Первая любовь пахнет лавандой.

Хёнджин никогда не говорил об этом вслух, потому что это звучало бы глупо, а Сынмин наверняка бы просто покрутил пальцем у виска. В мире Сынмина всё подчинялось строгой логике, расписаниям, понятным формулам и бытовым задачам, которые нужно было решать по мере их поступления. В мире Сынмина не было места метафорам, долгим взглядам и надуманному драматизму. Но для Хёнджина Сынмин всегда ассоциировался исключительно с осязаемыми физическими ощущениями. С самого детства, когда Сынмин переехал в панельный дом через две улицы, он принёс с собой этот стойкий, глубоко въевшийся в хлопковые домашние футболки запах свежевыстиранной лавандовым порошком одежды. Этот запах преследовал Хёнджина повсюду: когда они подростками вместе сидели над дурацкими чертежами по геометрии, разложив ватманы прямо на полу, когда Сынмин без лишних слов отдавал ему свою тяжелую куртку в холодный осенний вечер, или когда они просто молча шли рядом по разбитому асфальту их района. И каждый раз, когда Сынмин оказывался слишком близко, на расстоянии случайного касания плечом или локтем, у Хёнджина внутри, где-то на самых дальних задворках сознания, разливалось странное, почти пугающее чувство. Словно на языке таяла настоящая сахарная вата: приторно-сладкая, невесомая, от которой немного липли пальцы и перехватывало дыхание, но отчаянно хотелось ещё. Это было глупое, чисто подростковое, болезненное ощущение первой любви, которую Хёнджин с маниакальным упрямством прятал за обычными, скупыми и порой нарочито грубыми разговорами. Шёл какой-то бесконечно унылый урок в середине недели. В школьном кабинете было невыносимо душно несмотря на весну за широко распахнутым окном. От меловой доски шёл специфический сухой запах, смешанный со стойким ароматом влажной тряпки, а учитель что-то монотонно и неторопливо чертил мелком на доске, совершенно не заботясь о том, слушает ли его хоть кто-то. Большинство парней с задних парт откровенно залипали в телефонах под партами, девчонки шушукались, а Хёнджин просто сидел, подперев щеку рукой, и тупо смотрел в одну точку. Сынмин сидел на одну парту впереди него. Он, в отличие от Хёнджина, никогда не занимался разглядыванием оконных рам или облупившейся краски на подоконниках. Сынмин сосредоточенно писал, низко наклонив голову над тетрадью в клеточку. Его спина, обтянутая простой школьной жилеткой, была идеально прямой, а на шее сзади смешно топорщились отросшие темные волосы, которые он всё никак не успевал подстричь из-за загруженного графика. Вдруг Сынмин неторопливо повернул голову назад и вопросительно выгнул левую бровь, глядя на Хёнджина в упор. Хёнджин даже не шелохнулся, не отвёл глаз и продолжал сидеть в той же позе, сохраняя на лице маску полного безразличия. — Чего вылупился? — спросил Сынмин, слегка нахмурив переносицу. У него была какая-то потусторонняя способность чувствовать, когда Хенджин на него смотрел. Хёнджин выждал секундную паузу, а затем так же ответил: — Ручку дай. Сынмин едва заметно, устало закатил глаза, но спорить не стал. Он полез в свой аккуратный, туго набитый пенал, выудил оттуда запасную синюю гелевую ручку и протянул её вытянув руку назад. Хёнджину пришлось немного податься вперёд, оторвав локоть от парты, чтобы забрать её. Он бы мог не утруждаться, ведь руки у него были длинные за счёт роста, да и Сынмин был таким же высоким, хоть и на сантиметр ниже, от чего всегда бесился и закатывал глаза. Их пальцы соприкоснулись буквально на долю секунды, холодный прозрачный пластик корпуса и тёплая, слегка шероховатая кожа Сынмина. И в этот короткий момент Хёнджина снова прошибло с головы до ног. Сынмин слегка пошевелился на своем стуле и как раз в этот момент подул лёгкий ветерок, и от его отглаженной школьной формы мягко, едва уловимо потянуло той самой чистой, химозной лавандой . В горле у Хёнджина фантомно закололо от этой невыносимой, концентрированной