Из реальности в сон

— Если разносчик пиццы действительно любит эту няню, почему он шлёпает её по заду?.. — задумчиво произнёс Кастиэль. — Наверно, она сделала что-то не так... — Ты смотришь порно. Зачем? — Показывают, — холодно ответил Кастиэль. — Порно не смотрят в комнате, полной мужчин, и… не говорят об этом. Выключи! — сказал Дин уже явно раздражённо. — Ну вот, у него встал. Дин махнул рукой и резко вскочил со стула, уходя прочь. Быть может, он пошёл на улицу, а быть может, и вовсе смущённо вышел. А Сэм же предпочёл остаться. Он долго смотрел на Кастиэля, который ещё не осознал своё похотливое желание и эрекцию. Бугор в штанах давил, а вместо желания и страстной похоти от просмотра порно Кастиэль напрягся: бугор в штанах вырос, но вместе со странным чувством появилась боль в паху. Ему срочно нужно было убрать это, но как? Сэм неожиданно поднялся, обычным шагом он подошёл к Кастиэлю, закрыв его ноутбук. — Ты не понимаешь, в чём дело? А дело в том, кто ты. Ты в теле мужчины, и тебе естественно возбуждаться. Я могу помочь… Но по-своему, — голос Сэма был ласковым, даже чересчур. — Помочь? Но… я не понимаю. Кастиэль потерял свою холодность, став растерянным. Сэм же даже воодушевился, он никогда ещё не видел Кастиэля таким, и сам ненароком чуть не возбудился. — Ты почувствуешь наслаждение. Я уверяю тебя. Наивный Кастиэль не ответил, но не отрицал. Через пару минут он был уже полностью обнажён перед Сэмом: руки сзади связаны прочной верёвкой, во рту кляп, а сверху смотрел и улыбался Сэм. — Ты похож на пса. — М…?! Сэм резко надавил ногой на пах Кастиэля, заставив застонать от острой боли, которая неожиданно сменилась… наслаждением? Кастиэль не ожидал.. Не ожидал того, что боль окажется наслаждением, что Сэм будет… доминировать? Времени было не так много, но Сэм использовал это время в лучшую сторону. Он убрал ногу с паха Кастиэля, присев на корточки и обхватив рукой его член, слегка сжимая он начал подрачивать эрегированную зону Кастиэля, слегка грубыми, но нежными движениями. Кастиэль невольно застонал.. Это было блаженство, это было восхитительно! Думал он так, пока Сэм не остановился, не дав Кастиэлю кончить. — В чем дело, ты хотел кончить? Разве я разрешал? Слова Сэма заставили Кастиэля напрячься, он стиснул челюсти, опустив голову, всё еще стоя на коленях связанный. Он походил на потерявшегося щенка, совершенно не понимая что сделал не так. Сэм сжал рукой член Кастиэля, улыбнувшись. Эта улыбка.. Она была как оскал, не просто доминирование, а угнетение Кастиэля. Сэм жестоко показывал что Кастиэль внизу, что главный тут только он сам — Сэм Винчестер. Как бы не старался Кастиэль дёргаться и извиваться, Сэм схватил за слабое место, он продолжал это деяние. — Ммм.. Мм! — Скули сколько влезет. Сэм резко отпустил член Кастиэля, встав на ноги и посмотрев на него сверху, парень сразу заметил взгляд ангела — потерянный. Но как бы то ни было, Сэм не хотел прекращать, к тому же сам Кастиэль скулил уже от терпения, он ждал, ждал когда Сэм продолжит. Это терзающее чувство оставалось нетронутым — чувство привязанности к Сэму. Сэм снова присел на корточки, но уже сзади Кастиэля, надавив рукой на затылок ангела, придавив головой к полу, а другой рукой приподнял таз — эта поза напоминала догги стайл, но голова максимально опущена и прижата. Затем Сэм, без зазрения совести — словно проверяя границы дозволенного, — широко размахнулся и с глухим хлопком ударил раскрытой ладонью по правой ягодице Кастиэля. Звук получился сочным, резким, неестественно громким в тишине комнаты. Кожа под ударом дрогнула упругой волной, и на бледном, прежде нетронутом месте мгновенно проступил четкий розовый отпечаток — контуры пальцев и основание ладони. Кастиэль дернулся всем телом, связанные руки беспомощно напряглись за спиной, из-под кляпа вырвался приглушенный, сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. В