неясная дрожь созвездий

Небольшой белый домик стоял на отшибе, близ скалистого берега, о который то и дело разбивались могучие волны. Его внешний вид совершенно не соответствовал званию собственности императорской семьи: он не был маленьким, но значительно уступал в размерах прочей нашей недвижимости. Стены, сплошь усыпанные мелкими трещинками, обнимал цепкий плющ, а ночной фонарь, висящий над входной дверью, по ночам с завидной частотою гас, чтобы через время загореться вновь, привлекая к себе внимание насекомых.  Чуть правее гордо возвышался старый, давно вышедший на пенсию маяк. Когда мы с бабушкой приезжали сюда вдвоем, я много времени проводил в фонарной комнате, но после того, как наши ряды пополнил Марк, для которого подняться выше уровня табуретки было тем еще испытанием, количество моих визитов сократилось вдвое.  Мне хотелось провести с ним как можно больше времени, ведь, несмотря на то что его мать, глава Дома Кьяри, была наиболее близка ко дворцу, Марк там бывал редко, и большую часть времени наше общение ограничивалось телефонными разговорами и перепиской без конца и края. Уже почти пятнадцать минут, стараниями жилистого секьюрити с пышными моржовыми усами по имени Каспиан, подпиравшего меня с другого боку, я сидел, вплотную прижавшись к маркову острому плечу. Впервые в жизни способность Каспиана заполнять все окружающее пространство своими стальными мускулами оказалась как нельзя кстати: близость с Марком, на которую я не решился бы и за сотню лет, смущала до удушающего румянца, но от одного ее осознания восторженно заходилось сердце. Наши колени соприкасались, и это в буквальном смысле сводило меня с ума. Марк выглядел нервным, с деланным интересом разглядывая то капли, стекающие по стеклу, то спину мирно посапывающей на переднем сидении бабули.  Заметив, как часто он впивается зубами в и без того изувеченные губы, я уронил голову и постарался унять приступ головокружительной эйфории. Кажется, он не находит все это волнующим, ему просто-напросто некомфортно! Что странно, ведь обычно именно он является тем, кто инициирует физический контакт.  К счастью, ехать оставалось недолго. Я понял это по усиливающемуся шуму волн и мелькающей вдалеке верхушке белого маяка.   Чувство сладостного предвкушения, томящееся в груди со вчерашнего вечера, начало усиливаться. Летние каникулы в Академии продолжались уже довольно долго, но бабушка была жутко занята, улаживая проблемы, возникшие в связи с протестами квиллитов на границах Талиса. Николь все брюзжала, что они не достойны участвовать в переговорах с членами Совета, однако бабуля настояла на мирном урегулировании конфликта. Во-первых, квиллиты — милейшие создания и на протяжении многих лет успешно сотрудничали с Империей, поставляя фрукты, овощи и древесину в обмен на технологии. Мягкость и сострадание, кажется, вшиты в их генетический код, поэтому проявлять жестокость по отношению к кому-то вроде этих добряков было бы по меньшей мере бесчеловечно. Во-вторых, отказ от поставок мог серьезно сказаться на экономике Империи. Николь была отнюдь не дурой и все это понимала, но то ли не хотела выходить из образа чокнутой, то ли не решалась рушить теплые отношения  с Домом Ирвин, возглавляющим Министерство торговли, которое успешно проигнорировало нарушение договора о несанкционированной вырубке деревьев в той части Талиса, которая ей не подлежит. До заключения перемирия с квиллитами я не переставая думал о том, насколько отвратительным человеком является моя мать, и какова вероятность того, что бабуля не захочет объявлять ее наследницей престола, когда придет время. От одной только мысли об этом мне начинало тошнить.  