прохладной сладости, которая тут же заполнила всё пространство вокруг. Сердце внутри сделало дурацкий, лишний удар, сбивая ритм дыхания, но внешне Хёнджин остался абсолютно неподвижен. Он просто перехватил ручку пальцами и коротко, едва заметно кивнул. — Спасибо, — тихо буркнул он под нос, утыкаясь взглядом в свою совершенно пустую тетрадь, где за весь урок не было написано ни строчки. Сынмин отвернулся обратно к доске, мгновенно возвращаясь к своим конспектам. Он сидел всего лишь в метре полтора, такой, спокойный, занятый своими делами, и даже близко не подозревал, какая лавина из ассоциаций, запахов и мыслей только что штормила в голове у Хёнджина из-за обычного канцелярского предмета. Хёнджин опустил взгляд на синюю пластиковую ручку, крутя её между пальцами. На самом конце у неё был слегка обкусанный, деформированный колпачок: давняя, неискоренимая привычка Сынмина, которая проявлялась всегда, когда тот сильно задумывался над сложной задачей или читал длинный параграф. Хёнджин крепко прижал пальцы к гладкому корпусу, отчётливо чувствуя тепло, которое осталось от чужой ладони. Ему казалось, что эта мимолётная, но постоянная безысходность, когда человек сидит так близко, что можно протянуть руку и коснуться его плеча, но между вами одновременно выстроена невидимая, глухая бетонная стена, что медленно но верно вытягивает из него все жилы день за днём. Но в то же время это чертовски завораживало. Это была его личная, никем не разделённая, острая тайна, которую он лелеял внутри себя, как драгоценность. Ему нравилось это контролируемое саморазрушение, нравилось смотреть, как Сынмин живёт свою обычную жизнь, не замечая чужого культа вокруг своей персоны. Когда наконец прозвенел звонок с урока, класс мгновенно наполнился хаотичным, оглушительным шумом. Скрипели ножки стульев по линолеуму, с грохотом падали в рюкзаки тяжелые учебники, кто-то громко смеялся на задних рядах, обсуждая планы на вечер. Сынмин собирался медленно, не торопясь, с присущей ему педантичностью. Он аккуратно сложил тетради стопкой, проверил, закрыты ли колпачки на всех ручках, застегнул плотную молнию рюкзака и только после этого развернулся всем корпусом к Хёнджину. — Ручку верни, страдалец, — Сынмин требовательно протянул открытую ладонь. Хёнджин, не говоря ни слова, вложил пластиковый корпус обратно в его пальцы, стараясь больше не допускать прямого контакта кожа к коже. — Ты сегодня какой-то совсем пришибленный, — заметил Сынмин, легко закидывая тяжелый рюкзак на одно плечо и внимательно вглядываясь в лицо друга. — Опять ночью не спал? Рисовал свои наброски до утра, да? — Типа того, — Хёнджин лениво поднялся со стула, потягиваясь всем телом до хруста в суставах. — Какая разница. Всё равно на этих уроках делать абсолютно нечего, только время терять. — Ну да, конечно, гениям учёба не нужна, — Сынмин иронично хмыкнул, направляясь к выходу из кабинета в числе последних. — Только потом не ной мне в жилетку, когда контрольную в пятницу завалишь. Я тебе ни одной подсказки не дам, так и знай. — Очень надо, — огрызнулся Хёнджин, хотя оба они знали, что в случае реальной проблемы Сынмин всегда молча приподнимал ему свой листок с решениями. Они вышли в просторный школьный коридор, где пахло столовской пережаренной выпечкой и хлоркой. Хёнджин шёл чуть позади, намеренно держась на расстоянии строго полушага, чтобы просто видеть, как Сынмин лавирует между другими учениками, идущими навстречу. Сынмин двигался уверенно, ни на кого не обращая внимания, его движения были чёткими, собранными и какими-то правильными. Временами Хёнджину казалось, что Сынмин вообще сделан из какого-то другого, гораздо более прочного и качественного материала, чем он сам. Хёнджина вечно штормило от полярных мыслей, резких эмоций, дурацких предчувствий и творческих кризисов, хоть в последнее время он и был намного тише, чем есть на самом деле. Стабильный, как гранитная