Через тернии

      Дверь в маленький домик Нона не была заперта, хотя на улице уже царил поздний вечер, почти перешедший в статус тёмной ночи. Сердце парня сразу кольнуло тревогой, ведь его мальчик никогда не оставлял дверь открытой, всегда остерегаясь такого опасного мира вокруг, который уже успел оставить на его душе достаточно глубоких страшных шрамов. За те несколько месяцев, что они знали друг друга, Нон был осторожен до паранойи, и сейчас эта легко поддавшаяся его слабому толчку дверь в темноту маленькой прихожей сразу вызвала у него зарождающееся в груди чувство холодного страха.       – Нон? – позвал Тонгкам, осторожно переступая порог, не получая никакой ответной реакции.       Дом был совсем небольшим, очень старым и бедным, напоминая скорее жалкую лачугу, но даже так внутри он сохранял некое подобие уюта, которое так усердно пытался создать его владелец, старательно ухаживая за полуразвалившимся зданием. В числе мебели имелось только самое необходимое, стены были без каких-либо украшений, а на кухне из посуды были лишь пара тарелок и кружек, оставшихся ещё от прошлых хозяев. Тонгкам бывал здесь всего несколько раз, но каждый из них на него давила эта почти больничная пустота. Нон жил так, будто всё ещё готовился сбежать в любую секунду.       – Нон, ты дома?       Никто снова не ответил. Дурное предчувствие, давшее о себе знать ещё на пороге дома, теперь взвыло в его голове в голос, толкая его в спину. Тонгкам двинулся по короткому коридору уже немного быстрее, проходя мимо захламлённого кучей скомканных листов бумаги стола и спостыкаясь о стопку книг на полу, которая тут раньше точно не стояла. Ванная была в самом конце, и дверь в неё была приоткрыта так же, как и входная, позволяя влажному, тяжёлому холоду просочиться в остальное пространство здания.       Он быстрым шагом приблизился к последней неизученной комнате, попутно заглядывая за каждый угол, надеясь всё же обнаружить пропажу, и наконец останавливаясь у нужного проёма, осторожно толкнул дверь, открывая себе обзор на маленькое пространство ванной и тут же замирая на месте, чувствуя, как земля уходит у него из под ног, а мир вокруг разлетается на мелкие осколки.       Нон сидел почти полностью погружённый в мутную с тёмно-вишнёвого, почти чёрного оттенка, разводами воду, едва соприкасаясь с ней подбородком и упираясь виском склонённой на бок головы в бортик ванны. Его глаза были закрыты, а прядь намокших тёмных волос прилипла к бледному лицу с абсолютно умиротворённым выражением, застывшем на нём.       – Нон!       Тонгкам в несколько шагов преодолел небольшое расстояние, падая на колени перед ванной, совершенно не чувствуя, как бетонный, местами особенно сильно разбитый пол врезается в его ноги. Он резко схватил лежащего перед ним парня за плечи дрожащими руками, начиная сразу сильно трясти его, надеясь привести в чувства холодное тело.       Его мальчик, так старательно пытавшийся справиться со всеми своими демонами прошлого, по сей день ломавшими ему жизнь, не мог теперь окончательно сдаться, вот так бросив его. Тонгкам отказывался верить в то, что видели его глаза, в очевидную и неизменную правду, даже не чувствуя, как по собственным щекам текут горячие солёные слёзы. Он быстро провёл дрожащими пальцами по бледной щеке Нона, пытаясь привлечь его внимание, разбудить этим жестом своего ангела.       – Нон, слышишь меня? – голос сорвался на хрип, когда он попытался приподнять парня за плечи. Вода плеснула через край, заливая его джинсы, но он не обратил внимания. – Всё будет хорошо. Сейчас… Сейчас я тебе помогу, слышишь?       Он осторожно поднял Нона из воды, крепко обхватив парня под спиной и коленями дрожащими руками. Бормоча без остановки что-то абсолютно бессвязное в попытке успокоить то ли себя, то ли их обоих, Тонгкам прижал плотнее к себе мокрое, безжизненное тело, обмякшее в его руках, и мягко прильнул в мимолётном поцелуе своими губами к его холодному виску.       – Я здесь, Нон. Прости, что меня не было так долго, но сейчас я здесь. Я тебе помогу. – Хриплый, едва различимый шёпот, произнесённый будто в бреду, касался чужого уха.       