первую секунду он ощутил только жжение: горячая, острая вспышка разлилась по ягодице, заставив мышцы непроизвольно сжаться. Кровь прилила к месту удара, усиливая красноту и добавляя пульсирующее тепло. Но уже в следующее мгновение жжение начало меняться. Сквозь него, словно из глубины тканей, пробилось приятное покалывание — мелкое, частое, электрическое. Оно расходилось от отпечатка ладони волнами, заставляя нервные окончания посылать в мозг не боль, а странное, почти запретное удовольствие. Кастиэль прикрыл глаза, пытаясь понять, что с ним происходит. Его дыхание через нос участилось, пах снова отозвался тупой, тянущей пульсацией, а кожа на ягодице горела так, что хотелось прижаться к чему-то прохладному — или снова получить такой же удар. Только чтобы повторилось это покалывание, от которого внутри, глубоко в животе, разгорался тугой, сладкий узел. Сэм молча наблюдал за реакцией, чуть склонив голову, и на его губах играла понимающая, терпеливая улыбка. Сэм не заметил особого сопротивления от партнёра и зашел дальше, намного глубже. Несколько громких шлепков раздавались приглушёнными стонами Кастиэля, это было похоже на скуление.. На протяжное и возбуждающее скуление. Остановившись на шестом ударе, Сэм сжал в руках ягодицу Кастиэля, посмотрев на лицо ангела — покрасневшее лицо, закрытые глаза, и слегка открытый рот, откуда выходило тяжёлое, прерывистое дыхание возбуждённого мужчины. Затем Сэм опустил взгляд вниз, на пол —густая семенная жидкость не растекалась — она тянулась. Медленно, неохотно, как расплавленный янтарь, заключающий в себе время. На старых половицах пола, пропахших сигаретным пеплом и чужими снами, она лежала тяжелым, зеркальным озерцом. Это была не просто влага. Это была исповедь, которую никто не услышал. Пепел на месте крыльев. Багровые следы на ягодицах Кастиэля напоминали акварель, написанную чужими пальцами: размытые отпечатки ладоней, сведенных судорогой, и тонкие полосы — то ли от ремня, то ли от ритуального шнура. Синяки цвели под кожей лиловыми пионами, и каждый имел свой вкус: самый темный — соленый, почти металлический; тот, что справа, — терпкий, с оттенком пересохшего горла. Кожа на ягодицах, бледная и прохладная, как мрамор заброшенной часовни, казалась еще белее на фоне этих пурпурных клейм. Словно кто-то старательно переписывал древний пергамент багрянцем. Связанное тело лежало в позе, невозможной для живого — и потому прекрасной. Веревки, конопляные, грубые, врезались в запястья и щиколотки так глубоко, что под ними кожа почти светилась насквозь. Тело выгибалось мостом, удерживаемое узлами, которые знали больше языков, чем сам Кастиэль. На груди — темные дорожки от растекшегося воска. Под коленями — ссадины, похожие на поцелуи ракушек. Он был связан не для того, чтобы сбежать. Он был связан, чтобы не упасть в пропасть собственного падения. Это была картина маслом, живая и не живая одновременно. Была... Была. В жарком, липком, соленом сне Сэма. Там, где время текло не как река, а как патока: медленно, сладко, мучительно. Сэм видел это не глазами — каждой клеткой, каждой старой раной на костяшках пальцев. Он чувствовал запах: горячая медь, мятая лаванда, озон после грозы. Он слышал, как скрипят веревки при малейшем движении — низко, виолончельно. Он почти касался — кончиками пальцев, застывших в дюйме от чужой лопатки. Но никогда не увидит это наяву. Потому что Кастиэль, когда просыпается, запахивает плащ до самого горла и смотрит сквозь Сэма, как сквозь оконное стекло. Потому что между увидеть и понять — пропасть, заполненная многолетним молчанием. Никогда не почувствует. Не узнает Только стерильный ангельский покой. И пустота, которую никто не назовет тоской. Была. Картина, которую нельзя вывезти из сна. Была — и осталась там, в выжженном поле чужого подсознания, куда Сэм заходит только по ночам, без стука, без надежды.