Если мой чай остынет

Кто бы мог подумать, что ребёнок, однажды залетевший в машинный отсек «Энтерпрайза-E», оказался там не просто так. То, что малыш не был человеком, охрана обнаружила мгновенно, то, что он был Кью — тогда ещё лейтенант-коммандер предположила уже на подходе к шаттлам и к озадаченному офицерскому составу, когда её выдернули со смены. Коммандер считала, что ей просто повезло. Когда мальчику стало плохо, видимо, он слишком долго пробыл в человеческой оболочке и с трудом интерпретировал собственные ощущения, на него сработали почти те же формулировки, что когда-то на его отца во время заключения в смертном теле. Когда ребёнок успокоился и сидел у неё на руках, играя с подаренным шершавым кубиком, женщина поймала себя на мысли, что со стороны она выглядит почти по-домашнему с чужим ребёнком, если не знать, что тот обладал силой доломать корабль, расширив пространственную аномалию, которую они тогда исследовали, просто если опять закапризничает. Но красная тревога сменилась жёлтую удивительно быстро. Справедливости ради, шутку про то, что «нянчиться с Кью — её профиль», она отпустила сама, почти сардонически, за что Номер один ещё долго её подкалывал, а советник сочувственно улыбалась. Мальчик исчез так же неожиданно, как появился. Запись о новом члене Континнуума на корабле Федерации она добавила в компьютер тем же вечером, но не сложила два плюс два, а предполагаемый родственник и вовсе не упоминал об этом случае после. Если тогда это казалось забавным совпадением, то теперь обретало смысл: Джуниор ведь реагировал на неё и капитана иначе изначально. Он мог и не знать их лично, но в их присутствии замолкал и ждал, что же они скажут. Человеческий способ решения конфликта на какое-то время поставил её в тупик. С одной стороны, метафора была блестящей; с другой — должен ли это был быть именно ребёнок, которого надо воспитывать, обучать, за которым нужно следить? Впрочем, с этой точки зрения Континуум вдохнул немного свежего воздуха и получил передышку — дети, по крайней мере, были новшеством. Вышло ли это течение за рамки одного Джуниора, лейтенант-коммандер не знала; она знала лишь о последствиях. Поэтому, услышав, что сын идёт почти точь-в-точь по стопам отца — в том числе и в выборе друзей, — и что маленький брунали, несущий в себе опыт ассимиляции, с трудом воспринимающий себя как отдельный организм, склонный решать проблемы через разум и логику, питающий интерес к вулканской культуре и естественным наукам, до боли ей кого-то напоминал... После первой встречи с Ичебом коммандер едва не рассмеялась, удержав себя от вопроса о предпочтениях в чае и литературе, за что получила испепеляющий взгляд от Кью и озадаченный — от брунали. Если им когда-нибудь суждено будет встретиться, ей бы очень хотелось однажды поработать с подающим надежды молодым человеком ещё раз и познакомить его с мистером Дейтой. Стоит ли рассказывать о связи старшему составу или они и так всё поймут, она не знала, но в чём была странно уверена, так это в том, что мальчик превзойдёт отца — тем более что он уже это делал. Достичь того же уровня скуки, снобизма и жестокости за относительно короткий срок, пройти через лишение сил рядом с инцидентом с боргами, встать на путь исправления и выбрать себе в друзья одного смертного, сочетавшего в себе качества трёх наиболее близких людей отца на «Энтерпрайзе», — у мальчика явно был талант. У неё было ощущение, что Командование ещё наплачется с выходками отпрыска, а ей придётся не раз быть этому свидетелем. Как ему всё это удалось, оставалось загадкой, однако коммандер подозревала, что Джуниору изначально крупно не повезло: от него ждали слишком многого просто по факту рождения, а когда идея прогорела, внимание ослабло. Будь это человеческая ситуация, она бы сказала, что тонущий