Лицезрея и сталкиваясь.

Взгляд был оценивающим, как и всегда. Он умел смотреть по-другому, или надеялся на это. Но обычно он осматривает, сравнивает, ищет неисправности, ищет то, что нужно починить, чтобы стало лучше. ‎ ‎Но вроде бы он не был болен, так к чему этот взор? Точно ли уместен сейчас? ‎ ‎Лекарь замечает на себе взгляд алых глаз и понимает: Гильгамеш тоже оценивает. ‎ ‎Серебристолосый не пациент. Ни к чему этот осмотр. ‎ ‎Но бровью он не ведёт. Асклепий остается сидеть на стуле со скрещенными руками на груди, как привык. В его глазах нет робости, есть стойкость, словно он действительно может выстоять против короля героев. ‎ ‎Бред, не сможет. ‎ ‎Он знает это, но это всего лишь здравая оценка своих сил, ни больше, ни меньше. ‎ ‎Лазарет или подсобка не должны стать их побоищем, по крайней мере Кастер не хотел драки. А вот Гильгамеш, кажется, был разадорен. Лекарь почти чувствует его в своём личном пространстве и замирает, хлопая ресницами. ‎ ‎А он и вправду обжигает одной своей энергией. Может, испепелить ткань и сотворить из неë то, что станет трофеем. Но достойный ли трофей сын Аполлона? ‎ ‎Асклепий невольно всë же вжимается в стул, но продолжает смотреть Арчеру прямо в глаза. ‎ ‎— Не смеши меня. Ты же не ищешь драки с Кастером? — брови лекаря приподнимаются в вопросительном жесте. ‎ ‎Гильгамеш решает пока что обойтись без слов, вместо этого хватает за плечо и обнаруживает для себя, что под этим слоем одежды Асклепий скрывает совершенно не мышцы. Он понимает, что перед ним всего лишь Бог медицины и тягаться в сражении с ним не было никакой необходимости. Да и зачем, когда можно сделать его своим союзником. ‎ ‎Но царю союзники не нужны были, а умелые лекари всегда ценились. По крайней мере Арчер понимал, что он не может обесценивать чужой вклад в медицину, в важное ремесло для процветания государства. Наверное, его знания можно назвать достойным сокровищем? ‎ ‎— Прекрати, — больше похоже на просьбу, но не на приказ, который должен давать король перед ним. ‎ ‎Гильгамеш не отпускает его плечо, наоборот, сжимает ещё чуть сильнее, словно проверяет, сколько и как нужно нажать, чтобы сломать. Точно ли лекарь должен оцениваться крепким телом? ‎ ‎Асклепий недовольно дëргается, желая избежать касания, но вместо этого пошатывается на чëртовом стуле. У Арчера на такое брови приподнимаются, не думал он, что Кастер может быть дëрганым, когда его испытывают на прочность. Он решает показать, что тоже умеет быть таким, а потому хватка на плече чуть ослабляется, и он тащит ближе к себе. ‎ ‎Кастеру приходится спешно обрести равновесие и встать на ноги, чтобы удержаться и не грохнуться. Теперь их разница в росте заметна, Асклепий смотрит снизу вверх, Гильгамеш фыркает. ‎ ‎— Ещё чуть-чуть и я уткнусь в твою грудь. Ты этого добиваешься или зачем тащишь меня на себя? — решает чуть-чуть поëрничать лекарь совсем самую малость. ‎ ‎— А ты, я погляжу, прямо-таки любуешься ей, — король хмыкает и не боится вертеть сладость на устах, раскатывая сгусток нервозности и наслаждаясь тягучем послевкусием. ‎ ‎— Ты щеголяешь с голым торсом, — замечает Асклепий, хотя сам понимает, что это совершенно не причина. ‎ ‎— И это повод пялиться? — уточняет златовласый, а после почти ловит за хвост, довольно улыбаясь, — Куда же ты взгляд отводишь, Асклепий, я, может, хочу, чтобы ты смотрел. ‎ ‎Лекарь почти теряется, когда вновь Гильгамеш тянет на себя и вовсе обволакивает в тепле, внимательно изучая черты Кастера. Хорошо, что сейчас они были в подсобке, которая была уголком для Асклепия, в которой он мог заняться чем-то кроме лечения. Обычно здесь он переводил дыхание или занимался некоторыми своими исследованиями, которые требовали концентрации. ‎ ‎Они всегда встречались в лазарете, всегда по прихоти самого короля героев. У сына Аполлона не было необходимости выходить отсюда. Работа находилась постоянно: слуги возвращались после рейшифтов с ранами и получали нужную помощь. ‎ ‎Асклепий даже чуточку удивился, когда самого короля героев понадобилось чуть-чуть подлатать. Но он такой же сервант, поэтому серебристоволосый не показал лишнего, только занялся им. После Арчер частенько заходил и без ран, просто садился в уголке и наблюдал. ‎ ‎Кастер искренне не понимал, чем Гильгамешу так интересен лазарет. Их взгляды и ранее пересекались, они наблюдали, ожидая чего-то. А после в какой-то момент у них завязался диалог о бессмертии, о богах, о мастере, о короле героев. Гильгамеш любил о себе говорить, лекарь был не против послушать, в конце концов разговоры у них возникали тогда, когда не было работы у Асклепия. ‎ ‎ ‎ ‎Какое счастье, что и сейчас они были в подсобке, и никто не увидит того, чем они занимаются, Кастер бы был готов иначе провалиться под землю. Хотя Асклепий никого не пускал в свою