Weak In Front Of You

Twenty One Pilots

Car Radio

Габриэль не жил, он выживал последние года на нищенскую зарплату, хотя, казалось бы — престижная работа, радуйся, покупай квартиру. Если бы «престижная работа» подразумевала в себе не только огромное количество однотипных костюмов в шкафу, а и адекватную зарплату, то Габи не жаловался бы, конечно нет. Но, как раз-таки, коллекция белых рубашек — единственное, чем он может похвастаться. Он, на самом деле, нихрена в автомобилях не понимал, но язык у него был подвешен достаточно, чтобы убедить очередного олигарха купить очередную машину именно в их салоне. — Ох, этот автомобиль в расцветке космо — в единственном экземпляре! — бразилец хлопнул в ладоши, обходя авто, на которое упал взгляд клиента. — Lamborghini Urus, роскошный автомобиль класса люкс с высокой производительностью, подходит как для семейных поездок, так и для рабочих, деловых... — ему не дают договорить, перебивают, взмахивая рукой. — Не интересно, amigo, покажи мне что-то толковое. Габи сдерживается, чтобы не закатить глаза и не плюнуть в морду этому грубияну тотчас же, когда видит знакомый силуэт у двери. «Хвала небесам», — думает парень, когда владелец магазина подходит к ним, радушно улыбаясь клиенту. На самом деле Бортолето знает, что начальника тошнит от этой личности не меньше. — Здравствуйте, мистер Гарвис, как Ваши дела? — Нико завязывает несуетливый диалог с противным мексиканцем, и отводит его в сторону лимитированных и самых дорогих машин салона. Каким бы прекрасным Габи не был продавцом — вешать лапшу на уши лучше всего умеет только Хюлькенберг. В нём видят не «бомжа на подработке», а соперника, которому хочется доказать своё преимущество, и они готовы купить самую дорогую машину в салоне, лишь бы Нико подумал о их богатстве. Спойлер: Нико думал только о своём омеге, который сейчас нервно топтался с ноги на ногу в стороне. Габи молча выходит из магазина и садится в авто возлюбленного, которое он знает очень и очень хорошо. Позволяет себе выдохнуть, и расплавится на сидении как желе, поджав ноги в черных кроссовках к груди. Кроссовки и классический костюм решение смелое, но удачное, ведь так сочетается с внешностью бразильца.Он готов был сжечь все эти одинаковые белые рубашки и вернуться к любимым чёрным джинсам, в которых хотя бы чувствовал себя собой, но работа блокирует даже это желание. — Поедешь со мной в четвертый филиал? — Нико садится и сразу заводит машину, но замечает состояние омеги. Его взгляд сразу же наполняется беспокойством, и тяжелая ладонь ложится на бедро Бортолето. Он наклоняется ближе, заглядывая во влажные от слёз глаза. — Малыш? Что-то произошло? — Нико, они мне так все надоели. Они считают меня неспособным, неинтересным, понимаешь? Меня окружают не те люди, которых я хочу видеть в своём окружении, — Габриэль говорит тихо, прикусывая дрожащую губу. — Ты же знаешь, что можешь не работать здесь, правда? Я могу обеспечить тебя полностью. — Не начинай, пожалуйста. Я не хочу быть содержанцем, чтобы все думали, что я работаю по «блату», и тем более не хочу видеть твои деньги на моих счетах. Я самостоятельный, я могу добиться всего сам. Наверное, за это Нико и полюбил этого омегу. Он не был покладистым, как