корабль редко спасается ребёнком, — но речь шла не о распадающемся браке, а о Вселенной. И её гибель действительно получилось остановить, разногласия сохранялись, но Континуум не спешил распасться и утянуть всех за собой. Звёздный мальчик, которому пророчили великую судьбу и ждали, что одним его появлением всё решится по щелчку пальца, мало кого интересовал после, но всё ещё был ребёнком, судя по поведению, которому очень не хватало поддержки, морального компаса и одобрения. Ей самой встречались такие люди, жертвы амбиций своих родителей, или дети, которые так и не спасли брак, потому что спасать было уже нечего на самом деле, их было очень жалко. Было удивительно, как капитан Джейнвей нашла подход к Джуниору. С чем-то средним между завистью и радостью учёная смотрела, как быстро и ловко та адаптировалась — не имея данных, не имея подготовки, — и как вписывалась в авантюры. Капитан Пикард предпочитал тщательный анализ, обдумывание, противостояние, Джейнвей же выступала не столько союзником, сколько своеобразным товарищем по несчастью и свидетелем. Окажись Кью человеком на «Вояджере» во время своего лишения сил, к нему было бы совсем другое отношение — нелинейность времени делала его прибытие туда вполне возможным, — и всё же он выбрал капитана Пикарда. Но динамика Кью и «Вояджера» отличалась от той, что сложилась с «Энтерпрайзом». Вопрос жизни и смерти стоял ребром, однако «Вояджер» изначально был затерян в Дельта Квадранте, и его главной задачей было выбраться с наименьшими потерями. «Энтерпрайз» же со скамьи подсудимых защищал саму суть человечества через череду тестов — столкновения с разными аспектами человеческого, головоломки, выбивание почвы из-под ног. Кью был хозяином игры, судьёй, в то время как с Кэтрин и её экипажем судьба свела его случайно — и в куда более мрачную для Континуума эпоху, хотя опыт общения с Жан-Люком, несомненно, сыграл свою роль. Когда она и Пикард впервые получили доступ к данным «Вояджера», а позже ей удалось поговорить с Джейнвей с глазу на глаз, они были глубоко удивлены. Тот вечер в кабинете после её рапорта она помнила хорошо: Жан-Люк, принимая комментарии от научного сотрудника, очень долго сидел в раздумьях; чашки с чаем успели остыть, прежде чем они заговорили — о смертоносной красоте сверхновых и о бремени революционеров. Кью приходил к ним лишь в начале войны — с пожеланиями и указаниями; о её конце оба узнали только с возобновившимися визитами. Не для ушей бывшего капитана и не для ушей Кью будет сказано, но Пикард отнёсся к почти благородной цели с пониманием, уважением и гордостью. Отношения человечества с бывшим судьёй — в какой именно момент Кью стал адвокатом, коммандер уже не могла вспомнить — отличались от простого наблюдения за формикарием. Они больше напоминали связь наставника и нерадивого ученика, где последний может и не понимать всей важности или необходимости того или иного события, но и другой через спор, через различия, через чужой опыт и взгляд получает микроскопическую возможность увидеть происходящее иначе — пережить заново. Из отчётов своего капитана и личного опыта коммандер осознавала: Кью может жёстко, театрально и не сразу понятно, но преподносит им особый дар — столкнуться с самими собой, лучше понять, что именно делает их человечнее, что остаётся, когда отпадают правила Федерации и физические ограничения. И ведь вернули его тогда наверняка в том числе и потому, что это давало хоть какую-то разбалансировку сил в Континууме. Да, это привело не к одному Суду и к Войне, но что-то подсказывало ей, что при примерно равных шансах фракций на успех в горячей фазе кто-то видел в этом смысл и находил хотя бы отвлечение. А с учётом победы тех, кто выступал за хоть какие-то изменения, эксперт прикидывала, насколько смертоносны были настроения