Укус Куфии

      Служебный автомобиль остановился у входа в госпиталь с тихим шелестом шин. Галина вышла, поправила китель и быстрым шагом направилась к приёмному отделению.              Форма и служебная машина были её бронёй — они возвращали ей образ полковника Рогозиной, потому что сейчас, оставшись наедине со своими мыслями, она чувствовала себя просто Галей, испуганной женщиной.              Валентина ждала её в коридоре отделения интенсивной терапии. Увидев подругу, Валя поднялась ей навстречу. Её лицо было усталым, но глаза светились облегчением.              — Привет. Состояние стабильное, угрозы жизни нет, — сразу же доложила она, понизив голос до полушёпота.              — Он пришёл в себя почти сразу как мы приехали. Всё спрашивал…тебя. Я сказала, что ты в Министерстве с отчетом.              Галина почувствовала, как ледяной ком в груди тает, уступая место теплу.              — Спасибо тебе, Валь. Огромное. Ты спасла его.              — Да ладно тебе, — Валентина махнула рукой, но было видно, что ей приятна благодарность.              Она внимательно посмотрела на подругу.              — А теперь колись. Что между вами происходит? Почему я, твоя лучшая подруга, узнаю о том, что мой пациент чуть не погиб из-за любви к тебе, постфактум?              Вопрос застал Галину врасплох. Она отвела взгляд, подбирая слова.              — Валь, всё... сложно. Очень сложно. И это никак не связано с тем, что он для меня сделал сегодня.              Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом решила поделиться новостью, которая терзала её всю дорогу из Министерства.              — Знаешь, я только что от Султанова. Оказывается, Коля просил его о переводе. Просил перевести его из ФЭС. И Руслан дал добро.              Лицо Валентины вытянулось от удивления.              — О переводе? Куда?              — Не знаю. Султанов не сказал. Велел передать Коле, что поддержит его решение, если тот решится.              Валя покачала головой, глядя на закрытую дверь палаты.              — Галь, послушай меня. Не делай скоропостижных выводов. По Круглову видно, что он к тебе не равнодушен. Мужики иногда творят странные вещи от страха или чтобы защитить того, кто им дорог. Может, тут дело именно в этом?              Её слова прозвучали очень убедительно, но страх уже пустил корни в сердце Галины.              — Возможно. Но сейчас мне нужно просто быть рядом.              — Тогда иди. Он ждёт.              Валентина обняла подругу на прощание и пошла к выходу. Галина дождалась, пока её шаги стихнут, и тихо открыла дверь в палату.              Круглов спал. Лицо его было бледным, но умиротворённым. Галина подошла к кровати, взяла стоявший в углу стул и села рядом.       Она осторожно, боясь разбудить, накрыла его руку своей. Ей предстояло решить: поверить словам подруги или готовиться к худшему. И выяснить правду можно было только одним способом.              Галина сама не заметила, как уснула. Сказались бессонная ночь и колоссальное нервное напряжение. Она сидела на стуле рядом с его кроватью, уронив голову на сплетенные руки.              Проснулась она от ощущения тепла на своих коленях. Приоткрыв глаза, она увидела, что Круглов, слабо улыбаясь, осторожно гладит её руку, лежащую поверх форменной юбки.              — Круглов... — сонно пробормотала она, выпрямляясь.              — Ты при смерти, а думаешь только об одном.              Он тихо хмыкнул, отчего уголок его губ дрогнул в улыбке, но руку так и не убрал.               — Просто они такие холодные, — прошептал он, глядя ей в глаза.              — Решил согреть.              В этом простом действии и тихом объяснении было столько нежности и заботы, что все слова о субординации, протоколах и опасности показались Галине пустыми и далёкими. Она лишь молча переплела свои пальцы с его, отвечая на пожатие, и поняла, что теперь точно никуда его не отпустит.              Галина окончательно проснулась. Внимательно всмотревшись в его лицо, она увидела, что лихорадочный блеск из глаз исчез, сменившись привычной, тёплой иронией.              — Как ты себя чувствуешь?               — Уже гораздо лучше, — он слегка сжал её пальцы.              — Спасибо, что спасла.              Она кивнула, принимая благодарность.              — Как отчёт у Султанова прошёл? Он сильно злился? Коля хитро прищурился.              — Злился? Нет. Наоборот. Просил тебе передать, что твою просьбу он рассмотрел, и если ты решишься, он поддержит твоё решение.              Галина вздрогнула. Она резко освободила свою руку, и посмотрела на него с болью и разочарованием.              — Ты правда настроен уйти из ФЭС? После всего, что было?              На лице Круглова отразилось искреннее недоумение. А потом он рассмеялся — тихо, но так заразительно, что это выглядело почти неприлично для больничной палаты.              — Уйти? Галь, нет! — отсмеявшись, произнёс он, глядя на неё с безграничной нежностью. Его улыбка стала шире, освещая бледное лицо.              — Я правда настроен на тебе жениться. Я влюбился в тебя как мальчишка, и понял, что просто не могу без тебя дальше жить. Сама видела, что творю без твоего контроля, — он кивнул на своё тело под простынёй.              — Становлюсь неадекватным.              Галина смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное. Недоверие медленно уступало место надежде.              — Но тогда... что говорил Султанов?              Улыбка сошла с лица Круглова, оно стало серьёзным и немного смущённым.              Он попытался приподняться на локте, но Галина мягко, но настойчиво положила ладонь ему на грудь и уложила обратно.              — Лежи, герой... Так что?              Он послушно откинулся на подушку, не отрывая от неё взгляда.              — Он поможет скрыть в Министерстве наш официальный брак, если ты согласишься стать моей женой, — выпалил он на одном дыхании.              — Прости. Я хотел сделать предложение иначе. Не думал, что окажусь в больничной палате, в полуголом виде и парализованным.              В повисшей тишине было слышно лишь мерное гудение аппаратуры. Галина смотрела на него, и вся её защитная броня рушилась.              Перед ней был не просто её заместитель, а мужчина, который ради неё рисковал жизнью, а теперь предлагал разделить эту жизнь навсегда.              — Полуголый вид меня не смущает, — наконец произнесла она, и уголки её губ дрогнули в улыбке.              — А вот насчёт остального...              Всё напряжение последних часов, весь страх за него, все недомолвки — всё это схлынуло гигантской волной, оставив после себя звенящую пустоту и одно-единственное желание. Желание быть рядом.              Галина наклонилась к нему, запустив пальцы в его волосы на затылке, и поцеловала. Это был не просто поцелуй. Это был взрыв, который произошёл в оглушительной тишине больничной палаты.              Начался он с нежности — её губы мягко, почти невесомо коснулись его, словно пробуя на вкус, проверяя, реальность ли это. Но в этом первом прикосновении уже таилась вся скопившаяся за эти дни паника, страх и невысказанная нежность.              Затем, почувствовав его ответную дрожь и то, как его рука зарылась в её волосы, притягивая ближе, поцелуй изменился. Он стал глубоким, требовательным и отчаянным. Это был поцелуй-утверждение. Её губы смяли его, язык властно, но бережно исследовал его рот, сплетаясь с его языком в древнем, как мир, танце. Она пила его дыхание, словно пытаясь вобрать в себя саму его жизнь, прогнать последние следы яда не только из его тела, но и из души.              В этом поцелуе не было места для робости. В нём была вся её любовь, вся её благодарность за то, что он жив. В нём было её «да», произнесённое без слов. Это был поцелуй женщины, которая наконец-то получила право не скрывать своих чувств. Она целовала его так, будто хотела поставить на нём клеймо: «Мой. Только мой».              Когда они, наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, она прижалась лбом к его лбу и выдохнула:              — Дурак ты, Круглов. Какой же ты дурак... Конечно, да.              