Впрочем, сейчас я не испытывал ничего кроме облегчения: мы наконец-то выбрались из Ксарда, поручив управление государством Совету. В связи с этим, конечно, стоило бы поволноваться, потому что его представители не вызывали у меня ни капли доверия еще с тех пор, как я впервые увидел неестественно бледную дочь Кассандры Вайль, главы Дома Усердия, шарахающуюся от собственной семьи как от чумных и Марка, выблевывающего внутренности в унитаз из-за новости о возвращении брата.  Но я просто не мог заставить себя думать о плохом в такой момент, и от перевозбуждения даже пару раз хрустнул пальцами.  Марк резко обернулся и накрыл мою ладонь своей. У него была точно такая же привычка, но меня он постоянно одергивал. Я покраснел. В гробовой тишине мы добрались до домика.  Погода стояла пасмурная, но дождь моросить перестал. Волны с неистовой силой бились о скалы, покрытые тиной. Стоило мне выйти из машины, как в лицо тут же ударил сумасшедший порыв ветра. Проморгавшись, я заметил, что Марк уже сидит на корточках неподалеку и фотографирует влажную отросшую траву. Над старым, обклеенным смешными стикерами фотоаппаратом, он трясся с того момента, как впервые взял в руки.  — Лу! Иди сюда! - изо всех сил, так, чтобы ветер не смог заглушить его, заорал он.  Я засеменил в его строну, краем глаза подмечая, как Каспиан, неуклюже выкатившись наружу, складывает руки на широкой груди и принимается с явным недовольством пялиться на багажник, наполненный поклажей — двумя огромными чемоданами бабули (свой рюкзак я предусмотрительно держал при себе). Рядом мгновенно материализовался вечно жизнерадостный Оливер: по профессии — телохранитель, по призванию — водитель, а на время этой поездки — все и сразу.  Он отличался от Каспиана разве что отсутствием усов — сказывалось кровное родство. Я понадеялся, что участие брата поможет ненадолго разгладить  залегшую между бровей Каспиана морщину.  — Можно мне тебя сфотографировать? — окликнул Марк, поправляя сползающую с плеча сумку. Я вздрогнул и попытался улыбнуться. Кажется, вышло так себе. Неприязнь к фотографиям зародилась у меня еще в детстве, когда Николь с чувством глубокого пренебрежения отметила, как глупо я выгляжу на общем семейном снимке. В ее словах было полно яда, но не капли лжи: на мои большие щеки, широкие бедра и совершенно дурацкое выражение лица было решительно невозможно смотреть. Однако мне всегда казалось, что если бы она тогда промолчала, каждый из этих недостатков не отзывался бы во мне такой невыносимой дрожью.  — Я выгляжу не очень хорошо. Думаю, мне стоит немного причесаться и..  — А я думаю, что ты прекрасен, - заявил Марк, решительно взмахнув фотоаппаратом.  Он выглядел жутко серьезным ровно до тех пор, пока очередной порыв ветра не растрепал окончательно его и без того неаккуратный хвост. Прядь крашенных волос попала прямо в приоткрытый рот, Марк дернулся и начал с раздражением отплевываться от нее.  Я расхохотался.  — Эй! - возмутился он, теряя равновесие. — Прекрати смеяться!  Надолго его не хватило. Марк завалился на спину, изо всех сжимая драгоценный фотоаппарат, прыснул и закричал:  — Обожаю это место! — Я тоже, - одними губами прошептал я, глядя на его широченную улыбку.  Во дворце я всегда чувствовал себя лишним. Мне ужасно хотелось вписаться, стать образцовым представителем династии, угодить Николь. Но я, по всей видимости, оказался тем самым «уродом», без которого не обходится ни одна семья. Лишь в этом крохотном домике, стоявшем, как мне нравилось представлять, на краю света, я переставал быть разочарованием и становился просто Лукой.  Марк, старчески кряхтя, поднялся на ноги и предпринял жалкую попытку отряхнуться от налипшего на джинсы, свитер и сумку сора. Это не помогло — грязь только сильнее размазалась по ткани. Я охнул, но Марк торопливо отмахнулся: мол, все в порядке.  — Тебе ведь нравится эта кофта, - пробормотал я, раздосадовано качая головой. — Вдруг не отстирается.  — Я бы скорбел вместе с тобой, если бы запачкал дорогущую, подаренную госпожой Кьяри блузку с отвратительными рюшами, за порчу которой она готова перегрызть мне глотку. Все-таки обидно лишиться головы, не дожив и до восемнадцати! А это ерунда, куплю новый.  Погнали!  — Фотографироваться не будем? - с надеждой уточнил я, одновременно поглядывая на свитер и представляя Марка в блузке с рюшами.  — Не будем, Лу. Я просто предложил, тебе не обязательно соглашаться. Но если захочешь - не молчи. Я никогда не упущу возможность заснять такого красавичка.  Я покраснел, стукнул его по плечу и рванул к калитке, то и дело поскальзываясь на мокрой траве. Марк с хохотом побежал следом.  Входная дверь захлопнулась, и мы оказались в полной тишине. Марк сразу принялся развязывать шнурки разрисованных им же кед. Я шумно втянул воздух: здесь даже пахло как-то по-особенному. Сердце вдруг застучало сильно-сильно. Я почувствовал, как закололо кончики пальцев. Рюкзак скатился с плеча.  — Я ужасно хочу есть, - протянул Марк. — Пойдем на кухню?  — А? Да, идем, - промямлил я, выходя из оцепенения. — Только сначала поставим стирку.  — Лука? - голос Марка едва уловимо дрогнул. Он подошел со спины и осторожно притянул меня к себе. — Ты в порядке? Выглядишь странно.  — Да, в порядке. Просто по приезде возникло ощущение, будто я вынырнул из ледяной воды: все еще холодно, но невыносимо приятно оттого, что наконец можно вдохнуть полной грудью.  — О, - понимающе выдохнул Марк. — Да. Он на секунду замолчал, а потом продолжил, но уже гораздо тише:  — Я могу выныривать и дышать только благодаря тебе.  От волнения я издал странный, нечленораздельный  звук и отскочил в сторону. Марк бросил на меня растерянный взгляд.  — Ты хотел есть? Идем! - я прозвучал чересчур бодро. Мне тут же сделалось  стыдно.   Я стащил ботинки, подхватил рюкзак, и поспешил ретироваться в сторону кухни. Она была совсем небольшой. Широкий дубовый стол, за которым обнаружилась бабуля, занимал практически все свободное место.  Вбежавший следом Марк при виде нее оцепенел. Он, в отличие от меня, видел в ней вовсе не бабушку, а Императрицу Эстеллии, и как бы сильно я не старался убедить его в том, что не стоит так нервничать, он все равно едва держался, чтобы не начать отбивать поклоны: не так уж легко отделаться от привитой в раннем детстве привычки.  — Ваше Величество, давайте я заварю чай? - проблеял Марк. — Рейна. Ты можешь звать меня Рейна, пока мы здесь, дорогой, - бабушка улыбнулась своей фирменной улыбкой, завидев которую, окружающие обычно становились неожиданно расслабленными и уступчивыми. Все, кроме Марка, очевидно.  — Да, конечно, Рейна, — он потупил взгляд. — Что насчет чая?  Бабушка покачала головой.  — Я справлюсь. И поесть приготовлю сама. Если только Оливер не бросится мне помогать, когда придет. Вы с Лукой пока можете отдохнуть в его комнате.  Ах, это. Домик обладал одним жирным преимуществом: он не был рассчитан на большое количество жильцов, поэтому Марку приходилось спать в «моей комнате», под которой подразумевалась мансарда. Конечно, это было страшно неловко, но того стоило.  Я подошел к термопакетам, стоящим у холодильника, и достал из одного из них сэндвич с курицей.  — Я возьму его с собой ? Марк сильно проголодался, - уточнил я, поглядывая на бабушку.  — Эй! - прикрикнул тот, стремительно краснея.  — Конечно, милый. Ты подождешь обеда?  — Да, - я уверенно кивнул и, сжав марков рукав, потянул его в сторону ванной.  — Лука! - вдруг окликнула бабушка.  — Прости, я больше не выдержу ни секунды рядом с ней. Догоняй! - быстро шепнул Марк и рванул вон из кухни.  — Тебя ждет стиральная машинка! - прикрикнул я, возвращаясь обратно к столу. — Послушай, я уделяла тебе слишком мало времени, - медленно проговорила бабушка. — И очень надеюсь исправить допущенные ошибки сейчас.  