в Континууме и почему на новые, «дикие» меры шли затем даже охотно — пусть и с оглядкой, пусть и с осторожностью Юга. Ей было даже интересно: что именно Кью сделал, чтобы повести других за собой? Как оказался на передовой? Почему «Энтерпрайз» предупредил лишь в канун, а во время действий привлёк именно «Вояджер»? Что-то чуть резко и непривычно кольнуло в груди, что-то похожее на ревность и, в какой-то степени, на чувство предательства. После всего пройденного ей казалось, что Кью мог бы им доверять — не только предупредить, но и рассчитывать на помощь. Однако время шло, дымка тайны рассеивалась, как это всегда бывало во все предыдущие встречи. И если таинственность и скрытность можно было списать на желание уберечь, держать подальше от пережитого ужаса, а молчание — на нежелание вспоминать, то почему он тогда не рассказал ей, своему «другу», о «семье»? И теперь старший научный сотрудник сидела в своей каюте уже на новом «Энтерпрайзе» и в очередной раз разливала чай по чашкам — себе и всемогущей сущности, в чьих глазах, несмотря на колкие высказывания и непоколебимую уверенность в собственном превосходстве, читалась глубокая печаль и усталость. Учитывая, что это был её первый, по сути, контакт с представителем Континуума помимо Аманды, Джуниора и самого Кью, коммандер была слегка взволнована и раздражена. Тон разговора действовал ей на нервы, но спасала человеческая черта — находить успокоение в ностальгии по старым разговорам с Кью самого начала карьеры, когда она только пришла на «Энтерпрайз» младшим лейтенантом и решила взяться за изначально безнадёжную задачу. Тогда она и поверить не могла, что со временем это приведёт к дискуссиям о человечестве в её каюте и к тому, что любые подозрительные рапорты будут отправляться ей на анализ. Так и сейчас: ей не хотелось вытягивать из Леди Кью признания клещами, но и терпеть шпильки она была не намерена. Поэтому, когда её мысль в блужданиях зацепилась за момент с Торрес и почему-то сравнила его с отношением Кью к Ворфу, коммандер не смогла подавить смешок. — Что вас так удивляет? — Простите. Просто меня... очень смешит разница подходов. Я понимаю, хотя бы приблизительно, откуда ноги растут. Ничего не могу с собой поделать. — Женщина хихикнула ещё раз, делая глоток. — Неужели за всё время вашей жизни вы не пробовали исследовать эту свою сторону? Я понимаю, чем могут обернуться подобные связи, но, с другой стороны, не все ищут чего-то серьёзного от таких авантюр. Думаю, вы бы нашли себе пару заинтересованных клингонок, если уж на то пошло. Смена закончилась, коммандер должна была готовиться ко сну, но её прервала белая вспышка. В какой момент в список её обязанностей старшего помощника стало входить развлечение и психотерапия более чем одного Кью Континуума, она не знала. Надо было познакомить их с концепцией рабочего времени, если уж беседы с человеком в последнее время привлекали всё больше лиц. Мозг отказывался работать, веки грозили сомкнуться, и единственным желанием было как можно скорее отправить посетительницу куда подальше, чтобы не сказать лишнего. Ведь начальные этапы притирки и обозначения границ почти всегда оборачивались вербальными стычками. Писать капитану рапорт о том, почему корабль отклонился на двадцать световых лет от курса, и сорок восемь человек получили травмы из-за чьей-то истерики, совершенно не хотелось. По закатанным глазам и нервному цоканью женщина угадывала начало поворота не туда, и нужно было срочно уводить разговор в знакомое русло — то, что она, в целом, уже знала, но стороннее мнение никогда не мешало. Правда, причину визита она вряд ли сможет определить. — Я понимаю, насколько могу. Однако вы всё же чувствуете — причём, вероятно, больше, чем возможный объект привязанности, — и выражаете свои чувства в той форме, в