плита, непоколебимый в своих ежедневных ритуалах и привычках - в этом был весь Сынмин. Они знали друг друга столько, сколько Хёнджин вообще помнил себя и этот мир. Два серых панельных дома, разделявшие их дворы, были выстроены буквой «Г», создавая замкнутое, изолированное пространство, внутри которого, по сути, прошла вся их сознательная жизнь. Они вместе падали с ржавых, скрипучих качелей в детстве, стирая колени в кровь, вместе прятались от душного летнего ливня под козырьком старого полуразрушенного гаража, вместе шли в первый класс, с трудом таща огромные, нелепые букеты осенних хризантем. Но где-то на тонкой границе пятнадцатилетия всё бесповоротно изменилось. Изменилось только для Хёнджина. Сынмин же остался абсолютно прежним, надёжным и понимающим другом, который всегда был рядом, но никогда, ни при каких обстоятельствах не переступал эту невидимую внутреннюю черту. Память Хёнджина вообще была странной штукой, она неохотно удерживала школьные правила или исторические даты, но с пугающей точностью сохраняла мелкие, совершенно незначительные моменты их совместного времяпрепровождения. Например, субботние поездки в старый городской парк аттракционов на окраине района. Это место давно знавало лучшие времена: краска на металлических заграждениях полопалась и слезла слоями, карусели скрипели так, словно собирались развалиться прямо в процессе движения, а дорожки были усыпаны сухой прошлогодней листвой и шелухой от подсолнечных семечек. Но Сынмину почему-то нравилась эта глухая, немного унылая атмосфера. Он утверждал, что здесь, по крайней мере, нет толп визжащих детей и можно спокойно походить, не натыкаясь на прохожих. Они приехали туда во второй половине апреля. Солнце светило ярко, но ветер всё ещё дул по-зимнему резкий, заставляя прятать нос в шарфы. — Мы реально пойдём на это колесо обозрения? — Хёнджин с явным сомнением посмотрел на огромную, ржавую стальную конструкцию, которая медленно, со стоном делала очередной оборот. Кабинки были открытыми, и на ветру они мерно покачивались, издавая противный металлический скрежет. — Пойдём, — Сынмин даже не взглянул на него, протягивая мятые купюры заспанной женщине в стеклянной будке кассы. — Не бойся, оно не упадет. Конструкция прочная, я читал про этот тип инженерии. Ему ещё лет тридцать стоять. — Я не боюсь, — соврал Хёнджин, засовывая замерзшие руки в карманы куртки. — Просто если мы застрянем там наверху, я заставлю тебя пересказывать мне всю биологию за одиннадцатый класс, чтобы сдохнуть от скуки раньше, чем от переохлаждения. — Я запомнил это обещание, — Сынмин лишь коротко хмыкнул, забирая два невзрачных картонных билета. Когда они забрались в кабинку и старый служащий с грохотом запер за ними хлипкую железную цепочку, колесо с рывком двинулось вверх. Платформа уходила из-под ног, открывая вид на бесконечные ряды одинаковых серых крыш, сетку рабицу, ограждающую парк, и далекие полоски автомобильных дорог. Ветер на высоте оказался ещё сильнее. Он с силой ударил Хёнджину в лицо, растрепав его длинную челку и заставив зажмуриться. Сынмин сидел прямо напротив него, положив локти на металлический поручень. Из-за порыва ветра воротник его плотной куртки распахнулся, и Хёнджина снова, сквозь всю эту высотную свежесть и запах ржавого железа, накрыло. Лаванда. Прохладный, резкий запах, который никак не вязался с этим холодным, заброшенным местом. Кабинку сильно качнуло вбок на самом пике, когда они замерли на верхней точке. Хёнджин инстинктивно вцепился пальцами в холодную перекладину, его сердце пропустило удар: наполовину от высоты, наполовину от того, как близко сейчас находились колени Сынмина. Они почти соприкасались в этом тесном пространстве. — Смотри, — Сынмин указал рукой куда-то вниз, в сторону их жилого массива. — Вон те два дома. Наш двор отсюда кажется совсем крошечным, как коробка из-под обуви. Хёнджин послушно посмотрел вниз, но его