Я тяжело сглотнул. Очевидно, она говорила о моем расстройстве и прочих…неудобствах, которые я доставлял семье. Чувство вины за молчание о недавном срыве разъедало меня изнутри вот уже несколько недель. Я понимал, что обязан признаться, но от одной только мысли об этом мне становилось физически плохо. Бабушка была той, кто позволил мне получить помощь. Бабушка поддерживала меня, несмотря ни на что. А я подвел ее. Снова.  — Если в ближайшие дни что-то пойдет не так, - продолжила она. — Знай, что ты всегда можешь…  — Да, конечно, - кивнул я, обрывая ее на полуслове.  Бабушка вздохнула, покачав головой.  — Это все, что я хотела сказать. Теперь иди и передай молодому господину Кьяри, что ему пора заканчивать паниковать при виде меня.  Я хихикнул, с удовлетворением подметив, что она подчеркнуто называет Марка «молодым господином». Мне было невыносимо приятно оттого, что она приняла его вот так просто.  — Обязательно передам.  В последний раз окинув взглядом ее румяное, покрытое морщинками лицо, я медленно побрел в сторону ванной, но Марка там не обнаружил. Видимо, он все-таки сбежал в спальню. Лестница, ведущая на второй этаж, показалась мне невероятно длинной. Прошла целая вечность, прежде чем я наконец добрался до крышки, служащей входной дверью.  Расположившись на прямоугольном сером коврике, Марк методично перекладывал свои вещи из сумки на выделенную ему половину широких, прикрученных почти у самого пола полок. Рот его был в крошках. Неподалеку валялись пустая упаковка из-под сэндвича.  Когда я подошел ближе, Марк резко обернулся и, мазнув рукой по перепачканным губам, заулыбался.  — Быстро ты! О чем говорили?  — Да так, ни о чем. Это никак не может быть важнее того, что ты умудрился съесть целый сэндвич за несколько минут, - отшутился я, стараясь выглядеть как можно более бесстрастным, но в итоге не выдержал и затеребил краешек банта, повязанного под воротником светло-голубой рубашки.  Марк поджал губы.  — Я волнуюсь, Лу. Ты сорвался недавно, помнишь?  Я поморщился. Марк поднял руки в примирительном жесте.  — Знаю, знаю, тебе не нравится, когда я касаюсь этой темы, но что еще мне останется? Обещай, что не будешь ничего держать в себе и расскажешь о случившемся психотерапевту. Пожалуйста.  Я слабо улыбнулся, вспомнив о Чарли. Меня раздражали его привычка растягивать гласные и скрежет, издаваемый наконечником ручки,  который он откручивал и прикручивал обратно едва ли не весь сеанс, но в целом времяпрепровождение с ним не угнетало. В Чарли присутствовали свойственные молодым специалистам перфекционизм и искреннее стремление помочь, так что наша совместная работа приносила определенные плоды. Но этого, как выяснилось, было недостаточно. Я представил, как в огромных глазах Чарли, казавшихся еще больше благодаря толстым диоптриям очков, разливается сожаление, и вздрогнул.  — Он будет разочарован во мне, если узнает.  — Что? - нахмурился Марк. — Он врач. Он не может разочаровываться в пациентах.  — Наверное, - промямлил я. — Но мне все равно будет тяжело признаться.  — Даже если я отправлю тебе весь свой запас картинок с котятами? - с надеждой протянул Марк.  Я тяжело вздохнул.  — Я не буду скрывать ничего от тебя и бабули, продолжу следовать рекомендациям и проходить терапию. Все будет в порядке, правда. Давай лучше поговорим о тебе. Ты ни разу за прошедшую неделю не рассказал мне, как дела. Мы обсуждали исключительно меня, и это немного раздражало. Что-то не так?  — О, - Марк стушевался. — Ничего серьезного. Я был немного не в настроении из-за… впрочем, это не так уж и важно. Сейчас все нормально. Да, определенно нормально.  — Ага, как же! - возмутился я. — Помнишь, ты говорил мне, что мои чувства важны? Так вот, твои важны столь же сильно! Я волнуюсь, Марк, и хочу быть рядом, когда тебе плохо. Но ты не даешь мне и шанса! Перестань твердить о том, что нельзя замалчивать боль, если сам ровно так и поступаешь!  Глаза Марка испуганно забегали.  — Извини.  — Нет, - стушевался я, мысленно влепив себе затрещину. Нельзя было так расходиться. — Это ты извини. Просто меня раздражает, что я ничем не могу помочь из-за твоего упрямства. Конечно, ты имеешь право не делиться со мной многими вещами, но знай, что я всегда готов выслушать.  — Конечно, Лу. Я ведь не лгал тогда, в коридоре. Я действительно могу дышать только благодаря тебе.  — Перестань, - пробормотал  я, опускаясь на корточки рядом с ним. — Ты делаешь для меня не меньше.  Какое-то время мы провели в давящей на мозг тишине. В конце концов я не выдержал — мои шепот на удивление резко рассек внезапно потяжелевший воздух:    — Ты не забыл взять пластыри? А тейпы?  — Нет, - прошептал Марк в ответ. — А почему мы разговариваем шепотом?  — Не знаю, - рассмеялся я.  Марк хмыкнул.  — Я взял не только их. У меня с собой много комиксов, тетрис, настольная игра, а еще краска для волос. Мне нужно обновить цвет.  — Давай! - энергично закивал я, стараясь не думать о том, как все это уместилось в его сумке. Мне нечасто выдавалось помогать Марку с окрашиванием, поэтому я лелеял каждое воспоминание о подозрительно мягких после такого количества нанесенной на них краски волосах и о растянутом, едва прикрывающим выступающие ключицы вороте одолженной мною футболки.  — Может, мы и тебя покрасим?  — Что? Нет! - воскликнул я, отодвигаясь к своему напольному матрасу. — Мне не пойдет!  — Почему это? Тебе все идет, Лу!  Марк встал на четвереньки и пополз на меня со страшным выражением лица. Я сглотнул.  — Эй! Даже не думай! Я буду кричать!  Он растянул губы в хитрой ухмылке и рванулся вперед.  Я упал на матрас, лежавший прямо за спиной, а Марк, расставив руки по обе стороны от меня, навис сверху. — Мы близко, - констатировал он.  — Конечно, - я запнулся. — Мы ведь потеряли равновесие и упали. Вдвоем. И поэтому мы близко. Это естественно.  Страшно представить, с каким идиотским выражением лица я нес весь этот бред.  Марк, изо всех сил старающийся сдержаться, все же прыснул:  — Ты прав!  Густо покраснев, я осторожно отпихнул его в сторону.  — Лука, - начал было Марк, но я резко прервал его.  — Что касается волос: не думаю, что красить меня — хорошая идея. Разве что несколько прядей.  — Правда? - просиял он, вскакивая на ноги. — Круто! Обещаю, выйдет практически незаметно! И у нас будет почти что парной окрашивание!  — Парное? -  прошептал я.  Бабочки в животе встрепенулись и замерли в молчаливом ожидании.  Радостно кивнув, Марк вернулся к распаковке вещей. Я последовал его примеру. У меня с собой было не так уж и много: еще один комплект одежды, пижама, средства личной гигиены, плюшевый зайчик, который был чем-то вроде моего талисмана, книжка о звездах, портативный проектор, наушники и все необходимые провода.  Тяжелые капли красной краски обрушивались на гудящий рой  беспокойных мыслей. В конце концов, я не мог думать ни о чем, кроме ярких всполохов, отражающихся на моих белесых волосах. Эта фантазия увлекла меня так сильно, что я просто замер, тупо уставившись в стену.  — Так вот как выглядит сахарная кома, - задумчиво протянул Марк, отвлекшись от насвистывания одной из тех дурацких заедающих мелодий, разрабатываемых специально для рекламы зубных паст или йогуртов.  Я поморщился: неприятно, когда тебя вот так запросто выдергивают из бурного потока фантазий о скрытом окрашивании.  — Какая еще кома?  — Все из-за этой неприлично слащавой книжки! У меня от пары предложений зубы свело, а ты читал ее практически всю дорогу! До тех пор, пока не оказался прижат к тебе.  — Это потрясающая книга с отлично прописанной любовной линией. Я не виноват, что тебя привлекают только выпущенные кишки и перестрелки.  Марк ахнул.  — Ты хочешь сказать, что истории, от которых слипается задница, могут оцениваться выше, чем высококлассные психологические триллеры с невероятными сюжетными поворотами?  — Хочу, - с вызовом заявил я. — И что еще за «задница», а, молодой господин? Следите за словами!  Марк отбросил свой милый полосатый пледик, вскочил на ноги, и, сложившись пополам, протянул мне раскрытую ладонь. Я нерешительно вложил в нее кончики пальцев, и тотчас оказался утянут в безумный танец. — Ах, дорогой, - воскликнул Марк, вальсируя по комнате так быстро, что я едва успевал переставлять ноги. — Ты просто прекрасен! Я до беспамятства влюблен! Как жаль, что мой эмоциональный диапазон не больше, чем у зубочистки, поэтому я осознаю это только к концу истории, предварительно разбив твое сердце собственным безразличием.  Конечно, он просто дурачился, и даже непроходимый идиот смог бы без особого труда различить скользящую в его голосе фальшь, но мое сердце все равно болезненно сжалось.  Бабочки словно по команде вспорхнули и  принялись с неистовой силой биться о грудную клетку. Я едва мог дышать. — Никакого развития сюжета! Только тщетные попытки затушить мое пылающее, израненное темным прошлым сердце! - продолжал Марк с придыханием.  По правде говоря, львиная доля населяющих мою комнату книг действительно была не больше, чем макулатурой, обмакнутой в единорожьи сопли. Раскритикуй ее кто угодно, за исключением Марка, я бы не посмел возразить. Но он — другое дело. Он — владелец корпораций, флорист, босс мафии, король школы и бравый рыцарь. Он тот, чье лицо я представлял при каждом упоминании главного героя. Вот поэтому слышать язвительные комментарии Марка  было слегка обидно и до невозможности стыдно.  — Это не смешно, - буркнул я.  Он вдруг замедлился, скользнул рукой вниз по спине и притянул меня к себе с лисьей ухмылкой.  — Конечно не смешно! Это называется «отлично прописанная любовная линия»!  — Иди ты, - пробормотал я, выпутываясь из его хватки.  Губы Марка сжались в тонкую полоску, а он сам словно уменьшился в несколько раз, принимая вид провинившегося щенка.  — Извини, я не хотел тебя расстроить. Это всего лишь шутка! Мне нравится все, что нравится тебе.  Я нарочито громко фыркнул и принялся загибать пальцы:  — Ты терпеть не можешь лимонные дольки, цитологию, ранние подъемы, однотонные футболки, короткометражки, яблочные пироги… — Я понял!  Считай, что любовные романы — исключение.  Я метнул в его сторону недоверчивый взгляд. Марк поморщился.  Бесшумно ступая по ковру, он подкрался ближе и уронил голову мне на плечо. Рубашка была совсем тонкой, поэтому кожу моментально обожгло горячим дыханием.  — Пожалуйста, не злись.  Мне вдруг стало стыдно. Я тоже беззлобно хихикал при упоминании кровавого месива разворачивающегося на страницах его любимых книг. Марк имел полное право немного подшутить над моими бульварными романами. Он ведь не виноват в том, что я занимаюсь такими извращениями.  — Все нормально.  — Правда?  — Правда, - хмыкнул я и несмело коснулся его бледной щеки.  Марк, словно разомлевший от хозяйской ласки кот, потерся ею о мою стремительно потеющую ладонь. Его длинные ресницы, не отливающие красной тушью только в дни официальных приемов, едва заметно подрагивали, а в зеленых глазах плясали, перескакивая с одного деревца на другое, озорные искорки.  Эта минута могла бы стать последней в моей жизни, если бы с улицы не раздался мощный, слышный даже сквозь закрытые створки раскат грома. Кажется, ветер пригнал грозовые тучи.  Марк вздрогнул. Он относился к той категории людей, которые искренне верили, что если молния и ударит, то непременно по ним. Всякий раз он с поразительной скоростью освобождал все близлежащие розетки и прятал телефон под матрас.   Я долго пытался понять, чем вызвана его паранойя, но Марк демонстративно избегал любых расспросов на эту тему.  — С-слышал? - спросил он, заикаясь.  — Слышал, - вздохнул я, оборачиваясь к окну.  На секунду меня ослепила яркая вспышка, за которой последовал мощный грохот.  