какой это возможно? — Да, это так, и гораздо больше. — То есть, возможен такой случай, когда выбранная форма просто не в состоянии передать всю полноту спектра ощущений и выдаёт нечто лишь отдалённо похожее? Иными словами, высока ошибка конвертации? — Вы почти уловили суть! Представьте, что вы пытаетесь объяснить слепому, что такое закат на Вулкане, с помощью азбуки Морзе. Ваши «удары» — это ваши объятия, ваши поцелуи. Они передают сигнал, но теряют девяносто девять процентов спектра. А самое печальное — смертный думает, что получил всё. Эта самоуверенность раздражает. — Она вздохнула сквозь зубы и махнула рукой. — А ведь таким существам, как вы, и недоступно почти всё, от чего можно получить удовольствие. Ваша нейронная сеть просто сгорела бы от чего-то подобного, а собирать смертных любовников после каждой такой ночи... Не говоря уже о примитивности и неприглядности самого процесса. Женщина в командной униформе сморщила нос и зажмурилась от отвращения. Жест казался почти человеческим. Коммандер бросила взгляд на падд, где потихоньку вырастала новая статья в её коллекцию. Ей и раньше доводилось слышать и не такие колкости, но тут даже возразить было нечем – ведь это была чистая вкусовщина. Кому-то из Кью нравилось тысячелетиями лежать неподвижным камнем на Пагатусе IV под испепеляющим солнцем, смещать пояса астероидов в Дельта Квадранте, наблюдать за войнами, длящимися не одно тысячелетие, схлопывать и раскрывать сингулярности. «Нравиться» было сильным словом, однако, например, одного Кью оно постоянно забрасывало на корабли Звёздного Флота. Наблюдать, как из всего многообразия доступных удовольствий именно физическая близость вызывала отвращение у большинства, было в какой-то степени забавно. Не сказать, что у неё самой либидо зашкаливало, но коммандер прекрасно понимала, почему люди, будучи биосоциальными, сидят на игле окситоцина и дофамина. У Кью не было нужды в размножении, хотя и это им было по силам. Тем не менее, Джуниор и Аманда почему-то вызывали разногласия до сих пор. — То есть поэтому вы с кем-либо из Континуума выбирали форму и пробовали всё то же, что и другие виды. Никакой привязки к одной форме, но присутствует понимание ощущений, возможность разделить их с партнёром, одинаковый уровень дискомфорта. Не вынуждает к формированию связей, не требует излишних объяснений. Никакого ужимания в рамки или страха кого-то обидеть. Нет риска обжечься. Так стабильнее, проще и безопаснее. — Если объяснять Кью, только научившемуся делать чёрные дыры, — то да, можно и так. В голове у неё мелькнуло: «А поговорить с партнёром?» — но почти сразу умерло. Каким бы ни был ответ, он прозвучал бы как «не поймёт, бесполезно, всё равно что объяснять астрофизику двухлетнему» или что похуже, а терпение к тем вещам, которые говорят Кью, у учёной было большое, но отнюдь не бесконечное. Если и продавливать ветку компромиссов, следовало подойти с другой стороны. В конце концов, договориться всегда было возможно. Связи между телепатами и не-телепатами существовали, так что, если какой-то гипотетический Кью решался вступить в отношения с не-представителем Континуума, она могла лишь гадать, сколько шагов навстречу должно было быть сделано — и почему так обычно не поступали. — Не всем культурам так важен именно физический или прокреационный аспект. Но вы так и не ответили насчёт связей. — Отчего же? Глубокие связи оставляют след на всём Континууме, хотят того другие его члены или нет. Запрет на отношения со смертными существовал не просто так. Мы просто не можем себе этого позволить, как бы долго ни жил представитель того или иного вида. Правила существуют не на пустом месте — как и ваша драгоценная мораль. Однако, судя по риторике, прецеденты были, и неоднократно. Коммандера заинтриговало странное ощущение, связанное