Хтонь

Босые ноги вязли в сером, тёплом, будто живом песке, который затягивал ступни глубже, заставляя сбавить шаг. Быстрой поступью, словно в попытке сбежать то ли отсюда, то ли от себя. Прохладный солёный ветер не давал вздохнуть полной грудью, трепал волосы и распахнутую белую рубашку. Эстер уселась на песок, чувствуя себя наконец спрятанной от мира среди чернеющих скал, о которые шумно бились редкие мелкие волны. Наконец стало легко, но не на долго. Мысли роились в голове, шептали, пытались заглушить шум моря. И чем ближе была она, тем громче становилось в голове. Повернув голову, Тера увидела ту, кого ожидала, но так не хотела лицезреть здесь и сейчас. Высокая фигура в тёмной ажурной вуали плыла по песку. И это лицо — белая гипсовая маска, в глазах едкая тьма, с которой сочатся кровь и боль. Мерзость. – Снова ты, – спокойно, буднично констатировала факт девушка, запуская пальцы в яркие волосы. – Ты не рада меня видеть? Точно ведь, ожидала кого-то другого? Кого из? Думаешь, кто-то из них о тебе сейчас вообще вспоминает? Как наивно. В голосе была слышна явная насмешка, хоть и маска на лице оставалась бесстрастно жуткой. Тревога оставалась поодаль, выводя узоры в воздухе, будто наматывая на собственные когти чужие нервы. Ждала, когда та сорвётся, ответит, когда маска спокойствия наконец разлетится в щепки. Игнорировать её было тяжело. – Ты перестала проверять телефон, всё так плохо? – Я никого не жду, просто хочу побыть одна. – Одна, чтобы снова вспомнить одну из своих зависимостей? – Какое тебе дело до того, о чём я думаю? – Это моя работа и развлечение. Я ощущаю безумный экстаз, изводя тебя. Отвечать не хотелось, нечего питать эту дрянь. Белая пена ползала в полуметре от ног, облизывала мрачный песок, чернеющий от ласк воды. В голове всплыли картинки давностью в несколько лет, что-то укололо сердце, пытающееся вспомнить лицо. Горестно было вспоминать лишь некоторые черты образа, который когда-то не выходил из головы. Был цельным, до мелких деталей. Сейчас едва удавалось вспомнить лицо, улыбку, глаза, внимательно смотрящие на неё сквозь стёклышки очков с золотой оправой. Но руки всё ещё помнили крупный шрам на чужом запястье, по которому с интересом скользили пальцы, в попытке запомнить, как и мягкие каштановые кудряшки. – О, неужели тебе стыдно? Так легко забыть лицо человека, которого звала любимым. – Всё я помню, много времени прошло. Столько лиц видела за это время, вот и размылось в голове немного... – Едва ли ты что-то помнишь, кроме прозвища, от которого до сих пор сжимается сердце, а? – Замолчи. Эстер пыталась не злиться, не закипать. Но даже среди едва заметных волн на воде, штиль внутри сохранять становилось всё сложней. Не хотелось верить, слушать и понимать, что она права. Больно и стыдно забывать то, что когда-то считал родным. – А чего тебе так больно? Ты сама его выбросила, как только он перестал к тебе относиться так, как ты этого хотела. – А разве не все так поступают? – эта мысль казалась Тере донельзя обычной. Чем она хуже других? – Потому что ты видела и знала, что тебя не хотят отпускать, но всё равно бросила. Как думаешь, мальчишка до сих пор тебя ненавидит или совсем забыл твоё лицо? А может, и имя. – Надеюсь, забыл, нечего обо мне вспоминать, пусть живёт свою жизнь. – Лжёшь. Девушка нервно сжимала пальцами песок, который никак не принимал чужую злость, сбегал, просачиваясь сквозь пальцы. Она сбегала так же при любой давящей трудности, потому что тяжело, больно. Сбежать всегда было проще. – Ты так надеешься, что о тебе помнят, любят. Надеешься, что все его слова напоследок были ложью. Ведь тебя они задели, да? Тревога хохотала, мерзко, её голос будто двоился, отражался от стенок черепа и сводил с ума. Эстер поднялась, пытаясь уйти дальше, оставив эту дрянь где-то позади. – Ну же. Скажи, что было больно, что тебя это задело. – Заткнись, со зла можно достаточно наговорить. – А тот парень в маске. Он ведь абсолютно спокойно выбросил тебя в пустоту, сказав, что ты ему не нужна. Было больно, да? А ты всё продолжаешь делать вид, что ты в порядке. Задело, задело, задело. – Какая разница, насколько меня задели их слова?! Плевать, я переживу! – Было так больно, да? Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ. Тера наклонилась, сжав в руке горстку песка, с остервенением швыряя в чёрную фигуру, но тот разлетелся в стороны, как искры салюта, и будто растворился в белой дымке тумана. Рубашка слетела, пачкаясь в мокром песке, а уже через мгновение белую ткань приняла в свои объятия очередная волна. Супер. Ну и чёрт с ней. Ветер коснулся голых плеч, облизывая белеющие на руках шрамы. Множество полос создавали собой необычный узор, но тот выглядел не более изысканно, чем следы на старой разделочной доске. Эта картина забавляла Тревогу, та с гордостью рассматривала старые рубцы, гордясь «своим» творением. – Не задели, переживёшь. Как же, тебе ведь так хочется, чтоб пожалели, поняли, обратили внимание на твою боль. Но тебе пришлось пережить всё в одиночку. Помогло ли лезвие? Я специально оставила его в подарок, для поддержки. – Мне не нужна ничья жалость. Без других разберусь. И не тешь себя моими шрамами, это не твоё достижение. – Как же? Твои страдания — единственное, что позволяет мне тешить себя, у меня есть власть над тобой. – Боль, которая доставляет мне удовольствие — не твоя власть, а моя сила. Тера ступила в воду, тихие волны, обнимающие скалы, манили, словно звали и её присоединиться. Тёмная вуаль скользнула следом, не унималась. Ещё, нужно сделать больнее, довести до отчаяния. – Как думаешь, твой дорогой ушастый друг в курсе о том, что ты чувствуешь? – Неважно, ничего я не чувствую. Шаг глубже — воды стало по колено. – Врёшь, так нагло и так очевидно. Думаешь, никто не видит, какая ты жалкая? Не видит, как на тебя действует обычная доброта? – Блять, заткнись! Утоплюсь, лишь бы тебя не слышать, уродливая сука. – Думаешь, так легко сбежишь от себя? От стыда? От вины? Шаг, ещё, джинсовые шорты вымокли, стали тяжелее. Теперь она по пояс в воде. Тёмные великаны скал становились ближе. – Сбегу, и от себя, и от чувств. Скроюсь в воде, лишь бы больше не слышать твой поганый голос. Не слышать их имена, не вспоминать черты. С меня хватит! – Беги, но вдруг ты упустишь нечто важное? Шанс вернуться, к примеру. – Не неси бред. Шаг, снова, скала совсем рядом. Низ майки промок, но цель была достигнута. Эстер потянула рубашку, прибившуюся к скале, и отправилась обратно на берег. Не будет же она правда вредить себе. Снова доставить этой мрази удовольствие? Нет уж. Изнеженный водой песок мягко поддавался, принимал форму узкой стопы, пальцев, лип к коже, словно пытаясь продлить прикосновения. Отойдя на приличное расстояние от воды, Тера плюхнулась на тёплую сухую гладь, рядом с пачкой сигарет, выброшенной из кармана перед её театральным заплывом. Хтонь, висящая над самой кромкой воды, всё это время воздерживалась от своих речей, то ли Эстер уже не слышала. Стряхнув воду с рук, чиркнула зажигалкой, вдыхая дым, который, казалось, отдавал солью. – Продолжай быть сильной сколько хочешь, ты-то уже давно сломана. – Сломанных медики по частям сшивают после каких-нибудь аварий. А я не сломана: живу, дышу, чувствую, даже если ненавижу себя за эти чувства. Твой голос слышу, хоть и не хочу. Строю замки из песка вокруг, лишь бы спасти несчастное сердце, потому что ещё есть что спасать. Ты можешь насиловать меня своими речами сколько влезет, меня ты этим не убьёшь. – С убийством ты сама справишься, как только осознаешь, что тебе не на что надеяться, что ты их больше не увидишь. Пауза, колкая, болезненная. И правда, эта мысль никак не выходила из головы, ведь пока ты дышишь — всё возможно. Эти грустные и жалкие фантазии хранили в себе воспоминания, лишь они спасали время от времени. Волны подбирались всё ближе, словно чувствовали гнетущее замешательство, пытались смыть и унести с собой всё, что не давало отпустить и жить дальше. Что не давало позволить себе чувствовать. Правда ли вода может забрать, прибить к скалам и не вернуть ей никогда? Тогда стоит ли отпустить?