другие, не подходил под глупые стандарты «хранителя домашнего уюта», был самонадеянный и никогда, никогда не просил помощи. И Хюлькенбергу было бы стыдно за их разницу в возрасте, если бы это не Габи заметил его и не начал добиваться. Первые полгода Нико пытался игнорировать парня, потом — стало невыносимо, и за два года их отношений он не пожалел ни разу. — Да. Точно, прости, — немец кивает, и отстраняется, выезжая с парковки. Рука на бедре младшего сжимается сильнее. — Но я хочу хотя бы раз отстоять свою точку зрения. Не как твой альфа, а как твой начальник. Ты действительно самый упорный работник, и, Габи, я дам тебе повышение. — Нет! — Бортолето резко мотает головой, испуганно смотря на немца. — Пожалуйста, Нико, ты же знаешь, как остальные будут смотреть на меня... — А тебе не плевать? Ты упахиваешь за весь отдел, пока они то и дело только распивают чай. Иногда я сомневаюсь, что в их кружках действительно чай. Всех бы уволил, но тебе тогда будет ещё сложнее. Я не стану рисковать твоим здоровьем. — Нико, давай не начинать снова. Мы с тобой ссоримся каждый раз по одной и той же причине, я устал от однотипных разговоров. Итог будет тот же, ты сам знаешь. Альфа тяжело вздыхает, и убирает руку, уместив её на руль. Когда-нибудь он привяжет Габи к изголовью кровати для его же блага, и, к сожалению, речь шла совсем не о шибари. — Завезёшь меня домой? Мне нужно переодеться. Костюм душит, — Нико кивает пару раз, останавливаясь на светофоре. — А ещё, если ты забыл, ты можешь носить что-то кроме этих костюмов. — Есть чёткий дресс-код, я буду ему соответствовать. Меня и так не воспринимают серьёзно, если я ещё и в джинсах приду — буду смахивать на подростка. В таком случае на меня даже не посмотрят. Хюлькенберг устало вздыхает, и потирает переносицу. Красный свет сменяется зелёным, и он выезжает на улицу к их дому. — После твоего описания работы в моём магазине у меня всё большее желание уволить тебя, но ты ведь найдёшь другую работу, ещё хуже. И там я не смогу контролировать ситуацию. Единственный вариант запереть тебя дома, приковать к батарее, но ты перегрызешь цепи и убежишь через окно, я слишком хорошо тебя знаю. — Если тебя что-то не устраивает, то не нужно было начинать эти отношения. Ты всегда знал, какой я, — Габи фыркает, и обнимает себя за плечи, отворачиваясь к окну, на что Нико лишь усмехается с тихим смешком. — Мне напомнить, что это ты начал эти отношения? Да и к тому же, я не говорил, что мне что-то не нравится. Я просто беспокоюсь, — Бортолето не реагирует на это, даже не повернувшись к возлюбленному. — Baby, du bist unerträglich, und aus irgendeinem Grund kann ich immer noch an niemand anderen denken. — Ты знаешь, что я всё равно ничего не понял, — бразилец закатывает глаза, но все же оборачивается. Если Нико начинает говорить на немецком, то чаще всего это безумно слащавые и приятные вещи, которые Габи обожает, пусть и делает вид, что ему всё равно. Машина паркуется у небольшого, но уютного дома, бразилец выходит первый. Его шаг быстрый, нервный, в голове слишком много мыслей, а на плечи давит чувство того, что его ущемляют, хотя Нико никогда бы так не поступил. Нет, Хюлькенберг ни разу в жизни даже намёков не делал на то, что Габриэлю