с использованием гостьей прошедшего времени относительно изменённых правил Континуума, но она списала это на свою усталость. Леди Кью чуть усмехнулась. В глазах её мало что читалось. — Почему же тогда вы чувствуете соблазн? Говорите, что это вас восхищает, — и тут же отступаете, опасаясь, что игра не стоит свеч. С одной стороны, знаете предполагаемый исход, а с другой — всё равно сомневаетесь. — Она сделала паузу. — Трудно ли смотреть на чай каждый раз, думая, что что-то может измениться, хотя почти всегда оказываешься прав? Как давно вы сами в последний раз испытывали восхищение? Интерес? — Вы путаете голод с интересом. На вашем столе стоит чай. Вы знаете его вкус, но если вы увидите чашку, которая светится неизвестным светом, вы заинтересуетесь. Однако, зачастую интерес угасает. И дело не в страхе, а в отсутствии новизны. Смертные предсказуемы. Даже когда вы умираете, вы делаете это с одной и той же глупой гримасой надежды на мостик. Собеседница взяла в руки чашку, но отпивать не стала. В её глазах мелькнуло на пару секунд что-то похожее на растерянность и обречённость. — А восхищение? Вы задаёте вопрос, на который у меня нет ответа уже несколько миллиардов лет. Представьте, что вы смотрите один и тот же фильм. Миллион раз. Сначала вы смеётесь, потом плачете, потом замечаете ошибки монтажа, потом начинаете переозвучивать героев, а потом... просто выключаете звук. Ваш чай — это фильм без звука. — Кью выдержала паузу и сардонически улыбнулась, повернувшись к ней лицом к лицу. — Трудно ли смотреть на чай, зная что он всегда будет холодным? Нет. Трудно — это когда ты ещё надеешься. А я перестала надеяться где-то после того, как пятая галактика схлопнулась в сингулярность из-за того, что один из нас чихнул не в той тональности. Со временем привыкаешь, потом начинаешь находить в этом своеобразный комфорт. — Я помню времена, когда «чай» был горячим. Когда каждый новый вид, каждая новая галактика, каждая новая форма жизни вызывали... трепет. Теперь я смотрю на вас — на людей, на клингонов, на вулканцев — и вижу одни и те же паттерны. Любовь. Война. Смерть. Страх. Надежда. Вы думаете, что уникальны? Вы — вариации на тему. Порой даже красивые вариации, не спорю. Но я слышала эту мелодию миллиарды раз. — И всё же вы здесь, — заметила лейтенант. — Пьёте чай. Разговариваете со мной. — Да. — Леди Кью чуть улыбнулась — на этот раз почти тепло. — Потому что иногда — очень редко — кто-то из вас берёт не ту ноту. Фальшивит. Импровизирует. И тогда мелодия меняется. Ради этих моментов я и продолжаю пить чай. Леди Кью не ответила сразу. Вместо этого она наклонила голову и посмотрела на лейтенанта с новым выражением — оценивающим, почти хирургическим. — А вы? — спросила она. — Вы, лейтенант, которая анализирует паттерны и собирает данные. Вы смотрите на свой чай — на своих друзей, на свои привязанности, на нас — и думаете, что знаете исход. И всё равно продолжаете. Почему? Лейтенант замерла. Вопрос застал её врасплох — возможно, потому что она сама задавала его себе много раз. — Потому что... — она запнулась. — Потому что данные могут ошибаться. Потому что даже в самой предсказуемой системе бывают аномалии. И потому что... — Потому что надеетесь ошибиться, — закончила за неё Леди Кью. — Как и некоторые из нас — Она подняла чашку. — За аномалии? — За аномалии, — эхом отозвалась лейтенант. «Ложная надежда убивает похуже оружия — и гораздо основательнее», — подумала коммандер. Наверняка в этом и была когда-то связь Леди Кью и Кью. Если в чём-то она и убедилась за десять лет изучения Континуума — а дело это она считала необходимым, хоть и неблагодарным, — так это в том, что Кью отказывался смиряться. Да, зачастую это вело к пустому раскачиванию лодки, к Испытаниям, к Шервудскому лесу, к появлению трупп марьячи и