Её ответ — это короткое, но такое весомое «да» — обрушился на него с силой освобожденной пружины.              Все страхи, сомнения и боль последних часов испарились в одно мгновение, оставив только всепоглощающее чувство облегчения и безграничного счастья.              Николай не дал ей отстраниться. Его рука, всё ещё лежавшая на её коленях, скользнула вверх по бёдрам, уверенно и крепко обхватили её талию и потянули на себя. Галина не сопротивлялась. Мир вокруг перестал существовать. Были только его губы, его вкус, его запах. Она подалась вперёд, и через мгновение её колени уже упирались в край больничной койки. Потеряв равновесие от головокружения, она поддалась его напору и, не разрывая контакта, оказалась сидящей на нём верхом. Её распущенные волосы упали вперёд, создавая между ними интимный полумрак.              Николай перекатился, подмяв её под себя, и теперь нависал над ней, опираясь на локти, чтобы не придавить своим весом.              Он целовал её со всей страстью, которую так долго сдерживал, подчиняясь субординации и рабочим рамкам. В этом поцелуе было всё: благодарность за спасение жизни, признание в любви, которое он только что озвучил, и обещание, которое она ему дала.              Когда воздуха стало не хватать, он оторвался от её губ лишь для того, чтобы покрыть короткими, жадными поцелуями её скулу, висок, линию челюсти, спускаясь к шее. Его горячее дыхание обжигало кожу.              — Моя... — выдохнул он хрипло, снова находя её губы.              — Теперь ты моя, Галя. И я тебя никуда не отпущу.              В этот момент он чувствовал себя самым сильным человеком на свете, способным свернуть горы. Потому что она была рядом. Потому что она сказала «да».              Галина, всё ещё пытаясь унять дрожь во всём теле, посмотрела на него. В её взгляде смешались нежность, торжество и лёгкая насмешка.              — Никуда не отпустишь? — переспросила она, и в её голосе проскользнули знакомые стальные нотки начальника.              — А силёнок-то хватит, майор?              Николай усмехнулся в ответ, ни капли не испугавшись. Он поймал прядь её волос и аккуратно заправил ей за ухо. Его собственная слабость куда-то испарилась, уступив место этой новой, пьянящей силе.              — На тебя, Рогозина, у меня всегда найдутся силы, — тихо, но твёрдо ответил он.              — Даже если придётся носить тебя на руках до самой старости. Особенно тогда.              Она улыбнулась, и эта улыбка смягчила черты её лица, сделав его невероятно красивым и беззащитным. Она прижалась к его груди, вслушиваясь в ровный, сильный стук его сердца. Этот звук был для неё лучшей музыкой.              — Знаешь, Круглов... я ведь тоже боялась, — призналась она едва слышно.              — Боялась этих чувств. На работе нельзя быть слабой, а ты заставляешь меня чувствовать себя именно так. Слабой. Уязвимой.              Он поцеловал её в макушку и крепче прижал к себе.              — Это не слабость, Галь. Это самое сильное, что может быть. Доверять кому-то настолько, чтобы позволить увидеть свою уязвимость. Теперь мы будем сильными вместе. Я буду твоей бронёй.              Они лежали в тишине, наслаждаясь близостью друг друга. Больничная кровать больше не казалась неудобной, она стала их маленьким миром, защищённым от всего остального.              За окном начинался новый день, сулящий отчёты, расследования и новые вызовы. Но сейчас это было неважно. Сейчас были только они двое. И впервые за долгое время, будущее не пугало неизвестностью, а манило возможностью быть вместе.              Галина приподняла голову с его груди и, прищурившись, посмотрела ему в глаза. В её взгляде смешались любопытство и лёгкое недоверие.              — И всё же... — начала она, проводя кончиком пальца по его подбородку.              — Как тебе удалось уговорить Султанова? Руслан Султанович не из тех, кто легко нарушает устав ради личных отношений подчинённых. Что ты ему сказал?              