Незакрытая дверь

Мастерская Юры в Доме Творчества – это его тайное место, убежище от невзгод, приближающихся грозным зверем, который раздирает людей, ссорит семьи и близких, оставляет честный тружеников на морозе, без крыши, заставляет воровать и рушить жизни других. В этом месте можно спрятаться от брата-бандита, когда тот убивает, не видя в этом трагедии в трех актах: рождение, случайная встреча с Петей, смерть; от неустанной заботы матери, выбивающей воздух из легких одним звонком или парализующим взглядом из-под бровей; от отца, проблемы которого со временем становятся и его тоже, которого не оттянуть от бутылки. В его пристанище рады многим, но примут лишь определенных лиц. Об этом никто не говорит вслух, Юра просто впускает к себе и позволяет остаться. Родион яркий тому пример. Он может зайти с рассказом о новой книге в его библиотеке, зачитывая понравившиеся отрывки, а может сидеть напротив работающего друга с кружкой черного чая в полной тишине. Родя органично смотрелся в чужом маленьком мире, внося в него свои маленькие корректировки. «Мой милый друг, а не кажется ли вам, что в этой милой комнатушке чего-то не хватает?» Юра впускает людей ни сколько в пыльное помещение, наполненное картинами и плакатами, сколько в свою душу. Огромную, прямо как отчаяние, сквозившее из каждой квартиры, избитую в порыве агрессии и все еще живую. Там, в глубине, где-то рядом с сердцем, есть озеро заваленное звездами, где Юра разворачивает рулоны бумаги и рисует-рисует-рисует, пока не заноет рука и глаза не начнут слипаться. Напротив стоит сказочный хвойный лес, завораживающий и нагоняющий жуть своими ветвистыми лапищами, откуда слышится дикий рев зверей и чарующее пение птиц. Рядом ветхий домишка стоит на вере в завтрашний день и в счастливый конец. Иногда его шатает резкими порывами ветра: трещины идут по стёклам в окнах, скрип ржавых петель оглушает и доходит до самого мозга, а черепица с крыши летит на Юру, грозясь пробить его поэтический лоб. Небо застилают тучи, словно огромные жестокие мозолистые руки закрывают глаза, скрывая красоту, дающую силы идти вперед. Кажется, что сердце заходится в истерике, в страхе воет волком, прося и свободе и спокойной жизни. Но пальцы с обломанными ногтями, царапая шею, замыкаются на ней кольцом, постепенно выбивая из легких жалкие хрипы… «Юрец, ты здесь?» Возможность сделать вдох полной грудью вновь становится обыденностью. Мир вокруг остановился. Птицы прекратили свой истошный вопль, а ветер вновь стал едва ощутимым покалыванием на коже. Дом все так же стоит, накренившись в бок, с приоткрытой дверью, будто приглашает войти на чай с вареньем из шишек. Все стало как прежде. Вот только на лавочке у озера кто-то смотрит вдаль. Разглядеть его черты невозможно из-за слепящего солнца, даже нельзя определить пол сущности. Хотя Юре это и не нужно, он и так знает кто это. Чувствует тепло его грубых рук, слышит хриплый искристый смех, видит тлеющие угольки в глазах. Спутать свою родственную душу сложно. Да и вряд ли он смог бы это сделать, даже если захотел. «Заходи, не стой в дверях» В один день его убежище стало их. Дверь мастерской больше не запирается на ключ, в углу комнаты всегда стоит кресло, предназначенный только одному человек, – Родь, да ты ж всегда на столе сидишь, ну вон раскладушка есть – а в шкафу на нижней полке за старыми картинами лежит пакет с сушками, на случай незапланированных чаепитий. Юра без задней мысли оставил Вите свою мастерскую в качестве жилья, ещё из дома притащил плед с подушкой, зная о постоянных проблемах с отоплением. Он хотел сделать еще что-то, но тихая усмешка и заверение, что все уже хорошо, остановили его от перенаселения Петиного теплого шмотья и маминого кипятильника. Ключ от мастерской – и его крохотного мирка – теперь есть у Вити, которому Юре было панически страшно доверить свой единственный свет, огонек в полном мраке. Но художник ни разу не пожалел о своем решении, ведь Витя постоянно следит за огнем, бережно отгоняя кровопийц, и ведет его, Юру, потерявшегося в самом себе, за руки вперед. Внимательный ментовской взгляд беспрерывно ищет незваных гостей, а знающие боль руки закрывают за собой дверь на все замки и подпирают стулом. Искусанные сухие губы зажаты ровно по линеечке, когда какой-нибудь знакомый спрашивает о том, куда он все время ходит после работы. Он молчит не из-за стыда, что общается с «несуразным дурачком-творцом», а из-за страха довериться не тому и жалеть. Не то время и не та страна, чтобы хоть кто-то что-то друг о друге знал. Кретинов, которые хотят жить хорошо независимо от способов достижения, очень много и Витя не собирается жертвовать своим домом, ради них. В Юриной душе ремонт домика, пропахшего лаком, «Парламентом» и плохими новостями, они делают вместе. Дыры латают сообща, закуривая одну сигарету на двоих, пока на фоне играет заевшая песня «скованные одной цепью». Цепкие остервенелые ладони всегда где-то рядом: проходятся обжигающим холодом по позвоночнику и исчезают, когда Юра пытается их найти за своей спиной; выглядывают из-за шкафа в кромешной темноте и шуршат старыми неудавшимися работами; сидят в дальнем углу холодильника за банкой с лечо и солеными огурцами. Вряд ли они когда-нибудь уйдут навсегда, а пока Витя кладет свою теплую руку на Юрино прозябшее плечо и говорит, что зашел по пути в магаз купить апельсинов ему для вдохновения. В такие моменты дверь хочется забаррикадировать от настойчивых взглядов и сохранить этот момент в банке. Но один упрямый библиотекарь не любит закрытые двери. Поэтому для него есть маленькая щелочка, из которой сквозит сигаретный дым.