мороженого в фигурных вазах на столиках советников, к превращению космических станций в люстры, к посещениям конкретных капитанов и других сотрудников Звёздного флота. В какой-то момент Леди Кью просто устала и отошла, коммандер не обладала ни хотя бы приближённым опытом, ни моральным правом, чтобы её винить. Бесконечная усталость, скука, предсказуемость, тоска. То, чему сам Кью так отчаянно бросал вызов — в одиночку, столько лет. Не каждый был способен идти с ним в ногу на таком пути. Отсюда и любовь к заигрываниям с «Энтерпрайзом» и судьбами, и омертвевшая связь с Леди Кью. Возможно, и она когда-то смотрела на него с надеждой и восхищением, пока он не сделался безумцем в её глазах, и, вероятно, именно из-за этого — и из уважения — согласилась стать матерью Джуниора. Это была и отчаянная попытка доказать — себе и погибшему Квинну, — что выбор есть. Ведь именно поэтому Кью не остановил друга: не просто из понимания и чего-то поразительно похожего на человеческое сострадание, — он даже помог ему. Идея одна, но Кью решил, что за неё можно бороться иначе. У женщины это вызывало глубокое, почти болезненное уважение — понимание, благодарность, восхищение и что-то тёплое, что-то, что при желании можно было бы назвать нежностью. Она сидела напротив Леди Кью, смотрела на её тонкие пальцы, обхватившие чашку, и думала о том, как странно устроена Вселенная. Вот перед ней — существо, видевшее рождение галактик, способное уничтожить «Энтерпрайз» или «Вояджер» одной мыслью, говорящее о смертных с той же интонацией, с какой люди говорят о домашних растениях. И в то же время в этих глазах, за всей надменностью и усталостью, человек видела что-то до боли знакомое. Одиночество. Не то, что испытывает человек, оказавшийся в незнакомом городе. А то, что чувствует тот, кто перестал надеяться, что его вообще можно понять. Безнадёжность. — Вы, кстати, на удивление хорошо ладите с Джуниором, — заметила сущность. — Признаюсь честно, после капитана Джейнвей я не думала, что кто-то сможет составить ей конкуренцию и совладать с его нравом. Но, полагаю, у вас было много практики. Учёная вздохнула и посмотрела на металлическую обивку потолка. Она занималась этими исследованиями больше десяти лет, успела пройти путь от младшего лейтенанта до коммандера — хотя отсутствие приставки «лейтенант» перед званием всё ещё ощущалось чуждым, ровно, как и повышение Райкера до капитана. Не потому, что это было незаслуженно, — скорее, это напоминало о том, сколько всего пройдено и как далеко они продвинулись. Пусть она оказалась случайным попутчиком для «Вояджера» в самом конце его пути и не могла в полной мере представить, через что экипажу пришлось пройти за все эти годы, — за один лишь звёздный год она очень остро ощутила смену всего состава. С усмешкой про себя старший научный сотрудник отметила, что дрожала перед самым первым вызовом к капитану Пикарду — и после него. С Уиллом же контакт наладился только на второй год совместной службы. Она скучала по тем временам. Ей всегда нравилась идея экипажа как семьи. Академия подпитывала эти мечты, хотя они и казались ей неправдоподобными. Было действительно здорово осознавать, что ты учишься с людьми, строишь связи, создаёшь воспоминания и работаешь с ними в будущем. Это определённо играло на руку и делало процесс эффективнее. Но люди есть люди, а оборотная сторона службы в Звёздном флоте — смертность. Иногда внезапная. Любые человеческие жертвы ужасны, их следует стараться минимизировать, быть готовым к ответственности и к опасностям, связанным с работой у последнего рубежа. Однако к смерти дорогих друзей и коллег невозможно подготовиться, как бы тебя ни учили. Терять потрясающих и ярких офицеров всегда было тяжело, но пусть уж лучше они служат на других кораблях, заводят семьи и лишь изредка