Like animals

Здание BigHit Entertainment встретило Чонгука привычным гулом: где-то на первом этаже играла музыка из репетиционного зала, из столовой тянуло кимчи-чиге, а в коридорах сновали стафф с папками, проводами и вешалками. Для Чонгука, который провёл здесь уже почти шесть лет — с того самого дня, как пятнадцатилетним подростком переступил порог этого здания, — каждый угол был знаком до мельчайших деталей. Он знал, в каком лифте вечно заедает кнопка третьего этажа, знал, что в кофейном автомате на втором этаже лучший американо, знал, где прячутся от менеджеров трейни, когда хотят посплетничать. Здание было его вторым домом. Сегодня он пришёл на запланированную встречу с продюсерами — обсуждали возможность его участия в саундтреке к новой дораме. Чонгук, которому недавно исполнилось двадцать два, чувствовал себя на пике формы. Четыре года после дебюта BTS превратили его из застенчивого подростка в уверенного артиста. Он по-прежнему краснел от комплиментов, по-прежнему обожал своих хёнов и по-прежнему мог часами играть в видеоигры, но теперь в его походке появилась та особая лёгкость, которая бывает у людей, знающих себе цену. Он как раз вышел из лифта на пятом этаже, где располагались студии звукозаписи, когда заметил её. Девушка шла по коридору в сопровождении двух ассистенток — одна несла папку с документами, вторая держала в руках стакан с чем-то зелёным, видимо, смузи. Девушка была высокой — пожалуй, одного роста с самим Чонгуком, а может, даже чуть выше, если бы сняла кроссовки на толстой подошве. У неё были длинные, почти до талии, волосы цвета горького шоколада, собранные в низкий хвост, и тонкие черты лица, которые казались выточенными из фарфора. Одета она была просто — свободные тренировочные штаны, облегающий топ, поверх которого накинута джинсовая куртка, — но даже в этом минимализме чувствовался стиль. Она шла быстро, чуть наклонив голову к одной из ассистенток, и что-то оживлённо обсуждала — на корейском, но с лёгким, едва уловимым акцентом, который Чонгук не смог сразу идентифицировать. Она не смотрела на него. Вообще. Прошла мимо, даже не скользнув взглядом, — а ведь обычно в коридорах компании все, от стажёров до менеджеров, хотя бы кивали Чонгуку. Он был не просто Чон Чонгуком, он был Чонгуком из BTS. И эта неизвестная высокая красавица только что проигнорировала его с такой лёгкостью, будто он был пустым местом. Он обернулся, провожая её взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Затем, повинуясь внезапному импульсу, направился в комнату визажистов, где в это время должна была быть Юми — девушка, которая уже пару месяцев безуспешно пыталась привлечь его внимание комплиментами и лишними прикосновениями во время макияжа. Сегодня её флирт будет кстати. Юми действительно оказалась на месте — раскладывала кисти и баночки с тональным кремом. Увидев Чонгука в дверях, она просияла: — О, Чонгук-а! Ты что-то рано, до записи ещё час. Или соскучился? — Юми-нуна, — он пропустил кокетливый тон мимо ушей и присел на край стула, — я тут девушку видел в коридоре. Высокая, с длинными волосами, шла с двумя ассистентками. Не знаешь, кто это? Юми заметно погрустнела. Её улыбка увяла, и она с преувеличенным вниманием принялась перебирать кисти. — А, эта, — протянула она неохотно. — Ким Жизель. Трейни. Уже пару лет в компании, но её почти не видно — она всё время в тренировочных залах или на занятиях по вокалу. — Жизель? — переспросил Чонгук. — Иностранка? — Наполовину. Мать кореянка, отец француз. Отсюда и имя, и рост. — Юми вздохнула. — Говорят, она скоро дебютирует. Соло. Компания возлагает на неё большие надежды. — Соло? — Чонгук приподнял бровь. За четыре года после их дебюта BigHit выпустила несколько групп, но сольный проект — это было что-то новенькое, особенно для трейни-девушки. — А что она поёт? Танцует? — И то и другое. — Юми наконец оторвалась от кистей и поджала губы. — Слушай, Чонгук-а, я понимаю, что она симпатичная, но она… странная. Холодная. Всех держит на расстоянии. Даже с трейни не общается, у неё только эти две ассистентки и менеджер. Ты к ней не подкатывай — только время потратишь. Чонгук хмыкнул. Холодная, значит. Держит всех на расстоянии. Игнорирует даже участников BTS. Что ж, это был вызов. А Чон Чонгук, хоть и вырос, но в глубине души оставался тем же упрямым парнем, который когда-то приехал в Сеул из Пусана и поклялся, что добьётся успеха, чего бы это ни стоило. — Спасибо, нуна, — сказал он, вставая. — Увидимся на макияже. И вышел, не заметив разочарованного взгляда Юми. В его голове уже крутилось имя: Ким Жизель. Полуфранцуженка. Будущая сольная звезда. Высокая, красивая и совершенно равнодушная к нему. Он должен был узнать о ней больше. Следующий шанс представился через три дня. Чонгук знал расписание тренировочных залов компании наизусть — когда-то он сам проводил здесь по двенадцать часов в день, — и выяснить, в какие часы зал бронирует менеджер Жизель, не составило труда. Так что в четверг, в четыре часа пополудни, он «совершенно случайно» оказался у дверей малого танцевального зала на четвёртом этаже. Через стеклянную панель он увидел её. Она была одна — ассистенток рядом не наблюдалось. Стояла у станка, спиной к двери, и