Николай поймал её палец губами и легонько поцеловал, отчего у неё по спине пробежали мурашки. Его улыбка стала мягче, в ней проскользнула тень старых воспоминаний. Воспоминание не было неприятным, скорее, наоборот — оно принесло ему странное удовлетворение.              — Всё просто, Галь. Руслан мне должен. Очень сильно должен, — он перевёл взгляд на неё и снова улыбнулся, на этот раз с лёгкой хитринкой.              — Была одна операция, лет пять назад. Мы тогда накрыли крупный канал поставки. Но что-то пошло не так, возникла угроза утечки информации из штаба. Ситуация была критическая. Если бы вскрылось, кто был «кротом», полетели бы головы. Очень высокие головы.              Он сделал паузу, поглаживая её руку.              — И я взял всю вину на себя. Написал рапорт о халатности, принял удар. Меня тогда отстранили, лишили премии, полгода мурыжили проверками. А Султанов... он смог замять дело по-настоящему. Генералом он стал во многом благодаря тому успеху, который мы спасли. Моими руками, моей спиной.              Галина слушала, затаив дыхание. Она никогда об этом не слышала. Для неё Круглов всегда был вечным майором, блестящим оперативником, но не карьеристом.              — Поэтому ты... — тихо произнесла она, начиная понимать.              — Да. Поэтому я вечный майор, а он генерал, — спокойно закончил Николай.              Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли сожаления.              — Знаешь, я никогда и не стремился выше. Эта гонка званий, подковёрные игры... они отнимают слишком много сил и времени. Мне это неинтересно. Всё, что мне действительно нужно для счастья... у меня теперь есть.              Она видела перед собой блестящего оперативника и знала, что его карьерный рост остановился без видимых причин. Теперь причина была ясна. Галина смотрела на него, и сердце сжималось от нежности и горечи одновременно. Он пожертвовал своей карьерой ради друга, а потом принял это как данность, даже не думая жаловаться.              Он крепче прижал её к себе, и Галина почувствовала, как тепло разливается по всему телу от его слов. Она положила голову ему на плечо, понимая, что только что узнала о нём нечто гораздо более важное, чем любая строчка в личном деле. Она поняла, почему он именно такой. И полюбила его за это ещё сильнее.              — Ты невероятный, — прошептала она, закрывая глаза.              — Нет, — ответил он, целуя её в макушку. — Теперь я просто твой.              Мир для них сузился до размеров больничной койки, до вкуса губ друг друга и ощущения тепла под ладонями. Николай, окончательно отбросив остатки слабости, целовал её с исступлённой нежностью. Его губы, тёплые и настойчивые, скользили по её шее, оставляя на коже пылающий след. Галина запустила пальцы в его волосы, притягивая его ближе, отвечая на каждую ласку с той же обжигающей страстью.              Его рука, большая и уверенная, лежала на её талии, а затем медленно, дразняще заскользила вниз по бедру, задирая строгую форменную юбку. Галина выгнулась ему навстречу, и с её губ сорвался тихий, почти беззвучный стон.              Галин китель был давно небрежно сброшен на спинку стула. Пуговицы на её рубашке были расстёгнуты почти до предела, открывая взгляду кружевную кромку белья.              Николай оторвался от её шеи, чтобы взглянуть на неё. В его глазах плясало тёмное, первобытное пламя, но в нём не было ни капли агрессии — только безграничная нежность и отчаянная потребность быть как можно ближе. Он видел, как бешено бьётся жилка у неё на шее, как раскраснелись её щёки, как припухли от поцелуев губы. Она была самым прекрасным, что он когда-либо видел.              Галина, тяжело дыша, потянулась к нему. Её пальцы, до этого запутавшиеся в его волосах, скользнули вниз. Её прикосновения были лихорадочными, но невероятно нежными. Она исследовала его плечи, спину, чувствуя, как под её ладонями перекатываются стальные мышцы.              — Галя... — выдохнул он её имя как молитву, снова накрывая её губы своими.              Это был уже не просто поцелуй. Это был диалог двух тел, говорящих на языке, древнем как мир. Его рука, лежавшая на её бедре, скользнула выше, обжигая кожу через тонкий шёлк. Галина выгнулась дугой, прижимаясь к нему ещё теснее, и этот её безмолвный ответ лишил его остатков самообладания.              