Марк схватил меня за плечо и стиснул его так сильно, что я вскрикнул от боли. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.  Я нахмурился. Если в предыдущие разы Марк лишь нервно закусывал губу, то сейчас его буквально трясло от ужаса. На секунду я замешкался. Марк уже несколько раз помогал мне купировать панические атаки, а мой личный опыт ограничивался изучением теории. Что ж, кажется настало время применить ее на практике.  Зажмурившись, я мысленно отвесил себе отрезвляющую пощечину и, собрав всю волю в кулак, отчеканил:  — Посмотри на меня. Марк поднял голову с таким трудом, будто она весила целую тонну.  — Молодец, - ласково протянул я, отстраняясь. — С тобой такое уже случалось?  Он коротко кивнул.  У Марка случались панические атаки?  — Сейчас мы немного подышим, и все будет в порядке, — я крепко стиснул его трясущуюся руку, прижал ее к своей груди, подальше от бешено колотящегося сердца, и задышал, как завещал Чарли. — Чувствуешь? Сможешь повторить?  Марк отрицательно замотал головой. Его широко распахнутые глаза налились слезами.  — Ну же, солнышко, - прозвище сорвалось с языка быстрее, чем я успел сообразить, что вообще собираюсь сказать. — Все хорошо. Ты справишься, слышишь?  Его и без того прерывистое дыхание участилось, а губы приобрели нездоровый оттенок.  Перепугавшись, я схватил Марка за подбородок и заявил тоном, не терпящим никаких возражений:  — Мы должны дышать.  И мы задышали. Сначала Марк то и дело сбивался с ритма, свободной рукой хватаясь за ворот свитера, но когда дело дошло до счета «1-2-3-4», начал стремительно обмякать. Я подхватил его, взмокшего, отчаянно борющегося с отголосками былого тремора, и помог опуститься на матрас.  Не успел я присесть следом, как вдруг комнату заполнили звуки настоящей небесной канонады. Марк издал тихий стон, рухнул на бок и заплакал.  Я оцепенел. Он не был кремнем, скорее наоборот — заполнял собой все свободное пространство. Когда Марк улыбался, дышать становилось легче, а когда злился, вокруг словно сгущались тучи. Он излучал целый спектр эмоций, и каждая из них была сведена к максимуму. Единственное, чего Марк никогда себе не позволял — плач. Его голос мог дрожать и срываться, но мне ни разу не приходилось успокаивать его так же, как это делал он. Видеть Марка плачущим был странно. Даже жутко.  Тяжело сглотнув, я подобрал валяющийся на полу пледик, нашарил на полке наушники и острожно коснулся его плеча.  — Один здесь отдыхаешь?  Марк шмыгнул носом, едва заметно улыбнувшись.  — Помнишь, недавно ты отправил мне песню, чтобы успокоить? - спросил я, пристраиваясь рядом. — Теперь моя очередь. Иди-ка сюда.  Марк, безостановочно всхлипывая и полируя лицо рукавами, перекатился на другой бок, прямо ко мне под руку. Я решил, что начну паниковать по этому поводу чуть попозже, когда все уляжется, и протянул ему наушники.  Долго выбирать песню не пришлось, ведь его музыкальные предпочтения — а точнее их полное отсутствие — были мне хорошо известны.  — Можешь помочь вставить их? - жалобно проскулил Марк. Он бесконтрольно трясся и никак не мог попасть точно в ухо.  — Конечно.  Я прижал его ближе: одной рукой коснулся спины, а другую положил поверх подрагивающей ладони и направил ее в нужную сторону. Марк с облегчением уткнулся носом в мое плечо.  — Не вздумай запачкать рубашку соплями!  — Отстань.  Я с улыбкой наблюдал за тем, как он всеми силами старается держать глаза открытыми, и как в конце концов сдается, сгибаясь под тяжестью налившего веки свинца.  Марк лежал совсем рядом, изредка вздрагивая. Он выглядел совершенно очаровательно — меня так и подмывало дотянуться до телефона и сфотографировать. Только вот он остался слишком далеко, а рисковать мне не хотелось.  Вселенная сжалась до размеров этой комнаты, и все что сейчас имело хоть какое-то значение — это Марк, его запах и горячее сбивчивое дыхание.