стоит унять свой характер, что он какой-то «не такой», и что ему нужно быть домоседом с детьми на плечах. Возможно, именно поэтому Бортолето любил своего альфу настолько сильно. После красивого сада, который обустроен на переднем дворе, и дорожки с подсветкой по бокам, виднеется немалая терраса со столиком и двумя диванчиками. На стене висит гирлянда, которая сейчас выключена, но Габи чётко помнит нежно-жёлтое свечение, которое только добавляет уюта. Дом встречает не привычным чувством комфорта и, наконец-то, нетронутых личных границ, а безумно навязчивым запахом шоколада и карамели, от которого начинает мутить и к горлу подступает тошнота. Парень даже не скидывает обувь, когда впопыхах ходит по идеально чистому полу, который отражает каждое движение поверх себя. Спустя минуту все окна уже открыты настежь, пока Нико стоит у прохода, снимая обувь. Габриэль всегда был чистоплотным до ужаса, и его поведение сейчас показалось альфе максимально странным, ведь он чётко помнит, как сам Габи два дня назад часа четыре без отдыха вычищал этот же пол до блеска. — Боже, какой же это ужас, как воняет, — бразилец спускается по ступенькам, наконец-то соизволив снять обувь, которую ставит на полку у двери. — Ты чувствуешь? Этот шоколад и карамель, это ужас. — Малыш, я чутка не понимаю, — Хюлькенберг слегка озадаченно осматривает возлюбленного, нервно улыбаясь. — Это же твой феромон, ты уже должен был привыкнуть... — Я знаю! — Габриэль перебивает немца, повышая голос. Он, кажется, сам не замечает своего поведения, когда поднимается по ступенькам в спальню, чтобы переодеться. — Просто воняет, ужасно воняет, у меня и так мигрени, а этот ужасный запах провоцирует ещё и тошноту. — Может, стоит провериться у врача? Частые мигрени это не очень хорошо, — альфа старается не шуметь, когда поднимается по ступенькам следом за Габи. — Я сам разберусь, окей!? — парень кричит, хватаясь за голову, но замирает, делая несколько глубоких вдохов. Он оборачивается к Нико, и взволнованно его осматривает. Габи никогда в жизни не был настолько эмоциональным и он сам пугается этого состояния. — Боже, Нико, прости, — он подходит к возлюбленному, и крепко его обнимает, утыкаясь в шею Хюлькенберга. В отличии от собственного — от запаха альфы не тошнит, наоборот: тело расслабляется, мысли куда-то исчезают и хочется расплакаться от осознания своей ошибки. — Габи, я не обижаюсь. И не злюсь, я просто волнуюсь. Я люблю тебя больше жизни, и ты знаешь что у меня никого кроме тебя нет. Я сильный только для других, перед тобой я слабее ребёнка, — Нико прижимает парня к себе, утыкаясь носом в тёмные кудри. — Постоянная головная боль это не хорошо. Совсем. И чувствительность к запахам. Может начаться светобоязнь, а это ещё хуже — от воспаления головного мозга и до других страшных вещей. — Хорошо, я завтра съезжу в больницу. Обещаю. Пока ты будешь на работе, я сдам все анализы, и покажу тебе, чтобы ты не волновался, — Бортолето отстраняется и берёт лицо старшего в ладони, чтобы чмокнуть его в нос. В уголках глаз стоят слезы, вот-вот готовые сорваться вниз по щекам. — Не плачь. Характер — это не твоя вина. Переодевайся, нам пора в четвертый филиал, а потом мы заедем в ресторан на углу улицы. ***