Их движения были порывистыми, нетерпеливыми, продиктованными не столько страстью, сколько отчаянной радостью от того, что они оба здесь, оба живы и вместе. Они срывали друг с друга остатки одежды — ее рубашка полетела на стул, следом форменная юбка. Прохлада больничной палаты отступила перед жаром их тел.              В этом слиянии не было ничего изящного или медленного. Оно было похоже на шторм — мощное, неконтролируемое природное явление. Николай перекатился, нависая над ней, и Галина обхватила его ногами, притягивая к себе так близко, как только это было возможно. Они двигались в едином, яростном ритме, и каждый толчок, каждый выдох были клятвой в вечной верности.              На пике наслаждения, когда реальность взорвалась ослепительной вспышкой, Николай уткнулся лицом в изгиб её шеи, заглушая хриплый стон. Галина вцепилась пальцами в его спину, оставляя на коже красные следы, и её собственное освобождение накрыло её волной, от которой по телу прошла сладкая судорога.              Они лежали так ещё долго, сплетённые воедино, пытаясь отдышаться. Николай перекатился на бок, не выпуская её из объятий и прижимая к своей груди. Галина положила голову ему на плечо, слушая, как постепенно замедляется бешеный стук его сердца.              В палате было тихо. Слышалось лишь их прерывистое дыхание и мерное гудение аппаратуры. Они молчали. Слова были не нужны. В этой звенящей тишине они говорили друг с другом телами и душами, и этот разговор был честнее любых клятв.              Они были слишком поглощены друг другом, чтобы заметить что-либо вокруг.              Внезапно эта умиротворяющая тишина была разорвана тихим, но отчётливым звуком открывающейся двери.       Времени на раздумья не было. Николай действовал на чистых инстинктах. Он рывком натянул одеяло, укрывая Галину с головой, в одно мгновение превратив её в неподвижный кокон. Она лишь успела испуганно пискнуть, и полностью скрыться под одеялом, свернувшись калачиком у него под боком.              В дверях стоял лечащий врач Круглова — пожилой мужчина с седыми висками и строгим взглядом поверх очков. На его лице не было ни удивления, ни осуждения. Лишь глубокая усталость человека, который видел всякое, но предпочёл бы этого не видеть.              Он медленно перевёл взгляд с раскрасневшегося, взъерошенного майора, лежащего на кровати и прижимающего кокон из одеяла, на спинку стула.              Там, небрежно брошенный, лежал женский китель с полковничьими погонами.              Врач посмотрел на Николая с лёгким укором.              — Полковник... — многозначительно произнёс он.              Круглов неловко пожал плечами, насколько это было возможно с бесформенным одеялом в руках.              — Она просто... проверяла мой пульс. Очень... тщательно.              Врач тяжело вздохнул.              — Я пришлю медсестру с успокоительным. Для вас обоих.              — Я вижу, состояние пациента значительно улучшилось, — произнёс он абсолютно бесстрастным тоном, окидывая взглядом самодовольного Круглова.              — Восстановление идёт семимильными шагами. Пульс, я смотрю, зашкаливает.              Затем он перевёл взгляд на Николая.              — Майор. Рад, что кризис миновал. Однако вынужден напомнить, что это палата интенсивной терапии, а не номер для новобрачных. Ваше сердце может не выдержать такой... терапии.              Николай лишь шире ухмыльнулся, глядя на врача из-под полуопущенных век.              — Не волнуйтесь, доктор. Это была всего лишь первая процедура. У меня впереди курс реабилитации.              Врач тяжело вздохнул, покачав головой.              — Прошу вас, приведите себя в порядок. И постарайтесь до моего следующего визита ограничиться при осмотре поцелуями в щёку. Для общего блага. Мне ещё ваше давление измерять.              С этими словами он развернулся и вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.              