подсобку без особого приглашения. Иногда здесь появлялись коллеги, и они обсуждали препараты, как лучше действовать, чем лучше не пользоваться в том или ином случае. ‎ ‎ Но Гильгамеш не был медиком, и оказался здесь. Это вторжение в личное пространство начинало порядком раздражать. Он выстраивал личные границы и не позволял никому близко подходить. Вот только королю героев было плевать. ‎ ‎Асклепий даже не знает, доволен ли он таким раскладом или нет. ‎ ‎Их взгляды встречаются, Арчер ухмыляется, подталкивая ещё ближе, и тогда их корпусы сталкиваются. Лекарь инстинктивно вздрагивает, и руки, покрытые тканью рукавов, оказываются на груди Гильгамеша, который продолжал быть крайне довольным. ‎ ‎Может, Асклепию просто нужно попытаться дотянуться до этого уровня вседозволенности, чтобы король героев отпрянул сам? В конце концов его ладони выбираются из рукавов и оказываются на ключицах. Они спускаются ниже, соприкасаясь с крепкой грудью, кончики пальцев на мгновение поднимаются выше, чтобы коснуться шеи. ‎ ‎Кастер даже запутался: хочет ли он сбежать или остаться в этом безумном жаре. Он инстинктивно хватается за крепкие плечи, когда его подхватают за бëдра, а после сажают на стол, на котором были препараты и вещества. Среди них Асклепий являлся явно лишней переменной, которая никак не должна была оказаться в уравнении нового препарата. ‎ ‎Но лекарь поджимает губы, когда Гильгамеш нагло отодвигает нужное и необходимое, чтобы уложить серебристоволосого достаточно удобно на столе. Асклепий лицезреет, как им любуются алые глаза, что блестят как дорогие рубины, они слишком роскошно сочетаются с золотыми прядями. ‎ ‎Руки Кастера, что были на шее, потянулись чуть выше, он коснулся мягкой щеки, огладив кожу кончиками пальцев. Король героев ластится под эту руку и тянется ниже, чтобы лучше осмотреть и изучить. ‎ ‎Асклепий невольно сжимается, но сталкивается с желанием быть изученным именно им. ‎ ‎ ‎ ‎— Кастер, у тебя нет обезболивающего? — можно резко услышать громкий вопрос, возникший около входа в лазарет. ‎ ‎И серебристоволосый ругается, что именно сейчас у мастера болит голова. Вот только Гильгамеш не позволяет уйти, он уже запер лекаря под собой на столе и отступать не собирается. ‎ ‎— Ей может помочь и кто-нибудь другой, — рука Арчера вертится где-то около воротника, словно он не знает, как к нему лучше подступиться, хотя, может, ему нравится возиться с этим. ‎ ‎Асклепий готов сойти с ума, слишком много всего: их бëдра, что слишком близко к друг другу, руки короля, что так и желают хотя бы чуть-чуть его оголить, и мастер в лазарете, который может увидеть всë. ‎ ‎ Что за странная необходимость изучать и хотеть? ‎ ‎Сын Аполлона совсем не помнит, когда сталкивался с ней. ‎ ‎И даже сейчас что-то мешает ему признаться, что боже, да, он тоже хочет. ‎ ‎Может, он изголодался по физическому контакту? Может, ему не хватало такой близости, а он и не замечал. ‎ ‎ Не замечал своих потребностей, хотя всегда говорит другим следить за подобным. ‎ ‎Он шумно вздыхает, когда губы Гильгамеша оказываются на шее. Такого он никак не ожидал, к такому он никак и не готовился, а именно поэтому тут же ко рту прижал тыльную сторону ладони. Это оказывается слишком обжигающе, и он не понимает, это король героев такой горячий или сам процесс всегда таковым был. ‎ ‎Асклепий пытается отвлечься от этих ощущений, он вслушивается в то, что происходит в лазарете. К счастью, Найтингел мастеру таблетки обезболивающие дала, а значит тот вот-вот их примет, и боль утихнет. ‎ ‎— А знаешь, Кастер, я понял, почему ты носишь столько одежды. Тебе нравится, когда тебя раздевают, верно? — шепчет на ухо, но обжигает участок за ним, и почему-то лекарь хочет признаться, что он чертовски прав, хотя никогда о таком не думал. ‎ ‎Их взгляды встречаются, и серебристоволосый хочет язвить, хочет дразнить, хочет получить того, чего ни разу не получал. Он проводит по плечам, а после тянет Гильгамеша ниже к себе, заглядывая в рубиновые глаза, обвивая шею. ‎ ‎— Если даже так, то ты будешь нарочно медлить? — брови лекаря вздëргиваются, а руки продолжают неспешно блуждать вокруг шеи и плеч. ‎ ‎— Специально, чтобы вместе с тобою получить уйму удовольствия, Асклепий — король героев усмехается, замечая, что Кастер ëрзает под ним, как бы соблазняя и маня. ‎ ‎Серебристоволосый тянет его ближе и затыкает поцелуем, чтобы он прекратил его смущать. Гильгамеш замечает, как смущение залило его собственные щëки, ведь такого порыва он никак не ожидал. ‎ ‎ Но вот они здесь, отстраняются лишь на мгновение, и Асклепий меняет угол поцелуя, надеясь узнать всë те сладкие желания, что скрывает от него король героев. И он не даст ему уйти. Хотя, кажется, Арчер и сам не хотел покидать подсобку без лекаря. ‎ ‎Пусть это будет их небольшим секретом. ‎