присоединяются к миссиям или общим празднествам. Это был куда более благоприятный исход, чем тот, что постиг Ташу Яр в первый же год миссии. До сих пор её голубые глаза иногда являлись к ней во снах, тогда она приходила к Дейте, и они обычно устраивали маленький вечер памяти. Заметив, что меланхолия окутала и её собеседницу, Леди Кью в очередной раз погрузилась в созерцание собственных пальцев. Затем, дабы не сгущать и без того тоскливую атмосферу, она как-то причудливо сверкнула глазами — сначала мельком в сторону коммандера, затем вновь уставившись на стынущий чай. — Вам никогда не приходило в голову, почему мой бывший супруг никогда не рассказывал обо мне? О сыне? Вам, в частности, — хотя кажется, что вы довольно близки, даже с учётом его пристрастия к капитанам Звёздного флота. Вас от этого ранга отделяет всего одна кнопка теперь. Как вы думаете, как он к вам относится? Женщина погрузилась в глубокие раздумья. Предмет её взаимоотношений с Кью всё ещё занимал её разум, постоянно трансформируясь, но при этом оставаясь непохожим ни на одно из тех, что связывали её с другими людьми. И, кажется, для него это было так же. Она не была ни капитаном Пикардом, ни Дейтой, ни Вэш, ни капитаном Джейнвей, ни даже Сиско. Затем последовали баталии и споры — но, парадоксально, они оба помогали друг другу постичь различия и, да не услышит Континуум, сходства. А потом были борги, Локутус и лишение сил — и именно она настояла на том, чтобы Кью, пусть и в смертной оболочке, приносил больше пользы не на бриге, а под её началом. Так их странная связь, переросшая в дружбу, претерпела изменения, когда к нему вернулись силы, — хоть за ней к тому времени уже закрепилось звание эксперта по Кью, — но продолжила существовать и укрепилась. Шервудский лес, Аманда, Гобелены, инцидент с Вэш на Далёком Космосе 9, война с Доминионом, попадание на «Вояджер» в результате аномалии, гибель «Энтерпрайза-D». Теперь его сын воспринимал её кем-то вроде материнской фигуры, сам того не подозревая, хотя у него уже была превосходная крёстная. Могло ли на мальчика так сильно повлиять отречение матери, притом, что для Кью биологические связи значили крайне мало? Учёная всё больше погружалась в сомнения. За всё это бурное, нестабильное время Кью стал не только её magnum opus, продвинувшим её по карьерной лестнице, но и, что куда важнее, прекрасным другом. Да, это был нелёгкий и долгий путь, полный своих неудач и несуразностей — но он стал своеобразной константой в её офицерской жизни. Она этим гордилась и доверяла ему — возможно, гораздо больше, чем следовало бы любому здравомыслящему человеку. Пусть в начале её службы она бы в лучшем случае выпучила глаза и покрутила пальцем у виска, упомянув пункт 10 кодекса, статью 3, касающуюся враждебных и потенциально опасных видов и сущностей, — скажи ей кто-нибудь тогда, как обернётся её судьба и почему она станет экспертом и своеобразным послом, — сейчас она понимала, что не променяла бы то хрупкое, что они с Кью делили, ни на что. Хоть у неё и не было чёткой характеристики. — В какой-то момент, — произнесла она, — я бы сказала, что я просто безопасная гавань. Тестовое поле для гипотез о взаимодействии с людьми — в частности, с капитаном Пикардом. Человек, который помог пережить трудный период… Обычно люди либо стремятся максимально дистанцироваться от таких свидетелей позже, дабы им лишний раз не напоминали о периодах слабости, либо, наоборот, цепляются — причины могут варьироваться… — Она замолкла на полуслове. Экспертами выступали Дейта — в силу своей природы — и она сама, в целом, по тем же причинам, хотя и обоснованным специфической работой мозга. Так Кью мог получить как предвзятый, так и чуть менее предвзятый взгляд на ситуацию, учитывая гуманизм андроида. Была ли их связь зависимостью? Отношениями