медленно, плавно разминала плечи. Сегодня на ней были обтягивающие чёрные леггинсы и свободная майка, открывающая руки — изящные, но с рельефом мышц, выдающим долгие часы тренировок. В ушах — большие наушники. Длинные волосы были собраны в высокий хвост, который покачивался при каждом движении. Чонгук вошёл без стука. Она не обернулась — то ли не услышала из-за музыки, то ли просто не сочла нужным. Он подошёл ближе, ступая почти бесшумно благодаря мягким кроссовкам, и остановился в паре шагов. Она продолжала разминку: наклон вперёд, ладони касаются пола, спина прямая. Её гибкость впечатляла. Он протянул руку, осторожно взял наушник, который был ближе к нему — правый, — и вытащил его из её уха. Жизель дёрнулась, как от удара током. Резко выпрямилась и обернулась. Их глаза встретились — её, тёмно-карие, широко распахнутые от неожиданности, и его, блестящие любопытством. Из вынутого наушника донеслась музыка — достаточно громко, чтобы Чонгук мог разобрать мелодию. И он разобрал. Потому что это была его песня. «Best of Me». Совместная работа с The Chainsmokers, один из треков с Love Yourself: Her. Он узнал её с первой ноты — ещё бы не узнать, он сам записывал для неё вокал. — О, — сказал он, и на его губах расплылась та самая кроличья улыбка, от которой таяли ARMY по всему миру. — Это поют я и хёны. «Best of Me». Тебе нравится эта песня? Жизель не улыбнулась в ответ. Её лицо, секунду назад выражавшее лишь удивление, замкнулось. Брови чуть сдвинулись, губы сжались. Она недовольно цокнула языком — звук, который Чонгук не ожидал услышать. Затем, без единого слова, она выхватила наушник из его пальцев, вставила обратно в ухо и отвернулась. Снова наклонилась вперёд, продолжая растяжку так, словно его здесь не было. Чонгук стоял, ошеломлённый. Ему доводилось сталкиваться с разными реакциями — от фанатского визга до сдержанного уважения, — но чтобы его просто проигнорировали после того, как он заговорил? Такого не было никогда. — Эй, — сказал он, чуть повысив голос, чтобы она услышала сквозь наушники. — Я вообще-то с тобой разговариваю. Никакой реакции. Она опустилась на шпагат — идеальный, поперечный, — и замерла в этом положении, уперевшись ладонями в пол. Хвост свесился на плечо. Со стороны она напоминала балерину, застывшую в ожидании выхода на сцену, — прекрасную и абсолютно недосягаемую. Чонгук постоял ещё минуту, чувствуя себя полным идиотом. Потом развернулся и вышел. Злость смешивалась в нём с азартом. Что это было? Она действительно настолько равнодушна? Или просто строит из себя недотрогу? Он не знал ответа, но твёрдо решил, что выяснит. Прошла ещё неделя. Чонгук был занят: репетиции, записи, интервью. Но мысли о высокой холодной трейни не отпускали. Он ловил себя на том, что высматривает её в коридорах компании, прислушивается к разговорам стаффа, надеясь уловить знакомое имя. Пару раз он видел её издалека — всегда в движении, всегда с ассистентками или менеджером, всегда недосягаемую. Она ни разу не посмотрела в его сторону. Наконец случай свёл их снова — на этот раз в одной из гримёрок. Гримёрки в BigHit были общими, особенно для трейни и младшего артистического состава: длинные комнаты с зеркалами, заставленные стойками с одеждой и столиками с косметикой. Чонгук зашёл туда, чтобы забрать забытый худи, и обнаружил, что комната не пуста. Жизель сидела за одним из столиков, спиной к двери, и аккуратно раскладывала перед собой какие-то вещи. Чонгук увидел в зеркале её лицо — сосредоточенное, спокойное, с лёгким румянцем на щеках. Перед ней на столешнице лежали несколько пар серёг, баночка с кремом, расчёска, тюбик с блеском для губ и маленькая косметичка, из которой она вынимала и сортировала предметы с педантичностью, выдающей перфекциониста. В дальнем конце гримёрки больше никого не было. Чонгук не стал колебаться. Он прошёл внутрь и, не спрашивая разрешения, запрыгнул на стол напротив неё. Зеркало за его спиной задрожало, но удержалось. Он уселся по-турецки, оказавшись на одном уровне с ней, и широко улыбнулся. — Привет, Жизель-сси. Мы, кажется, не были официально представлены. Я Чон Чонгук. Она подняла глаза от своих серёг. Взгляд был спокойным, но в нём читалось лёгкое раздражение — словно он был надоедливой мухой, которую она не могла прихлопнуть только из вежливости. — Я знаю, кто ты, — сказала она. Её голос оказался ниже, чем он ожидал, — мягкий альт с той самой неуловимой акцентной ноткой. — Все в этом здании знают, кто ты. — Тогда ты знаешь, что я не кусаюсь, — он облокотился на колени, подаваясь чуть вперёд. — Так почему ты всегда убегаешь? — Я не убегаю. Я просто занята. — Она вернулась к своим серьгам, взяв в руки пару серебряных колец и сравнивая их на свету. — Занята, — повторил он. — Понимаю. Я тоже был трейни. Знаешь, сколько я тренировался? Часами. С утра до ночи. Иногда спал прямо в зале, потому что не было сил идти домой. Однажды я так устал, что заснул в душе и проспал там полчаса, пока меня не нашёл Юнги-хён. — Он усмехнулся, ожидая реакции. Реакции не было. Она продолжала сортировать серьги, перейдя теперь к золотым. — А еда? — продолжал он, не смущаясь. — Я помню, как мы с хёнами делили один рамён на семерых. Реально, один пакетик на семерых. Джин-хён