Billie Eilish

No Time To Die

Габриэлю кажется, что он в жизни не чувствовал большего потрясения, огорчения и ненависти к себе одновременно, чем сейчас, когда он выходил из кабинета врача. В голове эхом проносились слова врача о диагнозе, который и диагнозом-то не являлся. «Могу с уверенностью подтвердить беременность на сроке в пять-шесть недель. Могу Вам прописать препараты для упрощения Вашего состояния и нынешнего токсикоза...» — Сейчас я тебе пропишу, блять! — Габи агрессивно пинает какой-то камешек, быстро запихивая бумаги с результатами анализов в сумку. Хочется реветь, кричать, и рвать на себе волосы от досады. Это он теперь рожать должен? Уходить в декрет, мучиться с огромным животом, чтобы потом на него смотрели с сожалением и причитали, какой он порядочный «правильный» омега? Никогда, блять, никогда в жизни. Он скорее прострелит себе висок. В кабинете врача он сразу задал вопрос о возможности прерывания беременности, но ему сразу поставили крест на этом исходе событий, уведомив о возможном бесплодии после. Габриэль пусть и ненавидит всю эту ситуацию, чувствует отвращение, но понимает, что ему только двадцать два, и он слишком молод для этого, а Нико уже довольно взрослый, и семью в будущем построить захотят оба. Построить семью. Это словосочетание Бортолето ненавидел тоже. Разве он с Нико не семья? Разве обязательно иметь ребёнка для того, чтобы с уверенностью называть себя семьёй? Идиотские, идиотские стереотипы. Он снова захотел прострелить себе висок. Парень заходит в кофейню, закрывая глаза на то, что от феромонов чужих людей вокруг снова воротит. Он заказывает себе любимый капучино, и садится за столик в углу. Воротник водолазки впивается в кожу шеи и, кажется, душит. Габи оттягивает его пальцем, но это мало чем помогает. Взгляд цепляется за кольцо на пальце, подаренное Нико на Рождество в прошлом году, и он откидывается на спинку стула. А как сказать о всей этой ситуации Нико? Никак. Он сделает аборт, а потом скажет альфе, что в больнице сказали о его бесплодии, что это какая-то хроническая хрень, проблемы с органами... Боже, неважно. Он придумает что-то. Капучино приносят быстро. Улыбчивый бариста, которому, конечно же, всегда добрый Габриэль улыбается в ответ, хотя от сладкого цветочного феромона тошнит сильнее. Он раздумывает об этой ситуации все сорок минут, что сидит над одним несчастным кофе, сделав от силы три глотка. Звонок Нико вырывает из гула собственных мыслей, и омега вздрагивает, вытягивая из кармана телефон. Как оказалось — это уже второй звонок телефона, ведь первый он даже не заметил. — Да, — он берёт трубку, и руки заметно дрожат, хотя внутри он чувствует уже ровным счётом ничего. — Габи, что там? Почему ты не отвечаешь? — Отошёл в уборную. Я сейчас в кафе, решил выпить немного кофе, — голоса в голове назойливо шепчут о том, что нужно соврать, что только так он может уберечь себя от самовосприятия и восприятия себя другими. — С анализами всё хорошо. Просто, как оказалось, я действительно метеозависим. — Хорошо. Я перезвоню тебе, сейчас за рулём, еду в Кёльн, так что буду только под утро. Там в бардачке я утром деньги оставил на заправку, — в динамике слышится шум, видимо, Нико поставил телефон на подставку. — Всё, целую. Он отключается, не дав и слова сказать Габи. Значит, действительно занят. Бразилец упирается руками в стол, прижимая ладони к глазам, будто это может прогнать мысли. Сейчас Нико занят, разъезжая по всей Германии и подписывает разные многомиллионные контракты, он уставший и занятой, беременный омега ему действительно сейчас будет совсем ни по чём. Только обуза. Парень подрывается с места, оставляя щедрые чаевые, но даже не забирает остывший кофе с собой, чтобы допить его. Он просто выскакивает из кофейни и идёт к авто, за рулём которого по пути домой позволяет себе пролить немного слёз. Перед домом он заставляет себя успокоится, ведь на участке стоят камеры, которые просматриваются раз в неделю, и Нико обязательно спросит парня о причине такого состояния. Дома он сжигает результаты анализов в камине и убирает пепел, чтобы этого не было видно. Только после этого он решает забыть о ситуации хотя бы на этот вечер, и спустя почти три часа бессмысленного метания по постели он засыпает. *** Каждый день Бортолето проходит через ад. Мысли преследуют его везде, постоянный токсикоз не даёт забыть о факте беременности ни на секунду, и он серьёзно думает о том, что совсем скоро загремит в психдиспансер. На работе он пашет в два раза больше, приходит домой измотанный, чтобы сразу лечь спать, даже толком не контактируя с Нико. Парень просто хочет избавиться от этого противного чувства, когда в зеркале заметны те изменения, которых быть не должно. Может, те мысли, которые кажутся голосами, на деле действительно являются уже каким-то диагнозом — он не знает, и знать не хочет. Когда решение принято остаточно — в больнице его ждёт совсем не радостная новость. — Плод уже сформирован, аборт невозможен. Мы не имеем права буквально убивать человека. Как минимум — это моральные установки, как максимум — это уголовное преступление. Тогда-то земля из-под ног уходит остаточно. Всю следующую неделю парень делает всё, чтобы вызвать выкидыш, как подсказывают треды и истории на реддите, но к его огромному сожалению — ребёнок выживает даже после таких мучений и себя, и своего недо-папы. Папой Габриэль себя после такого не сможет назвать долго.