взгляд быстро вернулся к лицу друга. Сынмин смотрел на раскинувшийся внизу город со спокойным, почти исследовательским интересом. Его щеки слегка порозовели от холодного воздуха, а на губах блуждала едва заметная, умиротворенная улыбка. И именно в этот момент Хёнджин почувствовал ту самую сахарную вату. Ему не нужно было её покупать на входе в парк. Метафорический, приторно-сладкий вкус возник сам по себе, заполняя рот, мешая сказать хоть слово. Эта высота, этот скрип старого металла, эта полная изоляция от всего мира в маленькой железной коробке и Сынмин, который был так невыносимо близко и одновременно недосягаемо далеко в своих мыслях. Всё это сливалось в одну сплошную, завораживающую ситуацию. Хёнджин понимал, что никогда не сможет сказать ему, о чём думает на самом деле, сидя на этой ржавой конструкции. Он просто заставил себя улыбнуться в ответ и кивнуть, глядя на их крошечный, далекий двор. Другим таким незначительным моментом был их внезапный поход в старый круглосуточный супермаркет на окраине, когда они решили посреди ночи пойти искать какую-то особенную тетрадь для черчения, которую Сынмин умудрился залить чаем накануне важной сдачи. На часах было около одиннадцати вечера, на улице моросил противный, мелкий дождь, превращающий асфальт в зеркальную черную поверхность, отражающую свет редких фонарей. — Ты ненормальный, Сынмин, — ворчал Хёнджин, натягивая капюшон толстовки по самые брови, пока они шли вдоль глухих заборов промзоны. — Черчение только в пятницу. Зачем идти за этой дурацкой тетрадью прямо сейчас, в дождь? — Потому что завтра я занят, а дальше у нас контрольные уже по другим предметам, мне нужно готовится, — ровным, непробиваемым тоном ответил Сынмин, даже не замедляя шаг. Его кроссовки мерно шлепали по лужам. — Консультация по химии, потом факультатив, потом нужно зайти в библиотеку. Если я не куплю её сейчас, я забуду или не успею перечертить всё заново. Хочешь сидеть дома - сиди, я тебя насильно не тащил. — Ага, конечно, оставишь тебя одного, ты же опять попрёшься через гаражи где я тебе говорю, бродят собаки, — буркнул Хёнджин, хотя на самом деле он пошёл бы за Сынмином куда угодно, даже если бы тот решил искать тетрадь на другом конце полушария. В супермаркете было пусто, уныло и пахло старыми картонными коробками. Высокие лампы под потолком противно и тихо гудели, создавая гнетущую, но по-своему интимную атмосферу. Они долго бродили между бесконечными стеллажами с канцелярией. Сынмин с самым серьезным видом перебирал стопки одинаковых альбомов, проверяя плотность бумаги на ощупь. Хёнджин лениво облокотился на соседнюю полку, наблюдая за его выверенными движениями. Ему нравилось смотреть, как Сынмин сосредотачивается на мелочах. В эти моменты тот казался Хёнджину еще более заземленным, еще более настоящим. — Вот эта, — наконец выдохнул Сынмин, вытаскивая из глубины полки альбом в твердой обложке. Он повернулся к Хёнджину, и в этот момент его рука случайно задела рукав хёнджиновой толстовки. И снова этот чернильный запах. Сынмин, видимо, перед самым выходом пытался что-то писать старой перьевой ручкой, которую ему подарил отец, и его пальцы снова были слегка испачканы синим. Этот резкий, въедливый запах свежих чернил мгновенно перебил всю магазинную химию, смешиваясь с неизменной, мягкой лавандой его куртки. С недавних пор тот начал пахнуть ещё и чернилами. У Хёнджина внутри снова поднялась эта сладкая, липкая волна сахарной ваты. Она заполняла все мысли, мешая соображать. Сынмин стоял прямо перед ним в полупустом ночном магазине, держа в руках дурацкий альбом для черчения, на его пальцах синели чернила, а от одежды пахло домашней лавандой. И эта простота, эта абсолютная будничность момента делала его для Хёнджина еще более недоступным. Сынмин не был персонажем из его драматичных набросков или картин, он был реальным парнем со своими земными заботами, которому просто нужна была