Сам дрожа от бьющейся в груди паники и холода, окутавшего его с головы до ног, Тонгкам усадил парня на пол, прислонив спиной к бортику ванны так, чтобы голова не падала на бок. В его глазах Нон выглядел до ужаса пугающе бледным, но всё ещё живым. Он ещё раз бегло осмотрел тело парня, позволяя себе всего на несколько секунд задержаться взглядом на чужих руках, фиксируясь на жутких полосах на запястьях, и тут же вскочил на ноги, поскользнувшись на расплескавшейся по полу воде, но чудом удержав равновесие.       – Сейчас, подожди чуть-чуть, ладно? Я найду бинты. У тебя же должны быть бинты, да?       Он мгновенно кинулся к аптечке, висевшей на стене над раковиной, полностью покрытой старыми трещинами, и распахнул её, начиная выгребать из неё всё подряд, бросая на пол пластыри, несколько пузырьков с таблетками, ножницы и, наконец, судорожно хватая бинты, снова упал на колени перед Ноном.       – Вот, видишь? Сейчас я… сейчас забинтую, и…       Он разорвал упаковку зубами, резко отбрасывая её куда-то в сторону, и начал судорожно наматывать бинт на правое запястье, но дрожащие пальцы его совсем не слушались, ткань сползала, пропитывалась водой, смешанной с кровью, слишком быстро. Парень дёрганно снял испорченный бинт, отрезая использованную, вымокшую его часть лежащими рядом на полу ножницами, начиная заново заматывать чужие раны, стараясь на этот раз затянуть туже.       – Ну же… ну, пожалуйста…       Картинка перед глазами расплывалась всё сильнее из-за непрекращающихся слёз, дыхание давно сбилось, но он криво, неправильно, но очень старательно перематывал руку снова и снова, не понимая, что и зачем он на самом деле делает. Осознание всей ситуации, пожалуй, пришло сразу, стоило ему прикоснуться к холодному бледному телу своего ангела, но признавать правду не хотелось до этого самого последнего момента отчаяния.       Тонгкам замер, продолжая смотреть на любимое лицо, не зная, что ещё он может сделать, как он должен ему помочь. Его руки опустились, всё ещё сжимая искалеченные запястья Нона, и взгляд опустился вслед, перемещаясь на эти кривые, абсолютно бесполезные теперь повязки. Он понимал, что опоздал, и эту ошибку ему уже не исправить.       Его голова упала вперёд, упираясь лбом в мокрое плечо Нона, а сквозь стиснутые зубы послышался низкий болезненный звук: он не просто плакал, он выл, всё больше теряя контроль над своими эмоциями и погружаясь в истерику. Этот глухой, протяжный звук вырывался из груди сам собой, заставляя Тонгкама чувствовать себя так, будто его грудная клетка сейчас лопнет. Он рыдал, крепко обняв Нона, вцепившись пальцами в мокрую ткань футболки парня на его плече, не желая его отпускать.       – Прости, – прошептал он едва слышно дрожащим голосом, спотыкаясь на полуслове. – Прости меня, Нон. Я не успел. Я… я должен был прийти раньше. Я должен был быть рядом.       Он нерешительно поднял голову, глядя исподлобья на умиротворённое лицо парня перед ним виноватым взглядом, а после сильнее обнял его за плечи, притягивая ближе к себе. Тонгкам склонился к холодному телу, податливо упавшему в его объятия, и трепетно, почти невесомо поцеловал Нона в бледную щёку, прижимаясь лбом к его виску и закрывая свои глаза, позволяя себе снова сорваться в истерику, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, прижимая к себе тело единственного за последние годы человека, который смог заставить его поверить, что всё может быть иначе и он тоже может быть счастлив.       Они познакомились случайно, столкнувшись несколько месяцев назад в какой-то грязной забегаловке на окраине города, где оба оказались в одну и ту же ночь, прячась от сильного проливного дождя. Тонгкам помнил тот холодный, настороженный взгляд Нона, полный такого знакомого ему недоверия. Первое время они молча сидели за соседними столиками, поглядывая друг на друга, как два диких зверя, почувствовав что-то общее друг в друге, но не решаясь так сразу подпускать к себе чужака, но дождь становился всё сильнее, а парень, сидящий рядом, всё больше походил на напуганного замёрзшего котёнка, так что в итоге Тонгкам просто не смог удержаться от желания укрыть эту несчастную кроху собственной курткой, попутно стараясь завести разговор ради снижения градуса недоверия между ними. Тогда он ещё не представлял, как сильно это, казалось бы, незначительное решение изменит его жизнь в лучшую сторону, окрашивая её в долгожданные яркие краски.       