The Feels

Disappear

Пиком становится момент, когда он на полном серьёзе задумывается о том, чтобы вспороть себе брюхо, пока моет посуду, и на глаза попадается нож. Для разделки мяса, добротный, острый и большой. Он пугается этой мысли, и тарелка просто выскальзывает из рук, разбиваясь о пол. В глазах слёзы, и он дрожит, оседая на пол в панике. Пальцы зарываются в волосы, непонятно зачем — то ли чтобы облегчить внутреннюю боль, вырывая их, то ли чтобы вытянуть голоса из головы насильно. Нико влетает на кухню в панике, сразу упав на колени рядом с омегой. Он аккуратно поднимает его с пола и тратит не меньше сорока минут, чтобы успокоить возлюбленного. Когда тот приходит в себя, Нико пытается обнять его, но Габи отталкивает его за плечи. — Габи? Я не понимаю, что с тобой происходит в последние недели. — Ты должен понимать. Ответственность за всё это была на тебе! Ты сам виноват в том, что происходит! Теперь на моих плечах беременность, и ребёнок, которого я уже ненавижу, — омега делает передышку, захлебываясь в собственных слезах. Сделать нормальный вдох получается только с четвертого раза, но язык всё так же не поддаётся командам мозга, заставляя заикаться. — Я пытался убить его на протяжении месяца, даже не задумываясь о том, что могу убить и себя этим! Всё дошло до того, что я серьёзно задумался о том, чтобы вскрыть себе живот, Нико! Это то, чего ты хотел!? Да!? Нико замирает. Тело начинает дрожать, и он впервые испытывает агрессию к младшему, который даже в таком состоянии остаётся центром его вселенной. — Ты обвиняешь меня в проблеме, о которой я не знал? Ты серьёзно сейчас? — альфа подходит ближе, пока в глазах накапливаются слёзы обиды, и он впервые повышает на Габриэля голос. — Ты настолько не доверяешь мне, что решил скрыть беременность от меня? Беременность нашим ребёнком. Ты сделал выбор за меня, ты хотел убить его, убить себя, и даже не подумал обо мне. Да? Получается ведь так, — он прикусывает губу и срывается с места, делая несколько шагов назад. Ладонь судорожно проходится по волосам, и в голову приходит осознание всей ситуации. Это происходит медленно, ведь всё произошедшее требует времени для обработки. — А если бы ты смог? Если бы убил его!? А себя!? Как было бы мне тогда?.. Последние слова срываются шёпотом, а слёзы текут по щекам, и Хюлькенберг даже не пытается их скрыть. Бортолето напротив в таком же состоянии, агрессивно сжимает кулаки до побелевших костяшек, и хочет что-то сказать, но его быстро перебивают. — Ты эгоист. Я все наши отношения терплю тебя, все эти годы пытаюсь уберечь тебя от самого себя, от меня же, я терплю все твои выходки, никогда не припоминаю тебе о том, что ты со мной делаешь, и ты всегда, сука, пользуешься этим! — Нико подходит к парню снова, ведь инстинкты кричат о том, что стоит показать свой истинный характер хотя бы раз, и показать в том, что альфа может сделать с омегой. Когда Хюлькенберг ловит себя на этой страшной мысли, понимает, что может наговорить слишком много — просто выходит из дома, схватив кофту с вешалки и громко хлопнув дверью. ***

