Между Мирами

Хокинс научился притворяться живым. Это было почти оскорбительно — как быстро мир решил, что можно продолжать. Что можно открывать магазины, красить заборы, жарить барбекю по воскресеньям, обсуждать погоду и футбол и цены на бензин, как будто под этим городом не было шрамов глубиной в несколько этажей. Как будто земля не разверзалась. Как будто они не теряли людей. Как будто некоторые из этих людей не остались там навсегда. Робин Бакли ненавидела Хокинс за это. Ненавидела его тихие улицы и аккуратные газоны и миссис Келли с её петуниями. Ненавидела, что жизнь продолжалась — методично, равнодушно, без разрешения. Без него. РОБИН Октябрь пах мокрой листвой и холодом. Робин сидела на подоконнике своей комнаты, прижавшись спиной к стене и вытянув ноги поперёк рамы. Снаружи барабанил дождь — мелкий, монотонный, такой же серый, как небо, как крыши домов, как всё внутри неё. На коленях лежала открытая книга, которую она не читала уже минут сорок. Буквы не складывались в слова. Слова не складывались в смысл. Смысл вообще куда-то делся — примерно год назад, вместе с ним. В углу комнаты стояла его бейсбольная бита. Погнутая у основания. Вся в засохшей чёрной слизи, которую Робин так и не отмыла — сначала потому что не могла заставить себя к ней прикоснуться, потом потому что отмыть казалось предательством. Последнее, что от него осталось. Последнее доказательство того, что он вообще существовал — что был настоящим, живым, тёплым, что смеялся слишком громко и всегда занимал слишком много места и никогда не умел вовремя заткнуться. Она бы отдала что угодно, чтобы снова услышать, как он не умеет вовремя заткнуться. Робин закрыла книгу и уставилась в окно. Год. Прошёл ровно год. Она знала это, потому что вчера вечером не спала до четырёх утра, лежала в темноте и считала часы — как будто если досчитает до нужной цифры, что-то изменится. Как будто время умеет лечить, а не просто накапливаться. Говорят, что умеет. Говорят, что становится легче. Джойс сказала ей это ещё в первый месяц, обняв её в коридоре лаборатории, и Робин кивнула и сказала спасибо и очень постаралась поверить. Не получилось. Через год было не легче. Через год была просто другая боль — не острая, как в первые недели, когда каждое утро начиналось с секунды блаженного незнания, прежде чем реальность обрушивалась обратно. Теперь боль была тупой, постоянной, вплавленной в повседневность. Она просыпалась с ней. Ела с ней. Ходила на работу — она устроилась в университетскую библиотеку, это казалось безопасным, тихим, там не нужно было много разговаривать — и расставляла книги по полкам с этой болью, тихо сидящей где-то за грудиной. Иногда она забывала о ней на несколько часов. Это было почти хуже, чем помнить — потому что потом она вспоминала снова, и каждый раз это было как маленькая смерть, коротенькая и безжалостная. Стива нет. Стива нет. Стива нет. Она помнила тот день с патологической чёткостью. Каждый звук, каждый запах, каждое ощущение — горящая земля под ногами, запах озона и чего-то тёмного, нечеловеческого, вой тварей где-то за спиной. Эл держала портал открытым из последних сил — лицо белое, кровь из носа, руки дрожат так, что видно даже издалека. Джойс тащила Уилла. Хоппер кричал что-то про темп. Лукас нёс Дастина, который ругался сквозь зубы и требовал, чтобы его поставили на землю, потому что он сам дойдёт, чёрт возьми. Майк почти волок Эл к порталу, не отпуская её руку. А Стив — Стив стоял между ними и тьмой. Это было так по-стивовски, что у Робин до сих пор сжималось горло, когда она об этом думала. Он всегда так делал — вставал между. Между детьми и демогоргонами. Между Робин и миром, когда мир был слишком громким. Между страхом и теми, кого любил. Это было его место — там, где опасно, там, где нужно прикрыть чужую спину. «Я догоню», — крикнул он. Обернулся. Подмигнул ей — быстро, фирменно, с этой дурацкой улыбкой, которую она раньше дразнила харрингтоновским самодовольством, а потом поняла, что это была просто его броня. Просто способ говорить: не бойся, я справлюсь, всё будет хорошо. «Харрингтоны не умирают от какой-то Изнанки, Бакли. Это научный факт». Она хотела крикнуть ему что-то в ответ. Что-то важное — не знала что, но чувствовала, что нужно, что нельзя просто побежать дальше, что надо остановиться