Изначально никто из них не был готов к сближению, не желая больше даже пытаться подпускать к себе новых людей, и уж тем более впускать их в своё сердце. Нон имел слишком много шрамов на своей прекрасной душе, и хотя он никогда не говорил прямо о своей боли, но иногда в его глазах проскальзывало нечто такое, отчего Тонгкам видел в нём что-то очень знакомое ему не по наслышке, видел в его взгляде тот же ад, через который прошёл и он сам, только в его преисподней были, очевидно, немного другие декорации, вот и все отличия. Однако постепенно, очень медленно, но они наконец начали раскрывать друг другу свои души, позволяя себе сначала мимолётные приятельские встречи, а после и длительные дружеские беседы с утра до вечера где-то на природе, в которых всё чаще проскальзывали котороткие фразы о прошлом, которые может и не давали общей картины чужой жизни, но тоже говорили о многом.       Тонгкам знал, что влюбляется. Он не пытался это отрицать, уже давно перестав врать себе. Одно дело пытаться заранее оградить себя от каких-либо чувств, но другое уже знать, что испытываешь к человеку, но продолжать лгать даже самому себе. Только вот Нону он ни слова об этом не говорил, продолжая умело вести себя как его надёжный товарищ, потому что прекрасно видел, что тот к такому не готов, по крайней мере пока что. Сложно было не заметить, что Нон, даже спустя некоторые время после своего побега от прошлой кошмарной жизни, всё ещё жил в режиме постоянного ожидания катастрофы, будто она в любом случае произойдёт и случится это совсем скоро.       Парень позволял Тонгкаму быть рядом, с теплом в сердце принимал его поддержку и надежду, которую тот ему дарил, законово учился с ним улыбаться, но стоило Тонгкаму сделать лишний шаг, который символизировал хотя бы о крупице близости и любви, переходящей за рамки дружбы, как он снова прятался в свой защитный кокон, обстроив его вокруг ещё дополнительной непробиваемой стеной, чтобы не позволить больше ни одному, даже такому прекрасному и дарящему ему долгожданный душевный покой, человеку дать ему ложную надежду и позволить ему обмануться. Тонгкам же в свою очередь пообещал себе не давить на него, давая тому возможность восстановиться и самому дать им перейти к большему, если тот однажды этого захочет. Он продолжал быть рядом, но уважал чужие границы, давая ему такие необходимые пространство и время для уединения с собой и своими тараканами в голове. Ему казалось, что Нону становилось лучше, что он сможет в конечном счёте отпустить своё страшное прошлое и победить эту войну с самим собой. Тонгкам был уверен, что они смогут спасти друг друга.       Как же он ненавидел себя сейчас за то, каким дураком был, раз позволил этому произойти.       Теперь он сидел на холодном разбитом кафеле, отчаянно прижимая к груди своего ангела, чувствуя, как в этот самый миг с такой надеждой заново сшитая в единое целое душа снова разрывается на мелкие кусочки от вопля, рвущегося из груди и разносящегося страшным диким воем из комнаты по коридору. На этот раз это точно был его последний шанс на спасение, но он умудрился его потерять, по собственной вине загубив сразу две жизни, потому что вместе с Ноном погибнет ещё один человек, сердце которого прямо сейчас нещадно истекало кровью от тысячи болезненно пронзивших его игл. Он снова потерял близкого ему человека, и снова винить в этом мог только себя. Тонгкам знал, что рано или поздно он всё равно должен был заплатить за свои грехи, и, похоже, что этот час настал, потому что эту боль от потери его ангела он пережить уже будет не в силах.       Нон так и не смог одержать победу в этой войне, но он и не предполагал, что его проигрыш утащит на дно и того, кому в последние минуты своей жизни он так отчаянно желал спасения, и перед кем искренне вымаливал прощения за свою слабость.