тетрадь. И эта безысходность, понимание того, что его сложная, выстраданная первая любовь разбивается о прозаичный быт Сынмина - завораживала Хёнджина. Ему хотелось, чтобы этот поход за тетрадью под гудение ламп длился вечно. — Пошли на кассу, — сказал Сынмин, прерывая его затянувшиеся мысли. — Пошли, — тихо отозвался Хёнджин, убирая руки в карманы. В начале мая их настиг затяжной, плотный ливень, заставший врасплох прямо посреди длинной дороги из школы. Обычно они ходили протоптанной тропой мимо глухих бетонных заборов заброшенного кирпичного завода, так как так, можно было срезать добрых полкилометра. Хёнджин любил эту серую, полупустую промзону за её мрачную живописность, а Сынмин ценил исключительно за экономию времени. Небо потемнело мгновенно, за какие-то пять минут превратившись из нежно-голубого в тяжелое, свинцовое месиво. Первые капли упали глухо, оставляя на пыльном асфальте крупные темные круги, а через минуту сверху обрушилась сплошная, ревущая стена воды. — Туда, быстрее! — крикнул Сынмин, перекрывая внезапный грохот грома, и дернул Хёнджина за рукав в сторону старых, покосившихся железных гаражей. Они едва успели заскочить под узкий, проржавевший козырек какого-то полузаброшенного бокса. Пространство сухой земли здесь было крошечным — едва ли метр в ширину. Им пришлось прижаться спинами к холодному металлу ворот, чтобы летящие косые струи дождя не заливали им лица. Вокруг стоял оглушительный шум: вода с грохотом лупила по железным крышам, сливаясь в сплошные грязные потоки, которые с пеной неслись по разбитой колее дороги прямо у их ног. Воздух мгновенно остыл, наполнился резким запахом мокрой земли и ржавчины. Хёнджин тяжело дышал после быстрого бега, его школьные брюки ниже колен полностью промокли, а с кончиков мокрых волос на лоб капала вода. — Ну и ливануло, — Сынмин стряхнул капли с плеч своей куртки и устало прислонился затылком к воротам гаража. Из-за тесноты его плечо плотно, без зазоров прижалось к плечу Хёнджина. Хёнджин замер, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот случайный контакт. Расстояние между ними исчезло. Хёнджин чувствовал, как от Сынмина исходит тепло. И сквозь сильный, пронзительный запах грозы и мокрого железа до него снова донесся этот неизменный, въевшийся шлейф. Лаванда. Чистая, сухая, домашняя лаванда, которая казалась абсолютно неуместной здесь, посреди грязных гаражей и бушующей стихии. Сынмин пошевелился, пытаясь достать телефон, но экран оставался темным, батарея села. Он тихо выругался под нос и спрятал его обратно. — Застряли мы тут минимум на час, — констатировал Сынмин, переводя взгляд на Хёнджина. Из-за близости его глаза казались совсем темными, почти черными. — Ты весь промок. Иди ближе к центру, тут меньше капает. Сынмин обхватил Хёнджина за плечо и коротко, уверенно потянул на себя, заставляя встать практически вплотную. Теперь Хёнджин утыкался подбородком прямо в жесткую ткань сынминовой куртки. И в горле мгновенно, с новой, удвоенной силой закололо от этой невыносимой, приторной сладости. Огромный, липкий ком, который мешал нормально дышать, сдавливал грудную клетку изнутри так, что сердце начинало стучать где-то в районе висков. Хёнджин смотрел на тяжелые капли, разбивающиеся о лужу в десяти сантиметрах от его кроссовок. Эта вынужденная близость, этот шум воды, отрезавший их от всего остального мира, этот запах лаванды, смешанный со свежестью дождя, всё это казалось Хёнджину какой-то изощренной, прекрасной пыткой. Сынмин просто заботился о друге, чтобы тот не простудился перед майскими зачетами. Его логика была простой, понятной и чистой. А Хёнджин в это время медленно разрушался изнутри от этого тепла, понимая, что этот ливень когда-нибудь закончится, козырек перестанет их прятать, и им придется снова вернуться к своим привычным ролям на расстоянии шага друг от друга. — Эй, Хёнджин, ты чего затих? — Сынмин слегка наклонил голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Совсем замерз? — Нормально всё, — глухо отозвался Хёнджин, не поднимая глаз и сильнее утыкаясь носом в воротник чужой куртки, просто чтобы вдохнуть этот запах еще раз, зафиксировать его в памяти до малейших нюансов. — Просто жду, когда это кончится. Еще один момент, который Хёнджин часто прокручивал в голове, случился через неделю после того ливня, когда они впервые за весну решили залезть на крышу хёнджиновой девятиэтажки. Это было их старое, заброшенное место еще со времен средней школы, но в последнее время они бывали там редко из-за сломанной и вечно запертой двери на чердак. Однако в тот день ТСЖ проводило какие-то ремонтные работы, и тяжелый навесной замок остался висеть незащелкнутым. Они поднялись туда ближе к восьми вечера, когда солнце уже начало медленно покружаться за горизонт, окрашивая край неба в густой, тревожный оранжево-розовый цвет. На крыше было ветрено и пусто. Под ногами шуршал старый, потрескавшийся рубероид, пахло нагретым за день гудроном, сухой пылью и бесконечным простором. Сынмин сразу прошел к самому краю, где бетонный парапет поднимался чуть выше пояса, и уселся прямо на него, свесив ноги на технический выступ. Его темная толстовка раздувалась от ветра, делая его силуэт широким и каким-то размытым на фоне заката. — Сынмин, слезь, упадешь — Хёнджин подошел сзади, чувствуя, как от высоты и вида уходящей вниз вертикали стены немного немеют пальцы. — Не упаду, я крепко держусь, — Сынмин даже не повернулся, продолжая смотреть на раскинувшийся внизу район. Хёнджин вздохнул, но спорить не стал. Он устроился рядом, спиной к парапету, сползая по бетонной стене на корточки и вытягивая длинные ноги. Ветер шумел в ушах, заглушая далекие звуки автомобильных сирен и крики детей на площадке. Сынмин залез в карман, вытащил старый запутанный провод наушников и принялся терпеливо распутывать его своими тонкими пальцами. Распутав, он протянул один вкладыш Хёнджину. Это был их старый, негласный ритуал делить одну музыку на двоих, когда не хотелось разговаривать. Хёнджин вставил пластиковый кругляк в ухо. Из динамика тут же полился тихий, меланхоличный гитарный перебор какой-то старой инди-группы, которую Сынмин нашел в глубинах интернета. Музыка идеально ложилась на этот остывающий город, на этот оранжевый закат и на то тягучее молчание, которое всегда повисало между ними в такие минуты. Сынмин опустил голову, глядя на свои руки, лежащие на коленях. На его среднем пальце снова синел четкий, свежий след от протекшей гелевой ручки. Он опять весь день заполнял какие-то бесконечные таблицы по анатомии человека. И этот резкий, чернильный запах, подхваченный потоком ветра, снова смешался с чистым лавандовым ароматом его одежды. Лаванда и чернила на фоне нагретого гудрона крыши. Хёнджин закрыл глаза, сильнее вжимаясь затылком в шершавый бетон. Внутри него снова, с какой-то ленивой, но неотвратимой силой разлилась эта знакомая сахарная сладость. Она заполняла все пространство, вытесняя из головы любые другие мысли. Хёнджин чувствовал себя абсолютно беспомощным перед этим ощущением. Сынмин сидел так близко, провод от наушников натягивался между их головами при каждом движении, связывая их этой тонкой пластиковой нитью, но эта нить была единственным, что их по-настоящему объединяло. В остальном они оставались на разных полюсах: Сынмин двигался вперед, к своей медицинской карьере и взрослой, структурированной жизни, а Хёнджин застрял здесь, на этой крыше, в этой глухой, невыносимой и одновременно прекрасной безысходности своей первой любви. Он открыл глаза и посмотрел на профиль Сынмина. Тот тихо подпевал словам песни, едва шевеля губами, его взгляд был устремлен куда-то сквозь серые коробки многоэтажек. Хёнджин протянул руку и слегка задел пальцами провод наушника. Ему не нужны были ответы, не нужны были и признания, ему было достаточно этой крыши, этой