хотя бы на секунду. Но Хоппер схватил её за плечо и потянул вперёд, и она побежала, потому что так надо, потому что портал закрывается, потому что— Портал закрылся. Робин успела оглянуться в последнюю секунду. Стив был ещё виден — тёмный силуэт на фоне чёрного неба Изнанки — и потом его не стало. Просто не стало. Пространство схлопнулось, реальность встала на место, и всё что осталось — это тишина и запах горелого и двенадцать человек, которые стояли посреди поля и молчали. Робин не помнила, как упала на колени. Помнила только землю под руками — холодную, настоящую, здешнюю — и то, что не могла дышать. Просто не могла, как будто воздух закончился, как будто что-то сломалось внутри, и никто не объяснил ей, как это починить. Нэнси опустилась рядом и обняла её. Робин не плакала — только сидела и смотрела на то место, где только что был портал, и думала: он же сказал, что догонит. Он же обещал. Стив Харрингтон не умел не держать слово. Значит, он ещё догонит. Значит, он ещё придёт. Она говорила себе это три недели подряд. Потом был поиск. Потом была официальная бумага с казённым языком — «пропавший без вести», как будто это могло описать человека, который знал наизусть весь саундтрек к «Охотникам за привидениями» и всегда заказывал пиццу с двойным сыром и однажды просидел с Робин в больнице шесть часов только потому, что ей было страшно и одиноко. Потом было что-то вроде траурной службы — маленькой, тихой, только свои — и Дастин говорил что-то, и у него срывался голос, и Робин стояла у стены и держала в руках стакан с водой и думала о том, что Стив бы ненавидел такую службу. Сказал бы, что слишком пафосно. Потребовал бы музыку повеселее. Она почти улыбнулась. Почти. Телефон завибрировал на кровати. Робин не сразу повернулась — в последнее время сообщения приходили редко, и почти все они были осторожными, бережными, пропитанными этим невыносимым «как ты?», на которое она научилась отвечать одним словом. Но имя на экране заставило её выпрямиться. ДАСТИН 🔭 «Робин. Позвони мне. Срочно. Это важно». Три секунды. Ещё одно сообщение — и она почувствовала, как что-то сжалось в груди, прежде чем успела прочитать до конца. «Это насчёт Стива». Книга упала на пол. Робин этого не заметила — она уже набирала номер, пальцы чуть дрожали, и она злилась на себя за это, потому что это могло быть что угодно, это почти наверняка было что угодно, кроме того, о чём она думала — но сердце не слушалось логики, сердце уже неслось вперёд. Дастин взял трубку на втором гудке. Дышал тяжело — бежал. — Дастин, — сказала она, и голос вышел чужим, хриплым. — Что значит «насчёт Стива»? — Слушай меня внимательно. — Он говорил тихо и чётко, тоном человека, который тщательно держит себя в руках. — Я сейчас в лаборатории. Owens зафиксировал активность на датчиках. Биологическую активность, Робин. Человеческий сигнал. Тишина. Она не дышала. — Это… это может быть что угодно, — произнесла она наконец — медленно, осторожно, как будто слова были тонким льдом и нельзя было давить слишком сильно. — Там много тварей, Дастин. Сигнал не обязательно— — Человеческий, — повторил он. — Они трижды перепроверили. Робин закрыла глаза. За окном шёл дождь. В углу комнаты стояла бита с засохшей чёрной слизью. — Я выезжаю, — сказала она. МАЙК Майк Уилер красил стену. Это была идея мамы — обновить комнату, «придать свежести», сказала она голосом человека, который очень хочет помочь и не знает как. Майк взял валик и начал красить. Поверх постеров. Поверх засохшего пятна от краски на плинтусе — они с Эл как-то пытались рисовать, у неё не получалось держать кисточку правильно, они оба хохотали до слёз. Поверх карандашных отметок роста на дверном косяке. Он закрасил последнюю отметку и остановился. Сквозь свежую краску просвечивала маленькая чёрточка с датой и её почерком — неровным, старательным, таким знакомым. Майк сел на пол прямо там, где стоял. За окном шёл дождь. Эл любила дождь. Телефон зазвонил. Уилл. — Дастин звонил, — сказал Уилл осторожно. — В лаборатории зафиксировали сигнал в Изнанке. Человеческий. Майк медленно встал. — Стив? — Возможно. Он посмотрел на светлое пятно на стене. На маленькую чёрточку, которая просвечивала сквозь краску — последний след того, что здесь когда-то было. Мир иногда возвращает. Иногда. — Я еду, — сказал он.