Måneskin

Il Dono Della Vita

На парковке какого-то магазина пусто, на часах время близится к шести часам утра. Нико сидит здесь долго, но после десяти вечера он перестал считать время, скуривая одну сигарету за второй в попытках успокоится. Нет, он разозлился не от того, что Габи не хочет ребёнка, но причин для злости много. Точнее много причин для обиды, которая настолько сильная и сокрушительная, что в какой-то момент перерастает в безмерную злость на самого себя, что решил не вмешиваться в состояние омеги, когда заметил его. Злость на Габриэля за всю эту сцену, злость на всю ситуацию, и страх до мозга костей от осознания того, что его глупый, безумно глупый, но такой любимый и драгоценный омега мог натворить. Он пытался хоть час поспать, но как только глаза закрываются — он отчётливо видит картину маслом того, на что чуть не сорвался Бортолето. Мозг представляет слова врачей о том, что ни ребёнка, ни Габриэля спасти не удалось. Новость о ребёнке, о котором Нико не знал (и до сих пор не мог поверить), ошарашила бы, но она была бы ничем на фоне новости о возлюбленном. Что было бы потом? Нико не задумываясь умер бы следом. Жизнь без Габи перестала существовать примерно в момент их первого поцелуя, и сейчас он просто старается не думать ни о чём, включив на телефоне какой-то фильм. Инстинкты в этом мире до безумия вещь страшная, когда ты совсем не контролируешь себя, и он отчётливо чувствовал желание прекратить истерику Бортолето любой ценой в момент, когда одна проблема наслоилась на другую. Альфа настолько сильно испугался этого, что просто выбежал из дома и проревел в авто не меньше двух часов. Нет, ему не стыдно за то, что он слабый. Он будет повторять столько, сколько нужно, что перед своим омегой он бессилен. И он гордится этим. Да, он не волновался за ребёнка. Он готов никогда не иметь детей, если только Габи будет в норме. Ему не нужен никто кроме Габриэля, и они разобрались бы вместе со всем этим дерьмом, если бы омега только позволил ему, но нет, этот идиот снова решил справиться со всем сам. Нико всегда ценил любовь к самостоятельности в бразильце, но теперь она настолько вышла за рамки, что это злило его не меньше всего остального. — Господи, — Нико тушит очередную сигарету и закрывает дверь машины, чтобы завести двигатель. Он просто надеется, что его омега спит, а не переваривает всё сказанное Нико на эмоциях из разу в раз, как он умеет. *** В доме тихо, темно. Но Габи не спит, он сидит в гостиной, когда Нико возвращается. В окне виднеются первые лучи восходящего солнца, разливаясь тёплыми линиями по светлому полу. Хюлькенберг молчит, когда садится рядом и притягивает младшего в свои объятия. Зарывается носом в волосы Габриэля, тяжело вздыхая. — Я люблю тебя, — он говорит это спокойно. Не признание, просто факт его чувств, но голос всё равно дрожит. — Поэтому мы с тобой смогли бы побороть абсолютно всё препятствия, если бы ты только позволил. Я уважаю тебя, твои границы, поэтому всегда наблюдал за твоими решениями с дистанции, не позволяя себе вмешиваться. Но ты действительно сделал мне больно, не фактом твоего нежелания беременности, а фактом того, что ты это скрыл от меня. От меня, Габи. — он переводит дыхание, ведь говорить о том, что накипело, больно до сих пор. — И чуть не натворил глупостей. Мне всё равно на ребёнка, если это ставит под сомнение твоё моральное и физическое здоровье. Меня без тебя не может существовать, понимаешь? Слёзы снова текут по его щекам, утопая в тёмных кудрях возлюбленного. Тот тоже не в лучшем состоянии — будто тряпичная кукла всем весом уместившись в руках Нико. Он устал, и устал прятать эту усталость. — Я боюсь, что я потеряю себя. Все будут причитать, какой я хороший омега, какой я молодец, родил, храню домашний очаг и уют, — Габи судорожно выдыхает. — Делаю всё, чтобы мой альфа гордился мной. Я не хочу, Нико. — Я вырву глотки каждому, кто скажет тебе подобное дерьмо. Твой альфа гордится тобой просто потому что ты такой, какой ты есть. Упёртый, самоуверенный, своенравный. Иначе и быть не могло. И ребёнок ни в коем случае не меняет твоего нрава и характера, наоборот — подтверждает то, насколько ты сильный. И плевать я хотел, что и кто о тебе подумает, когда тебя настоящего знаю только я и самые близкие, — Нико поднимает лицо омеги на себя, и целует в уголок глаза. — Если захочешь, то мы откажемся от ребёнка. Да, мне будет тяжело, я этого не скрываю, но для меня в этом мире важнее тебя нет ничего. — Я ещё подумаю, хорошо? — Габриэль старается не плакать, но мысль о том, что его, их ребёнок будет где-то в жестоком мире, непонятно с какой судьбой — тревожит его. Действительно тревожит, ведь такой вариант он не рассматривал, но сейчас он кажется худшим из возможных, даже хуже смерти. — Сколько тебе нужно. Но, в любом случае, я осознал насколько много ты для меня значишь в полной мере только сейчас, — Нико вытягивает из кармана спортивной кофты маленькую бархатную коробочку. Открывает её, протягивая Габриэлю. Он не становится на одно колено, ведь смысла в этом нет, если он всю жизнь готов стоять на двух коленях перед Габи. — Не хочу даже думать о жизни без тебя. Пожалуйста, будь со мной всегда. Выходи за меня. Бразилец не удивляется этому действию, но слёзы срываются по щекам всё равно. Сколько они уже выплакали за этот вечер? Он кивает, не в силах сказать и слова, и зарывается носом в шею старшего. Протягивает ему ладонь, чтобы тот заботливо надел золотое кольцо на тонкий палец и поцеловал после. — Я люблю тебя. Прости меня за мои глупые выходки, — Габриэль жмётся ближе, будто пытается стать одним целым с Нико. — Главное, что мы всё равно вместе и ты цел, — альфа улыбается, когда целует возлюбленного, наконец-то успокоившись. ***