чернильной лаванды и этой сладкой, застывшей во времени пытки. Вечером того же дня они, как обычно, вернулись в комнату Сынмина. Это было их привычное, насиженное годами убежище от внешнего мира. На рабочем столе горела небольшая настольная лампа с гибкой ножкой, отбрасывая длинные, изломанные тени на обои в мелкую блёклую полоску. На полу у кровати валялся раскрытый рюкзак Сынмина, из которого небрежно торчал угол тетради. Хёнджин привычно устроился на широком подоконнике, подтянув колени к самому подбородку и глядя сквозь немытое стекло на улицу, за которой медленно сгущались плотные сиреневые сумерки. В комнате пахло точно так же, как и всегда — ничем особенным для постороннего человека, но для Хёнджина этот запах был уникальным. Это была смесь чистого жилья, старых бумажных книг, легкой пыли и того самого едва уловимого лавандового кондиционера, который, кажется, навсегда въелся в тяжелые ночные шторы и ковровое покрытие. Сынмин возился у стола, перебирая плотные карточки для подготовки к предстоящим экзаменам. Его широкая спина в огромном домашнем худи выглядела слишком буднично без какого-либо намека на эстетику. — Ты долго ещё собираешься гипнотизировать мою стену? — не повернувшись, спросил Сынмин. Его голос был ровным, слегка глуховатым и уставшим после тяжелого учебного дня, наполненного факультативами. — Не знаю, — тихо, почти шёпотом отозвался Хёнджин, переводя взгляд с окна на четкий профиль друга. — Думаю просто. — Вредно тебе думать, противопоказано, — Сынмин наконец обернулся, бросил на стол пластиковый ластик и неторопливо подошёл к подоконнику. Между ними было от силы полметра свободного пространства. Хёнджин замер, не меняя позы. Он внимательно присмотрелся к мелкой, едва заметной царапине у Сынмина на переносице: наверное, опять зацепил ветку какого-нибудь куста, пока шёл через дворы, срезая путь после школы. В этот момент Сынмин привычным движением поправил растянутый ворот своего худи, и до Хёнджина снова долетел этот слабый, тёплый, обволакивающий шлейф кондиционера для белья. Лаванда. Та же самая, что и три года назад, когда они точно так же сидели здесь, только ноги у них тогда были короче, а заботы ограничивались выбором компьютерной игры на вечер. У Хёнджина внутри снова шевельнулось то самое липкое, сладкое чувство сахарной ваты. Оно медленно поднималось по пищеводу, обволакивало горло, мешая сделать нормальный, полноценный вдох. Хёнджину вдруг с глухой, отчаянной невыносимостью захотелось протянуть руку, коснуться кончиками пальцев этой мелкой царапины на переносице Сынмина, мягко провести по ней, спускаясь ниже, к обветренным губам. Просто для того, чтобы проверить реален ли этот человек перед ним, или он сам выдумал его идеальный образ в своей голове от одиночества. Безысходность всей этой ситуации завораживала своей цикличностью: Сынмин стоял так близко, что Хёнджин мог физически слышать мерное движение воздуха в его легких, но мысленно Сынмин был бесконечно далеко, решая свои учебные тесты и планируя дальнейшее. Хёнджин судорожно шмыгнул носом и резко, почти дёргано отвернулся обратно к окну, где на улице уже окончательно воцарилась темнота, скрыв очертания деревьев. — Сынмин. — Чего? — Ничего. Просто так позвал. Сынмин коротко вздохнул, качнув головой, беззлобно щелкнул Хёнджина согнутым пальцем по лбу и направился к двери из комнаты: — Чай пить будешь? Или так и продолжишь сидеть тут с лицом оскорблённого непризнанного гения? — Буду, — выдохнул Хёнджин, медленно сползая с подоконника на пол. Они пили дешевый чай в пакетиках на маленькой, заставленной банками кухне Сынмина под тихий, монотонный бубнёж старого телевизора, который показывал какую-то нелепую передачу. Сынмин что-то увлеченно рассказывал про новые правила заполнения экзаменационных бланков, про то, что проходной балл в этом году собираются поднять, и нужно срочно поднажать по биологии. Хёнджин механически