питомца и хозяина? Людей, прошедших через трудный период вместе? Отношениями любимой лабораторной крысы и учёного — причём тут ещё можно было бы поспорить, кто больше подходил под ту или иную роль? Или это была просто возможность взглянуть на вещи свежим, не успевшим заскучать умом — на вещи, до которых ни один человек не добрался бы без помощи? Что именно Кью вкладывал в значение слова «друг», когда, казалось, говорил не шутя, а всерьёз? — Раньше я бы также отметила, что для него было неважно, до чего мы доходили на ранних этапах наших дискуссий, но со временем я стала замечать, что не только он влияет на меня, но и я на него. Возможно, не все эти изменения ему нравятся, но я слышала эти формулировки, когда мы оказались в Континууме. Значит, он говорит об этом. Значит, для него мы важны. Возможно, как коллега. Как кто-то, кто помогает построить мосты. Как консультант. Как кто-то с жаждой исследований. Как доверенное лицо. Леди Кью теперь смотрела на неё, будто чего-то ожидая, не скрывая своего веселья. Учёная снова ощутила себя на экзамене в Академии, когда перед преподаваетелем либо уходишь от правильного ответа, либо несёшь полную чушь. — Вы даже не представляете себе масштабы катастрофы. Всё гораздо, гораздо хуже. Но я сейчас не столько о человечестве и его драгоценных людях говорю, сколько о вас, в частности. Давайте, вы же так хорошо его знаете, позабавьте меня. — Обо мне? — женщина уже хотела возмутиться и пуститься в стандартную тираду о пальме первенства, но тут её будто окатило кипятком, и она уставилась на всемогущую сущность напротив. — Да, о вас, дорогой коммандер. В голове крутились шестерёнки. Она явно чего-то не понимала. Казалось, Леди Кью что-то знала — причём что-то человеческое, не Кью-уровня. Нечто похожее уже случалось однажды. Когда после долгой смены, глубокой ночью, она обсуждала с капитаном Джейнвей ту самую историю с соблазнением. Тогда она чуть ли не впервые прыснула от смеха — вместо своей обычной сдержанной улыбки, — чем немного напугала капитана. Вся эта история с ребёнком имела смысл, но Кью будто нарочно делал всё карикатурно и нарочито, словно специально пытался сделать так, чтобы Кэтрин отказалась. Эксперт тогда объяснила, что нужды во всей этой бутафории не было, учитывая, как быстро Джуниора в итоге создали. Да, одна конкретная космическая всемогущая сущность славилась любовью к фарсу и драме, но даже для него это был перебор. Если бы Кэтрин согласилась, он бы, конечно, не дал заднюю — но он изначально не рассматривал этот вариант как основной и желанный. Пока учёная объясняла и отходила от смеха, капитан смотрела на неё очень странным взглядом, а потом загадочно улыбнулась и сказала, что понимает. Вот только почему она улыбнулась и что именно поняла — учёная не знала и по сей день. — Я.... я не знаю, что он может говорить, если не это, — произнесла она наконец. — Вы же сами упоминали, что знакомы с Кью больше четырёх миллиардов лет. Вы и скажите. — Нет-нет, это было бы слишком легко, а вам нельзя расслабляться. Пожалуй, предоставлю вам эту честь узнать самой, дорогая. Такой дар просто нельзя красть из-под носа. — Она поднялась — хотя на самом деле ей не нужно было подниматься, чтобы исчезнуть, но этот жест был почти человеческим. — Была рада побеседовать. Леди Кью ещё раз смерила её лукавым взглядом, чем значительно выбилась из своего обычно холодного и высокомерного образа, и, поставив чашку на стол, исчезла во вспышке белого света, оставив хозяйку каюты в недоумении. «И помните: то, что было между нами, никогда не было эксклюзивным», — раздалось в голове женским голосом. Коммандер опустила руки и в замешательстве посмотрела на свою чашку. Чай остыл, но она всё равно взяла её, поднесла к губам и сделала глоток. Холодный. Горький. Ей нужно было подумать.