Eminem

Mockingbird

— Дядя, — маленький Тэо тычет пальчиком на только что зашедшего домой Нико. Тот удивлённо смотрит на сына, и подбегает к нему, подхватывая на руки. — Проказник! Никакой я не дядя, я папа, — Хюлькенберг пытается сделать серьезное выражение лица, но не может, когда маленькие пальчики касаются его лица, рассматривая тёмными сияющими глазами. — Папа, — малыш будто закрепляет новое знание, и ярко беззубо улыбается, буквально беззубо, ведь из зубов у него только один верхний. Габриэль выходит из кухни с лёгкой уставшей улыбкой, и целует Нико в щеку, потягиваясь после. — Ничего не знаю, Тэо на тебе, а я ухожу с Гасли. Когда буду — не знаю, буду ли я трезв — тоже под большим, огромным вопросительным знаком, — омега хмыкает, скрываясь за дверью ванной комнаты. Хюлькенберг ни секунды не возмущается, лишь закатывает глаза, но проводить время с сыном — одно удовольствие, поэтому он сам не против. Да и Габи после домашних дел тоже стоит отдохнуть. Примерно на восьмом месяце он твёрдо решил оставить ребёнка, ведь не мог представить существования со знанием про своего ребёнка в другой семье с неизвестным исходом. Он чувствовал ответственность, да и гормоны явно повлияли, но ни разу не пожалел. Он не променял бы ни на что первое «папа» в его сторону, не променял бы первую улыбку, обращенную к нему и первое касание маленькой ладони к собственной. Омега старается не вспоминать те ужасные два месяца его жизни, и наслаждается тем, что имеет сейчас — отдыхом от работы, времяпровождением с сыном и подобными вылазками в клуб по вечерам, ведь Нико никогда не запрещал ему отдыхать, лишь поставил трекер на машину ради общего спокойствия. Габриэль относился к подобному ответственно, всегда отвечал на звонки и никогда не исчезал, приходил примерно в одно время — два-три часа ночи. Засыпал со слезами на глазах у детской кроватки, ведь в пьяную голову воспоминания и чувство вины лезло активнее. Он стал полноценным совладельцем компании, и работал из дому три раза в неделю, чтобы ощущение бесполезности не преследовало его. Нико полностью поощрял и разделял его взгляд на жизнь, позволяя своему омеге не быть зависимым от выдуманных обществом обязанностей, быть отдельной личностью. — Люблю тебя, — Габриэль надевает кольцо на безымянный палец со шкатулки, ведь прятать своё семейное положение он никак не намерен, целует альфу и выбегает из дома, наспех схватив ключи с тумбы у входа. Хюлькенберг-старший и Хюлькенберг-младший лишь смотрят ему вслед, улыбаясь, и уже скучая.