кивал в такт его словам, делая вид, что полностью вовлечен в разговор, но на самом деле он просто смотрел на руки Сынмина. Тонкие, изящные пальцы удерживающие горячую керамическую кружку с трещиной на ободке. Аккуратно подстриженные ногти. Хёнджин чувствовал себя на его фоне каким-то нелепым, хаотичным набором случайных эмоций, который держится в куче только потому, что Сынмин каждый день собирает его до кучи одним своим присутствием. Время шло своим чередом, недели медленно сменялись неделями, незаметно превращаясь в месяцы. Весна с её серым, грязным небом наконец отпустила остатки зимы. Несмотря на этот стремительный природный переход и нарастающую суматоху выпускного класса, между ними внутри этого микромира абсолютно ничего не изменилось. Они всё так же делили одни наушники на двоих по дороге в школу, слушая меланхоличные треки, всё так же бурно спорили из-за невыполненной вовремя домашней работы и часами сидели по вечерам в той же полосатой комнате. Стабильность Сынмина никуда не делась, она оставалась его главным якорем, и Хёнджин всё так же продолжал тихо, совершенно незаметно для окружающих тонуть в своих чувствах, не надеясь на спасение. Разве что теперь к привычной, въевшейся в подкорку лаванде домашнего уюта добавился ещё один короткий, но невероятно стойкий штрих, который Хёнджин начал замечать постоянно. Запах дешёвых синих чернил. Из-за того, что Сынмин теперь конспектировал круглыми сутками, писал бесконечные тренировочные тесты, заполнял бланки строгой отчётности, его ручки вечно текли, не выдерживая такого дикого темпа эксплуатации. Хёнджин то и дело ловил себя на том, что подолгу разглядывает тёмно-синие, въевшиеся в кожу пятна на среднем пальце Сынмина, прямо там, где обычно образуется мозоль от ручки. Раньше запах был слабее, а пятна меньше. И когда Сынмин садился слишком близко, этот резковатый, специфический, слегка химический запах свежей чернильной пасты смешивался со шлейфом кондиционера для белья. Лаванда и протёкшие чернила. Удушливая, странная, ни на что не похожая смесь, от которой у Хёнджина внутри всё переворачивалось каждый раз. Метафорическая сахарная вата на языке из-за этого нового запаха казалась ещё более тягучей, плотной, оседая где-то глубоко в горле сладким, невыносимым осадком, который невозможно было ни запить водой, ни сглотнуть. В один из таких типичных весенних дней они снова сидели на подоконнике в комнате Сынмина. За открытым окном шумел первый настоящий тёплый дождь, крупные капли с размаху бились о жестяной отлив, размывая скопившуюся за зиму пыль. Сынмин сосредоточенно, не отрываясь, листал какой-то тяжелый сборник задач, и Хёнджин снова отчетливо уловил этот чернильный шлейф от его ладоней. Сынмин в очередной раз испачкал пальцы, даже не заметив этого в процессе работы. Хёнджин молча смотрел на этот синий след на его светлой коже, чувствуя, как знакомая, тупая безысходность мягко, но уверенно сжимает его сердце своими холодными пальцами. Ничего не менялось. Всё оставалось на своих местах, застыв в каком-то вечном моменте. Сынмин был рядом, чернила текли, лаванда пахла, а Хёнджин продолжал молчать, изо дня в день завораживаемый этой неизменной, тихой и такой сладкой пыткой. Сынмин неторопливо перевернул плотную страницу сборника, и лёгкий поток воздуха из окна снова принёс этот смешанный аромат чистоты и канцелярии. Хёнджин чуть заметно подался вперёд всем телом, мысленно фиксируя этот момент, эту секунду, которая утекала сквозь пальцы, как дождевая вода по стеклу. Между ними не было признаний и не намечалось никакого финала. Их история не двигалась к логическому концу, она просто замерла в этой высшей точке подросткового ожидания. Жизнь продолжала идти своим чередом по этому старому, заспанному двору. Сахарная вата полностью растаяла, оставив после себя лишь едва уловимое, лавандовое послевкусие на губах и эту прекрасную, завораживающую сладость.