В повисшей тишине Николай осторожно коснулся одеяла.              — Галь... вылезай. Опасность миновала.              Из-под одеяла донеслось приглушённое:              — Уйди... Круглов. Убью.              Он тихо рассмеялся, но в смехе слышалось безграничное облегчение и счастье.              — Я люблю тебя, полковник.              Одеяло медленно сползло вниз, открывая её пылающее лицо.              — Сумасшедший... — прошептала она, но её глаза улыбались. — Господи, какой позор...              — Позор? Галь, ты бы видела его лицо? — Николай смеялся, обнимая её.              — Он завидует! Чёрной завистью!              Она подняла голову и посмотрела на него, всё ещё смеясь.              — Ты неисправим.              — Ага. Но ты же меня такого и выбрала, верно? Он притянул её к себе для нового, быстрого поцелуя.              — Верно, — прошептала она, прежде чем их губы снова встретились. — Только теперь, майор Круглов, никаких процедур без моего личного надзора.              Они едва успели привести себя в относительный порядок и оторваться друг от друга, когда дверь палаты снова отворилась. На пороге стоял тот же врач, он был серьёзен и держал в руках планшет с историей болезни.              — Так-так, — деловито произнёс он, не обращая внимания на их виноватый вид. Он подошёл к койке и взял Николая за запястье, проверяя пульс.              — Физические показатели отличные. Реакция на антидот полная, анализы в норме. Сердце работает как часы... хотя, судя по недавним событиям, риск тахикардии у вас повышенный.              Галина кашлянула, пытаясь скрыть улыбку, а Николай лишь ухмыльнулся.              — Что ж, майор Круглов, держать вас здесь больше нет смысла. Вы здоровы. Я вас выписываю, — заключил врач, делая пометку в планшете.              — Но! Под наблюдение в нашу поликлинику. Явка строго по расписанию. И чтобы никаких геройств, погонь и перестрелок. Ваша главная задача на ближайшие дни — отдых.              — А работа? — тут же спросил Круглов, уже прикидывая, как бы поскорее вернуться в ФЭС.              Врач сурово посмотрел на него поверх очков.              — Никакой работы. Как минимум неделю. Я выпишу вам больничный. Это не обсуждается. Ваш организм пережил сильный стресс, ему нужно время на восстановление.              Николай открыл было рот, чтобы возразить, но Галина положила руку ему на плечо и слегка сжала, призывая к молчанию.              — Вы слышали доктора, майор, — её голос звучал непререкаемо. — Никаких возражений. Отдыхать. Неделю.              Когда формальности были улажены, и медсестра принесла его одежду, врач уже собирался уходить. У самой двери он остановился, обернулся и с абсолютно каменным лицом добавил:              — Хотя знаете что, майор... Небольшие нагрузки на сердце всё-таки полезны. Они способствуют выбросу эндорфинов. Главное, чтобы это были правильные нагрузки. И повышение пульса возможно... но не слишком часто. Всё должно быть размеренно.              С этими словами он вышел из палаты, оставив после себя звенящую тишину, которую через секунду взорвал смех Галины. Она смеялась, уткнувшись лбом в здоровое плечо Николая.              — Ты слышал? «Не слишком часто»! Какой тактичный человек!              Николай, натягивая рубашку, фыркнул от смеха.              — Да уж. Настоящий профессионал.              Галина посмотрела на Николая, потом вслед врачу, и её губы дрогнули в улыбке.              — Кажется, мы получили медицинское благословение.              Николай, закончив приводить себя в порядок, обнял её за талию, притягивая к себе.              — Тогда начнём курс реабилитации прямо сейчас. У меня дома есть очень удобная кровать.              Она легонько ударила его ладонью по груди.              — Неделю отдыха никто не отменял. И только потом... посмотрим на твоё поведение.              Круглов посмотрел на Рогозину.              — Галь, я здоров как бык, дома тебе это докажу.              Они пошли по коридору к выходу, держась за руки, наплевав на все уставы и протоколы. Впереди была целая неделя. Их неделя.