ещё варил его в электрическом чайнике, потому что плита была сломана. Это было ужасно на вкус, но мы ели и радовались. — Он тихо рассмеялся. — А ты? Как ты справляешься с трейни-жизнью? Тяжело? Жизель аккуратно закрыла косметичку и начала складывать вещи в сумку — методично, одну за другой. Серьги, крем, расчёска, блеск. Чонгук следил за её движениями, чувствуя, как внутри нарастает разочарование. Она даже не смотрела на него. — Ты всегда такая молчаливая или только со мной? — спросил он. Она застегнула сумку, встала, поправила ремешок на плече и направилась к двери. — Жизель-сси. — Чонгук спрыгнул со стола и пошёл за ней. Она вышла в коридор. Он — следом. — Эй, подожди. Я просто хочу поговорить. Почему ты меня игнорируешь? Я что-то сделал не так? Она ускорила шаг, но он не отставал. Коридор был длинным, с рядом дверей, ведущих в другие гримёрки и технические помещения. Их шаги гулко отдавались от стен. — Жизель! Она резко остановилась. Чонгук едва не врезался в неё. Она развернулась к нему лицом, и он увидел, что её глаза больше не спокойны. В них горел холодный, сдержанный гнев. — Ты чего ко мне привязался? — произнесла она чётко, раздельно, словно отрубая каждое слово. — Как пёс за мной бегаешь, ей-богу. Я тебе что, кость? Или игрушка? Чонгук опешил. Открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. — Ты — Чон Чонгук из BTS, — продолжала она, и в её голосе звенела сталь. — У тебя миллионы поклонниц, ты красивый, талантливый, богатый. Зачем тебе я? Развлечься захотелось? Или просто скучно стало, и ты решил поохотиться на трейни, которая не вешается тебе на шею? — Нет, я… — Я не знаю, что ты там себе придумал, — перебила она, — но мне это неинтересно. У меня дебют через месяц, и каждая минута моего времени расписана. У меня нет ни сил, ни желания играть в твои игры. Так что, будь добр, найди себе кого-нибудь другого для развлечения. А я пойду. Она развернулась и зашагала прочь. Её высокая фигура удалялась по коридору, хвост покачивался в такт шагам, и в этой походке не было ни капли сомнения. Чонгук остался стоять на месте, глядя ей вслед. «Как пёс за мной бегаешь». Слова жгли. Они должны были разозлить его, возможно, даже оттолкнуть. Но вместо этого он почувствовал, как губы сами собой расползаются в улыбке — удивлённой, восхищённой, полной азарта. Она заговорила. Она заметила его. И пусть она назвала его псом — что с того? Псы, как известно, бывают очень, очень упрямыми. Он сунул руки в карманы и направился в противоположную сторону, насвистывая «Best of Me». Игра определённо продолжалась. Чонгук ворвался в студию Намджуна с тем самым выражением лица, которое старший хён научился распознавать ещё много лет назад — смесь праведного гнева, глубокой растерянности и детской обиды на несправедливый мир. Он плюхнулся на диван, едва не смахнув со столика стопку бумаг с текстами, и издал звук, напоминающий нечто среднее между стоном раненого зверя и шипением проколотой шины. — Хён, это катастрофа. Нет, это даже не катастрофа. Это что-то за пределами катастрофы. Есть слово для того, что хуже катастрофы? Намджун, сидевший за пультом с наушниками на шее, медленно развернулся на стуле. Он как раз работал над новым треком, но появление младшего в таком состоянии означало, что работа подождёт. — Апокалипсис? — предположил он. — Армагеддон? Конец света? — Всё вместе, — Чонгук запустил пальцы в волосы и взъерошил их так, что стал похож на рассерженного воробья. — Хён, я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю. Я делаю всё как обычно — улыбаюсь, шучу, проявляю внимание, — а она смотрит на меня как на пустое место. Нет, хуже! Как на что-то, что прилипло к подошве и мешает идти! Намджун снял наушники и отложил их на пульт, давая понять, что полностью переключается на разговор. — Давай по порядку. Кто «она»? И что именно ты делаешь? Чонгук глубоко вздохнул и начал рассказывать. Он рассказал про высокую полуфранцуженку-трейни, которую впервые заметил в коридоре. Про то, как она слушала «Best of Me» в наушниках, но даже не улыбнулась, узнав, что перед ней один из исполнителей. Про то, как она игнорировала его попытки заговорить в гримёрке, методично раскладывая серьги, словно он был пустым местом. И про то, как она наконец взорвалась и назвала его псом. — Она сказала: «Ты чего ко мне привязался? Как пёс за мной бегаешь, ей-богу», — процитировал Чонгук с такой точностью воспроизведения интонации, что Намджун чуть не рассмеялся, но вовремя сдержался, увидев искреннее страдание в глазах младшего. — Хён, меня никто никогда так не называл. Я думал, что я ей нравлюсь, или хотя бы интересен, но она... — Она тебя отшила, — закончил Намджун. — Жёстко и профессионально. — Да! — Чонгук всплеснул руками. — Именно! И теперь я не знаю, что делать. Она мне правда нравится, хён. Не просто как симпатичная трейни. Она... другая. Она не ведётся на мою улыбку, на мои шутки, на мою репутацию. Она вообще не ведётся на меня. И это сводит с ума. Намджун откинулся на спинку стула и задумчиво почесал подбородок. Он вспоминал что-то — или, вернее, кого-то. — Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? — спросил он наконец. — Кого? — Меня. Лет шесть назад. Когда я впервые