Yuzu

      Си Ён потянулся к бутылке и плеснул себе ещё на два пальца. Этикетка была простая, но узнаваемая — ярко-жёлтый юдзу на белом фоне. Алкоголь развязывал язык, но не давал сил на оправдания. Да и какие извинения? Извинения — это признание вины, а Си Ён не мог признать, что проиграл, даже когда победил.       Тэ Джу наблюдал за ним через отражение в стекле окна. Си Ён небрежно вытирал губы тыльной стороной ладони. Сладкий фрукт на губах, спиртовая горечь в горле, гниль в душе. Тот всегда мастерски маскировал одно другим.       Стоять спиной к Чха Си Ёну — даже не ошибка, а самоубийство, которое Тэ Джу совершил не по небрежности, а по какому-то странному, почти мазохистскому выбору. Он слишком хорошо знает, что Си Ён — это хищник, который всегда целится в уязвимые точки, но в эту ночь что-то внутри надломилось.       Окно распахнуто настежь, в душный кабинет вваливается сырой ночной воздух.       Тэ Джу отчетливо слышит каждый шорох за своей спиной, будь то щелчок горлышка бутылки, тяжелое, неровное дыхание или шелест дорогого пиджака.       Си Ён смотрит на его затылок, прямые плечи и внутри, за безупречно отглаженным лацканом дорогого пиджака, что-то болезненно ворочается, разворачиваясь острыми, ржавыми иглами, впивающимися куда-то в ребра.       Запах юдзу становится настолько густым, что от него начинает першить в горле. Си Ён останавливается в шаге — в опасной зоне, где воздух между ними наэлектризован ненавистью и чем-то, что Си Ён упорно называет одержимостью.       Тэ Джу закрывает глаза, чувствуя, как цитрусовый дурман проникает в легкие, смешиваясь с никотином. Отвратное сочетание.       — Я ведь вернул тебя, — шепчет Си Ён, облизывая сухие губы. Взгляд не задерживается на чем-то конкретном.       Прикосновение к талии Тэ Джу отзывается в пальцах электрическим разрядом, смешанным с яростным желанием сжать сильнее, и притянуть ближе.       Хмыканье вырывается само собой, когда Тэ Джу — его Тэ Джу — вздрагивает. Короткий, судорожный рывок, выдавший отвращение. Такая реакция приносит странное, извращенное удовлетворение, почти экстаз. Знание того, что Тэ Джу чувствует его, что его ненависть при нем, в этих руках — единственное, что сейчас не дает Си Ёну окончательно превратиться в ту пустую оболочку, которую он так старательно выставляет напоказ остальному миру.       — Ты никогда не владел мной, Си Ён, — негромко отзывается Тэ Джу. — Ты просто всё еще не можешь простить мне того, что я остался человеком.       Си Ён не отстраняется. Напротив, он подается вперед, чувствуя, что ткань рубашки детектива пропитана запахом табака, который сейчас является единственной константой в его размывающемся мире. Ёж внутри него из острых, ржавых игл окончательно затих, свернувшись в плотный комок боли, которая требовала выхода.       Его рука, до этого безжизненно лежавшая на чужой талии, вдруг напряглась. Си Ён медленно переместил ладонь выше, словно изучая очертания чужого тела, которое до сих пор — вопреки всем законам логики и самосохранения — позволяло ему находиться так близко.       Си Ён прикрывает глаза, позволяя себе забыть о том, кто он, что он делал и какой пропастью разделены их жизни. Он медленно ведет носом по виску Тэ Джу и ниже, едва касаясь губами колючей щетины, глубоко, с какой-то извращенной жадностью втягивает в себя холодный, чистый запах человека, который никогда не принадлежал ему. В этом есть какая-то почти детская тяга прикоснуться к тому, что всегда казалось недостижимым.       Губы касаются виска Тэ Джу пугающе нежно, выходит без привычной для Си Ёна жесткости. Он терпит поражение, но упорно прикрывается жестами власти.       Тэ Джу не двигается, не отталкивает, лишь на мгновение затаивает дыхание, чувствуя как накрывает внезапная удушающая неопределенность.       Си Ён намеренно вторгается в личное пространство, нарушая все границы, которые тот возводил. Делает это с такой пугающей мягкостью, что кажется болезненнее любого удара.       Слова толпятся в горле, горькие, как неразбавленный спирт, жгучие. «Мне жаль» или «Я не мог иначе» — такие простые и такие невозможные фразы застревают, где-то за зубами, превращаясь в сдавленный хрип.       За окном безразлично шумит город, не замечая, как двое людей окончательно теряются в тенях прошлого, застряв в точке, где ненависть и потребность друг в друге стали одним и тем же.