их, глазах.