увидел Су Аран в школьном коридоре. Чонгук моргнул. Дверь в студию в этот момент открылась, и вошла Аран — с бумажным пакетом, из которого пахло чем-то вкусным. Она, кажется, забежала привезти ужин своему жениху. — Я вовремя? — спросила она и, заметив разгромленный вид Чонгука, остановилась. — Ого. Что случилось? Кто-то умер? — Моя гордость, — мрачно ответил Чонгук. — И, возможно, сердце. Аран поставила пакет на столик и села рядом с Намджуном, вопросительно глядя на него. Намджун быстро ввёл её в курс дела — девушка-трейни, игнор, слово «пёс». Аран выслушала с каменным лицом, но в уголках её губ пряталась улыбка. — Чонгук-а, — сказала она, когда Намджун закончил, — можно я скажу тебе как женщина, которая когда-то была на месте этой девушки? — Ты тоже называла хёна псом? — не удержался Чонгук. — Я показывала ему средний палец, — невозмутимо ответила Аран. — И это было самое безобидное из того, что я делала. Но дело не в этом. Дело в том, что эта девушка — она трейни, которая скоро дебютирует. Соло-дебют — это колоссальное давление. Каждая минута её жизни сейчас расписана. Она не спит ночами, она пашет в зале до изнеможения, она думает только о том, чтобы не облажаться. И тут появляешься ты — суперзвезда, красавчик, всеобщий любимец, — и начинаешь за ней бегать. Как она должна реагировать? Бросить всё и упасть в твои объятия? Чонгук насупился. — Я не хочу, чтобы она бросала всё. Я просто хочу... — Ты хочешь её внимания, — перебила Аран. — Но её внимание сейчас принадлежит не тебе. Оно принадлежит её дебюту. И если ты будешь продолжать давить, ты только оттолкнёшь её сильнее. — То есть ты предлагаешь мне сдаться? — В голосе Чонгука зазвенело такое искреннее отчаяние, что Аран смягчилась. — Я предлагаю тебе перестать быть назойливым, — сказала она. — Перестать болтать, перестать шутить, перестать пытаться впечатлить её. Просто будь рядом. Молча. Без ожиданий. Если она захочет — она сама к тебе придёт. А если нет — значит, не судьба. Чонгук перевёл взгляд на Намджуна, ища поддержки. Тот кивнул. — Аран права, — сказал он. — Но у меня есть добавка. Видишь ли, она говорит дело: не дави. Но это не значит, что нужно исчезнуть. Нужно просто сменить тактику. Сделай так, чтобы она увидела: ты не просто хочешь её «завоевать». Ты хочешь быть рядом. По-настоящему. Без игр, без подкатов, без этого твоего «я-звезда-обрати-на-меня-внимание». Помнишь, сколько времени мне понадобилось, чтобы растопить лёд этой женщины? — он кивнул на Аран. — Месяцы, Чонгук-а. Месяцы, гонки, пари и одна очень драматичная сцена на капоте машины. Но я не сдавался, потому что знал: она того стоит. Твоя Жизель, судя по всему, тоже. Чонгук долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул. — Ладно. Я попробую. Но, хён... а что, если она всё равно меня не заметит? — Заметит, — сказал Намджун уверенно. — Люди всегда замечают тех, кто рядом, когда им плохо. Просто дождись момента. Он обязательно наступит. Момент наступил раньше, чем Чонгук ожидал, и совсем не так, как он планировал. Это был один из тех вечеров, когда небо над Сеулом словно забывало, что на дворе ещё не сезон дождей. Ливень обрушился на город внезапно — стеной воды, которая превращала улицы в реки за считанные минуты. Зонты ломались под напором ветра, витрины запотевали, а редкие прохожие жались под козырьками зданий, безнадёжно глядя в серое небо. Чонгук как раз выходил из здания компании, когда первые тяжёлые капли упали на асфальт. Он задержался на выходе, раздумывая, стоит ли вызывать такси или переждать, и тут заметил её. Жизель стояла на ступеньках перед главным входом, без зонта, с поднятым воротником тонкой джинсовой куртки, которая явно не была рассчитана на тропический ливень. В одной руке она держала сумку с вещами, прижимая её к груди, словно это могло защитить содержимое от воды. Её длинные тёмные волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, уже начинали намокать и прилипать к шее. Она смотрела на дождь с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, смертельно уставшего и принимающего очередной удар судьбы с мрачным смирением. Она даже не пыталась найти укрытие получше — просто стояла и смотрела, как вода заливает ступеньки. Чонгук замер в дверях. Внутренний голос, подозрительно похожий на голос Аран, сказал: «Не дави». Другой голос, его собственный, ответил: «Да я и не давлю. Она просто промокнет и заболеет. Это не давление. Это базовое человеческое участие». Внутренний диалог закончился вничью, но тело уже двигалось. Он снял свою куртку — тяжёлую, на меховой подкладке, недавно купленную по случаю похолодания. Затем вышел под дождь, в несколько шагов преодолел расстояние до неё и, прежде чем она успела среагировать, накинул куртку ей на голову, укрывая от ливня. Жизель вздрогнула и резко обернулась. Под курткой, которая теперь служила импровизированным капюшоном, её глаза расширились — она узнала его. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга под шум дождя. Затем её брови сошлись к переносице. — Опять ты, — сказала она без выражения. — Что ты... — Я просто иду в ту же сторону, — перебил он. — Не разговаривай. Просто иди. Она открыла рот, явно собираясь возразить, но он уже шагнул вперёд, выходя под дождь. Его футболка моментально промокла до нитки, прилипла к плечам, вода потекла по лицу, но он даже не поморщился. Просто шёл — на полшага впереди, не оборачиваясь, не пытаясь заговорить. Жизель постояла ещё мгновение, глядя ему в спину. Затем, видимо, решив, что спорить с человеком, который молча мокнет ради неё, бессмысленно, поправила куртку на голове и шагнула следом. Они шли молча. Дождь барабанил по асфальту, по крышам припаркованных машин, по пластиковым козырькам автобусных остановок. Улицы Сеула, обычно шумные и многолюдные, сейчас были почти пусты — только вода и свет фонарей, отражающийся в лужах. Чонгук шагал, сунув руки в карманы мокрых джинсов, и чувствовал, как холодные капли стекают по спине. Ему было холодно. Очень холодно. Но он не подавал виду. Жизель шла за ним. Она не пыталась его догнать, не пыталась завязать разговор. Просто шла, укрытая его курткой, и молчание между ними было странно уютным. Без обычного напряжения, без её колкостей и его неудачных шуток. Только дождь и ритм шагов. Они миновали три квартала. Свернули в переулок, где старые кирпичные дома жались друг к другу, как замёрзшие птицы. Жизель вдруг остановилась у подъезда — невзрачного, с облупившейся краской и лампочкой, которая то загоралась, то гасла. — Я пришла, — сказала она. Голос прозвучал глухо из-под куртки. Чонгук остановился и обернулся. Он стоял под дождём, мокрый насквозь, с волосами, прилипшими ко лбу, и водой, капающей с ресниц. Он посмотрел на неё, на подъезд, снова на неё. Затем кивнул и развернулся, собираясь уходить. — Подожди, — сказала она. Он замер. — Твоя куртка. — Она стянула её с головы и протянула ему. Куртка была мокрой снаружи, но внутри сохранила тепло. — Забери. — Оставь себе, — сказал он. — Вернёшь потом. — Ты замёрзнешь. — Я уже замёрз. Одна куртка не спасёт. А ты ещё не дошла до квартиры — тут, наверное, лестница без отопления. Она смотрела на него несколько долгих секунд. Затем, не сказав больше ни слова, повернулась и вошла в подъезд. Дверь за ней захлопнулась. Чонгук остался стоять под дождём, чувствуя, как холод пробирается до костей, но на губах у него играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Она не закатила глаза. Не назвала его псом. Приняла помощь. Это был прогресс. Маленький, крошечный, но прогресс. Прошло три дня. Дожди кончились, уступив место ясному небу и прохладному весеннему солнцу. Чонгук, как и обещал себе, не искал встреч с Жизель специально — во всяком случае, не так активно, как раньше. Он не караулил её у тренировочных залов, не «случайно» оказывался в тех же коридорах. Он решил дать ей пространство, как советовали Намджун и Аран. Но компания была не таким уж большим зданием, и полностью избегать друг друга, особенно когда оба были артистами, оказалось невозможно. Их новая встреча произошла в буфете на третьем этаже — небольшом помещении с автоматами по продаже кофе и рамёна, где сотрудники обычно перекусывали между репетициями. Чонгук зашёл туда после тренировки, голодный и слегка раздражённый сложной хореографией, и обнаружил Жизель у кофейного автомата. Она была одна — без своих неизменных ассистенток, что случалось редко. На ней были обтягивающие тренировочные леггинсы и свободный топ, открывающий плечи, а волосы были собраны в высокий хвост, который подрагивал, когда она наклонялась к автомату. Чонгук внутренне подобрался. Он помнил советы: не дави, будь спокоен, не пытайся впечатлить. Он просто подошёл и встал в очередь за ней, ожидая своей очереди. Она заметила его — он видел, как её спина чуть напряглась, отражая его присутствие в зеркальной панели автомата. Но она не обернулась. Просто взяла свой стаканчик, развернулась и собралась уходить. И тут их взгляды встретились. — Ты вернула куртку, — сказал он. Просто констатация факта. Куртка, выстиранная и аккуратно сложенная, появилась в его гримёрке два дня назад с короткой запиской: «Спасибо. Ж.» — Да, — ответила она коротко. — Я рад, что ты не заболела. Она молчала. Но не уходила. Стояла, сжимая стаканчик, и смотрела на него с тем непонятным выражением, которое он никак не мог расшифровать. Затем она вдруг сказала: — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Это всё. — Она обвела рукой пространство между ними, словно это могло объяснить всё: и дождь, и куртку, и его присутствие здесь сейчас. — Зачем ты за мной ходишь? Зачем помогаешь? Что тебе от меня нужно? Чонгук вздохнул. Он ожидал этого вопроса, но не знал, как ответить на него, не спугнув её снова. — Ничего, — сказал он честно. — Я просто... не знаю. Ты мне нравишься, ладно? Ты мне очень нравишься. Но я понимаю, что тебе сейчас не до этого. Так что я ничего не прошу. Просто иногда... я хочу быть рядом. Без причин. Жизель смотрела на него долгим взглядом. В её глазах читалась целая гамма эмоций: раздражение, усталость, но также — тень любопытства. Словно она пыталась решить сложное уравнение. — Ты странный, Чон Чонгук, — сказала она наконец. — Очень странный. — Я знаю, — ответил он. — И это не комплимент. — Я знаю. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент в буфет вошли двое — Намджун и Аран, которые держались за руки и о чём-то тихо переговаривались. Увидев сцену у кофейного автомата, оба остановились. — О, — сказала Аран, переводя взгляд с Чонгука на Жизель и обратно. — У вас тут что, батл? — Нет, — хором ответили Чонгук и Жизель, и это неожиданное единодушие заставило их обменяться быстрыми взглядами. — Мы просто разговариваем, — добавила Жизель, и в её голосе послышались оборонительные нотки. — Да, разговариваем, — подтвердил Чонгук, и его голос звучал не менее напряжённо. Намджун и Аран переглянулись, и между ними пробежало то безмолвное понимание, которое бывает только у пар, проживших вместе достаточно долго. Аран едва заметно улыбнулась. — Как животные, — тихо сказал Намджун, наклоняясь к её уху. — Помнишь нас в школе? — Помню, — так же тихо ответила Аран. — Я чуть не убила тебя в коридоре. Он хотя бы ещё жив. — Пока что, — уточнил Намджун. Жизель, услышав обрывок их разговора, нахмурилась и перевела взгляд на Чонгука. — Что они сказали? — Не знаю, — соврал Чонгук, хотя слышал каждое слово. — Наверное, обсуждают ужин. — Я не буду с тобой ужинать, — отрезала Жизель, хотя он ей этого и не предлагал. — Я и не звал. Пока что. Она издала звук, похожий на рычание, и вышла из буфета. Чонгук смотрел ей вслед, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. — Ты безнадёжен, — прокомментировала Аран, подходя к автомату. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но она разговаривает со мной. Это уже что-то. Намджун хлопнул его по плечу. — Терпение, Гук-а. Ты на верном пути. На следующий день, когда рабочий день в компании подошёл к концу, Чонгук снова оказался у входа. Он не планировал этого — просто так вышло. Ну, или он убедил себя, что так вышло. Жизель вышла из здания в своём обычном тренировочном костюме, с сумкой через плечо. Увидев его, она остановилась. — Ты что, ждал меня? — Нет, — сказал он. — Просто воздух. Свежий. — Свежий воздух. У входа в компанию. В десять вечера. — Именно. Она покачала головой и пошла в сторону своего квартала. Чонгук пристроился рядом — на расстоянии вытянутой руки, не вторгаясь в личное пространство. Она не прогоняла его. Просто шла. Так началась их новая рутина. Каждый вечер, когда Жизель заканчивала тренировки — а заканчивала она их поздно, иногда за полночь, — Чонгук оказывался у входа. Он не говорил ничего лишнего. Не шутил, не флиртовал. Просто шёл рядом. Иногда они проходили весь путь до её дома в абсолютном молчании. Иногда он спрашивал что-то незначительное — «Как тренировка?», «Ела сегодня?», — и она отвечала односложно. Но она отвечала. И это было больше, чем он мог期望ть ещё неделю назад. Однажды вечером, когда они уже подходили к её подъезду, Жизель вдруг остановилась и повернулась к нему. — Почему ты это делаешь? — спросила она снова. Но теперь в её голосе не было раздражения. Только усталость и искреннее непонимание. — Серьёзно. Почему? У тебя есть всё — слава, деньги, поклонницы. Зачем тебе каждый вечер ходить со мной через полгорода и молчать? Чонгук сунул руки в карманы куртки и пожал плечами. — Я же сказал. Ты мне нравишься. Я не жду ничего взамен. Просто... когда я иду рядом с тобой, мне кажется, что всё правильно. Понимаешь? Она долго смотрела на него, и в её глазах что-то менялось — медленно, как таяние льда. — Ты действительно странный, — сказала она наконец. Но на этот раз это прозвучало почти... тепло? Он улыбнулся — не своей обычной сияющей улыбкой для камер, а мягкой, осторожной. — Спокойной ночи, Жизель. — Спокойной ночи, Чонгук. Она вошла в подъезд, а он ещё долго стоял на улице, глядя на окна её квартиры, пока в них не зажёгся свет. Это утро началось для Ким Жизель с грохота. Не с будильника, не с телефонного звонка, а с оглушительного, механического рёва, который, казалось, шёл откуда-то снизу, с улицы, и вибрировал в стёклах её квартиры на третьем этаже. Она подскотила в постели, сбрасывая одеяло и инстинктивно прикрывая голову подушкой — первая мысль была о землетрясении. Но Сеул не славился землетрясениями. Вторая мысль — о стройке. Но никакой стройки рядом с её домом не велось. Третья мысль — самая абсурдная и оттого самая страшная — была о Чон Чонгуке. Она отбросила подушку и босиком подбежала к окну. Раздвинула шторы. И замерла. То, что она увидела, не поддавалось никакому рациональному объяснению. Прямо под её окном, перегораживая узкий переулок, стоял экскаватор. Настоящий, жёлтый, огромный экскаватор с поднятым ковшом. В кабине экскаватора, свесив одну руку наружу, сидел Чон Чонгук собственной персоной. Он был одет в свою любимую чёрную футболку, джинсы и солнцезащитные очки. Его волосы развевались на ветру. И он улыбался — той самой кроличьей улыбкой, которая украшала обложки журналов по всему миру, а сейчас находилась на высоте примерно трёх метров над землёй, прямо напротив её подоконника. — С добрым утром! — прокричал он, перекрывая рёв двигателя. — Я тут подумал: ты говорила, что я веду себя как ребёнок. Так вот, я решил вести себя как взрослый. Взрослый мужчина, который приезжает к своей девушке на экскаваторе! Жизель открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Ты... ты что, угнал экскаватор?! — закричала она, перегибаясь через подоконник. Соседи из окон напротив уже начали выглядывать, кто-то снимал происходящее на телефон. Где-то вдалеке слышался звук сирены — возможно, уже ехала полиция. — Я не угнал! — возмутился Чонгук. — Я арендовал! У меня есть права на управление спецтехникой! Я специально получил их в прошлом году, когда снимался в том шоу про строителей! — Ты получил права на экскаватор ради шоу?! — Нет! — Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине его голос прозвучал особенно громко. — Я получил их, потому что думал, что когда-нибудь они мне пригодятся! И вот — пригодились! — Для чего?! Чтобы разбудить меня в семь утра?! — Чтобы сказать то, что я хочу сказать! — Он встал в кабине, цепляясь одной рукой за раму, и набрал в грудь побольше воздуха. — Ким Жизель! Я люблю тебя! Я люблю тебя с того самого дня, как впервые увидел в коридоре! Ты высокая, красивая, талантливая и совершенно невыносимая! Ты игнорировала меня, называла псом, закатывала глаза и отказывалась улыбаться! И именно поэтому я тебя люблю! Потому что ты настоящая! Ты не притворяешься, не играешь, не пытаешься мне понравиться! Ты — это ты! И я хочу быть с тобой! Не просто ходить рядом по вечерам, а быть с тобой по-настоящему! Что мне сделать, чтобы ты сказала «да»?! Жизель стояла у окна, в пижаме с пандами, с растрёпанными после сна волосами, и смотрела на него. На этого сумасшедшего человека в экскаваторе, который только что прокричал признание в любви на всю улицу. Её сердце колотилось где-то в горле. — Ты... ты... — она не могла подобрать слов. — Ты совсем больной! — Я знаю! — радостно согласился он. — Но я твой больной! Если ты меня примешь! Она закрыла лицо руками. Её плечи затряслись — и Чонгук на мгновение испугался, что она плачет. Но когда она отняла руки, он увидел, что она смеётся. Хохочет, сгибаясь пополам, смахивая слёзы, и её смех — звонкий, свободный, совершенно не похожий на её обычную сдержанность, — разносится по всему переулку. — Слезай оттуда! — крикнула она сквозь смех. — Слезай, пока соседи не вызвали полицию! — Ты сначала ответь! — Я отвечу, когда ты слезешь! Он выключил двигатель окончательно и спрыгнул на землю. А Жизель уже распахнула окно настежь — не форточку, а всю раму, благо квартира была на низком этаже и окно выходило на пожарную лестницу. — Залезай! — скомандовала она. — Быстро! — Что? — Залезай в окно! Ты что, хочешь, чтобы тебя тут сфотографировали и завтра все газеты написали «Чонгук из BTS арестован за угон экскаватора»?! Чонгук не заставил просить себя дважды. Он вскарабкался по пожарной лестнице с ловкостью, выработанной годами танцевальных тренировок, и через секунду уже стоял на её подоконнике, а затем спрыгнул внутрь. И тут же споткнулся о край ковра. Это было почти комично: суперзвезда, которая только что управляла экскаватором, запуталась в половике и рухнула на пол, по пути задев стул и едва не снеся торшер. Жизель, всё ещё стоявшая у окна, наблюдала эту картину с выражением, в котором смешивались ужас и веселье. Чонгук, оказавшийся на полу, инстинктивно перекатился на спину и замер, глядя в потолок. Он лежал на её полу, тяжело дыша — то ли от падения, то ли от пережитого волнения. И в этот момент произошло то, чего он никак не ожидал. Жизель, всё ещё улыбаясь, опустилась на колени рядом с ним. Её руки скользнули под его голову, приподнимая её, и через мгновение он обнаружил, что лежит затылком у неё на коленях, а она смотрит на него сверху вниз. Её длинные тёмные волосы, ещё не собранные после сна, свисали по обе стороны от её лица, создавая занавес, за которым были только они двое. Свет из окна падал на неё сзади, и она казалась окружённой ореолом. — Чон Чонгук, — сказала она, и её голос звучал мягко, устало и как-то... обречённо-нежно. — Ты действительно самый сумасшедший человек из всех, кого я встречала. Ты понимаешь, что за тобой, скорее всего, уже едет полиция? Он смотрел на неё снизу вверх, чувствуя тепло её коленей сквозь тонкую ткань пижамы. Его сердце колотилось так, словно он только что пробежал марафон. — Плевать на полицию, — сказал он. — Я должен спросить. — О чём? Он набрал побольше воздуха и, глядя ей прямо в глаза, произнёс слова, которые репетировал в голове много раз, но которые сейчас, в этой нелепой, совершенно безумной ситуации, прозвучали единственно правильным образом: — Будешь моей дамой сердца? Жизель замерла. В комнате было тихо — только где-то далеко, за окном, затихал шум удаляющегося экскаватора (какой-то сердобольный прохожий, видимо, отогнал его). Чонгук смотрел на неё, ожидая ответа, и впервые за всё время их знакомства не пытался ничего добавить — ни шутки, ни улыбки, ни неловкого смеха. Просто лежал и смотрел. А потом она рассмеялась. Это был не тот смех, которым она смеялась у окна, — громкий и свободный. Это был тихий, тёплый смех, словно она признавала своё поражение. Она прикрыла глаза рукой — той самой, на которой блестело простое серебряное кольцо, — и покачала головой. — Буду, — сказала она просто. Чонгук замер. Затем приподнялся на локтях. — Что? — Я сказала «буду», — повторила она, убирая руку от лица и глядя на него. Её глаза, обычно такие суровые, сейчас сияли. — Буду твоей дамой сердца, твоей девушкой, твоим кем угодно. Только, пожалуйста, пообещай мне одну вещь. — Всё что угодно. — Пообещай, что больше никогда не будешь арендовать экскаватор в семь утра. Чонгук моргнул. Затем широко, во весь рот, улыбнулся — и в этой улыбке было всё: и радость, и облегчение, и обещание, и бесконечная, бесконечная любовь. — Обещаю, — сказал он. — Экскаватор был один раз. Для особого случая. — Особый случай — это когда даришь цветы, а не строительную технику. — Цветы — это скучно. Ты не похожа на девушку, которая любит цветы. — Я не похожа, — согласилась она. — Но экскаватор — это перебор. Даже для меня. — Я запомню. В следующий раз будет что-то более скромное. Бетономешалка, например. Она шлёпнула его по плечу, но её губы всё ещё улыбались. Чонгук, всё ещё лежащий на полу головой на её коленях, протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся её щеки. Она не отстранилась. Напротив — чуть наклонила голову, прижимаясь к его ладони. — Ты правда это серьёзно? — спросила она тихо. — Всё, что ты сказал? Про любовь, про то, что я настоящая? — Абсолютно серьёзно, — ответил он. — Я никогда не был более серьёзен в своей жизни. Даже когда получал права на спецтехнику. Она фыркнула и наклонилась ниже. Её волосы упали вперёд, защекотав его лицо. Она пахла сном, чаем и чем-то цветочным — её обычный запах, который он успел выучить за время их молчаливых прогулок. — Знаешь, — прошептала она, — я ведь тоже... — Что? — Я тоже тебя заметила. В тот первый раз, в коридоре. Ты шёл такой... довольный. И я подумала: «Вот идёт Чон Чонгук, всеобщий любимец. Интересно, он в жизни такой же, как на экране?» А потом ты подошёл ко мне в зале и вытащил наушник, и я решила: «Нет, он ещё хуже». Но потом... потом ты шёл со мной под дождём. И молчал. Просто молчал и мок. И отдал мне куртку. И тогда я поняла, что ты, наверное, не такой уж и придурок. — Я польщён, — пробормотал он. — Не перебивай, — она снова шлёпнула его, на этот раз легонько. — Я пытаюсь сказать, что... в общем, ты мне тоже нравишься. Давно. Просто я не хотела признавать. Я думала: он поиграет и бросит. Как все. Но ты не бросил. Ты арендовал экскаватор. Это... это самое безумное, что кто-либо делал ради меня. — Я рад, что моё безумие оценено по достоинству. — Заткнись и дай мне закончить. — Она убрала волосы за ухо и наклонилась ещё ниже, так что её лицо оказалось прямо над его. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Я, кажется, полюбила тебя ещё тогда, когда ты впервые вытащил мой наушник. Но я не могла себе этого позволить. А теперь — могу. Дебют через неделю. И знаешь что? Я хочу, чтобы ты был там. В первом ряду. Смотрел на меня. Потому что, когда ты смотришь, я почему-то чувствую, что всё получится. Чонгук не ответил словами. Он просто потянулся вверх, обхватил её за шею, притянул к себе и поцеловал — мягко, но настойчиво, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить иначе. Месяцы преследования, недели молчаливых прогулок, бессонные ночи, когда он думал о ней, — всё это вылилось в одно прикосновение губ. Она ответила сразу, без колебаний, и её руки скользнули по его плечам, прижимая ближе. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Так, — сказала Жизель деловым тоном, который совершенно не вязался с её растрёпанными волосами и разрумянившимися щеками. — Теперь, когда мы это выяснили, у меня к тебе два вопроса. — Валяй. — Первый: как мы будем объяснять соседям экскаватор? — Скажем, что это художественная инсталляция. Современное искусство. Я как раз могу позвонить Тэхён-хёну, он подскажет терминологию. — Второй: как мы будем объяснять твоим хёнам, что ты встречаешься с трейни, которую они считают ледяной стервой? — Они так не считают. — Считают. Я слышала, как Чимин-сси назвал меня Снежной Королевой. — Чимин-хён называет так всех, кто не реагирует на его подкаты. Это не личное. — Чонгук ухмыльнулся. — Но если серьёзно, им придётся привыкнуть. Потому что я не планирую никуда уходить. Ты застряла со мной, Ким Жизель. Надолго. — Хорошо, — сказала она и, к его удивлению, улыбнулась — не той редкой, скупой улыбкой, которую он изредка видел, а широко, открыто, совершенно по-новому. — Я тоже никуда не ухожу. Но если ты ещё раз арендуешь спецтехнику без предупреждения, я лично вызову полицию. И на этот раз — без поцелуев. — Договорились, — сказал он и, помолчав, добавил: — А как насчёт бульдозера? Это не совсем спецтехника, это скорее... Договорить он не успел — в лицо ему прилетела подушка. Но даже сквозь подушку он слышал её смех, и это было лучшее, что он слышал в своей жизни. Позже тем же утром, когда они вдвоём сидели на её крошечной кухне и пили чай (она заварила пуэр, который так любила, а он пил и мужественно не жаловался на горьковатый вкус), Жизель вдруг спросила: — А что бы ты делал, если бы я не открыла окно? Чонгук отставил чашку и задумался. — Ждал бы, — сказал он наконец. — Экскаватор бы остыл. Соседи бы вызвали полицию. Менеджеры бы с ума сошли. — Я бы всё равно ждал, — повторил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я слишком долго искал тебя, чтобы сдаться из-за каких-то соседей. Жизель покачала головой, но на губах у неё играла улыбка. — Ты невозможен, — сказала она. — Я знаю, — ответил он, и на этот раз в его голосе звучала не гордость, а простое, спокойное счастье. — Но теперь я твой невозможный. Привыкай.